Читать книгу "Искупление"

Глава 6
Лавиния

Мерный писк кардиоаппарата в палате Энцо стал саундтреком этой ночи. Его давно прооперировали, и сейчас все в полном порядке. Он даже успел прийти в себя и придушить Дарио.

Энцо потерял сознание сразу после того, как вырвал трахею Торну. Возможно, теперь он будет спать спокойнее, зная, что человек, погубивший нашу семью, не купается в лучах славы. Я провела пальцем по морщинке на лбу брата, чтобы он перестал хмуриться хотя бы во сне.

– Спасибо, fratello, – я прикрыла веки и отбросила все щиты, которыми обычно оборонялась. – Может быть, редко говорю это, но я так сильно люблю тебя. Это странно для… ну, таких семей, как мы. Наверное. Я не знаю, способны ли мы на чистую искреннюю любовь, если купаемся в крови?

Но я любила. Я любила свою семью с силой, способной стереть города с лица земли.

– Помнишь, когда мне было девять, ты учил меня держать нож? Не думаю, что мама одобрила бы это, но в этом и суть… ее уже не было в живых. Нам пришлось рано повзрослеть, чтобы выжить, но ты все равно старался сохранить детство во всем, что окружало меня. Именно поэтому у меня был нож с Hello Kitty.

Я не сразу поняла, что горячая слеза скользнула по щеке. Понятия не имею, почему плакала, если жизни Энцо ничего не угрожало. Видимо, адреналин впервые ослабил хватку с того момента, как началась перестрелка. Только сейчас я по-настоящему осознала, что мой брат мог умереть.

Когда Энцо много лет назад спас меня от первого приступа астмы, мы договорились, что он не может умереть первым, иначе я задохнусь.

Сегодня впервые меня спас не он, и это ощущалось как потеря. Но Энцо не может ходить за мной по пятам до конца моих дней. У него есть своя семья и женщина, за которую он отдаст половину, а то и все свое сердце.

– Ты всегда был моим воздухом, fratello, – тихо продолжила я, не слыша собственного голоса из-за громкого писка пульса на приборах. Я сжала его ладонь. – Не смей умирать раньше меня, ясно? – я знала, что он не умрет (по крайней мере, не сегодня), но все равно сказала это. – Я не умею быть старшей. Я вообще плохо умею быть без тебя, но я научусь, чтобы каждый из нас смог быть счастливым.

В палате было тихо. Только писк аппарата и далекие шаги медсестер за дверью. Я опустила голову на край кровати, уткнувшись лбом в его руку. Запах больничного антисептика смешивался с его привычным парфюмом, который все еще держался на коже.

Его татуированные пальцы крепко сжали мою ладонь, но засранец не открыл глаза, продолжая дремать. Или делать вид.

– Ты прекрасно справляешься без меня, Лав, – раздался сонный, но уверенный голос. – Даже если ведешь себя как сумасшедшая дурочка, – добавил он тихо.

Я хихикнула и как можно больнее ущипнула его за бок. Он что-то сонно проворчал, погрузившись обратно в сон. Я уже собиралась немного подремать, как услышала около двери тихие шаги. Бьянка входила в палату так, будто в ней находился динамит.

– Прости, – прошептала она, – я не хотела будить тебя.

– Я не спала, – потянулась и встала. – Хорошо, что ты вернулась, потому что я не собираюсь торчать на этом неудобном кресле, пока мой брат лежит на удобной кровати и, очевидно, не собирается умирать.

Бьянка перехватила мое запястье перед тем, как я чуть не вылетела из палаты. Ее темно-зеленые глаза изучали меня долго и внимательно, а затем хрупкие руки, обладающие неимоверной силой, заключили меня в объятия.

Я замерла, боясь даже вдохнуть. Это был не первый раз, когда Бьянка обнимала меня, но мне все еще требовалось время, чтобы не огрызнуться. Скажем так… наше общение основывалось на тропе «от ненависти до любви».

Бьянка все еще не собиралась отпускать меня, поэтому пришлось медленно поднять руки и ответить на объятие. Ладно, может быть, не пришлось. Может быть, я хотела этого.

Неосознанный вздох облегчения покинул легкие, когда мы обе расслабились и просто стали друг для друга островком безопасности.

– Это была страшная ночь, Лав, – прошептала она. – Переживать – это нормально. Не убегай и побудь с нами.

– Я не переживаю, – моментально ответила я.

– Хорошо, – кивнула моя новоиспеченная подружка, и я ощутила ее подбородок на своем плече. – Просто немножко тревожишься и грызешь заусенец. Кстати, ты в курсе, что если неправильно оторвать эту дрянь, то тебе ампутируют руку?

Я оттолкнула ее с хриплым смешком и показала средний палец.

– Я ухожу.

– Нонна с Дарио еще где-то в коридоре, найди их. Я не хочу, чтобы ты была одна.

Бьянка бросила эту фразу, пока наводила порядок в палате, и даже не посмотрела на меня. Однако я чувствовала, что эти слова полны заботы и внимания. Не знаю как именно, но этой женщине удавалось найти ко мне подход.

– Эй, Би, – окликнула я ее, открыв дверь палаты. Она оглянулась и сдула темную прядь с лица. – Я рада, что ты Делла Морте.

После этого я убежала так быстро, как только могли нести мои голые ступни. Туфли, очевидно, стали последней вещью, о которой я заботилась после окончания этого кровавого вечера.

Я прошлась по холодному кафельному полу в коридоре и вдохнула едкий аромат антисептика. Около регистратуры слышался тихий глубокий смех, который я знала с того момента, как нас перевезли в Италию, и парень с выпавшим молочным зубом сообщил, что он будущий Аль Капоне.

– Дарио, оставь бедную девушку в покое, – я схватила его за ухо и оттащила от стойки, за которой сидела покрасневшая от смущения медсестра. – Нарушительница веселья, – проворчал он и ловко вырвался из моей хватки. Он поправил рубашку, модные часы и подмигнул своей жертве. – Минутку, синьорина.

Я зевнула и устало провела по лицу.

– Она знает, что меньше суток назад ты убил на ужине пару человек?

– Да, я сообщил ей об этом, когда добивался минета в процедурной, – без промедления ответил он. – Я сказал, что мне срочно требуется осмотр после ранения.

– Стесняюсь спросить, куда ты ранен?

Дарио поиграл бровями, вернулся к своей жертве, лениво оперся локтем на стойку и непонятно откуда вытащил розу, как какой-то фокусник.

– Для самой красивой женщины, давшей клятву мужчине, который ее не заслужил.

– Кому?

– Гиппократу, cara.

Дарио был дураком высочайшего уровня, но отрицать его глупое очарование – все равно что доказывать, что земля плоская.

Я устало потерла виски и осмотрелась по сторонам, выискивая Нонну. Заметила ее в самом конце длинного коридора, где она разговаривала с какой-то дамой преклонного возраста, пока позади нее охранник держал ее шляпку и зонтик.

Октавия Делла Морте была в том возрасте, когда большинство уже сидят в кресле-качалке, но ее осанка и фигура, облаченная в лучшие ткани Европы, могли составить конкуренцию молодым девушкам. А об остром уме я вообще, пожалуй, промолчу. В этом нужно убеждаться лично.

Я решила выйти подышать на улицу, чтобы взбодриться, а потом уговорить Нонну отправиться домой. В этот час ей уже пора наслаждаться сновидениями, где, как она рассказывает, за ней ухаживают горячие итальянцы.

Стеклянные двери больницы бесшумно разъехались, и меня встретил прохладный утренний воздух Чикаго. Он пах мокрым асфальтом и утренней росой, осевшей в ближайших клумбах.

Рассвет уже начинал подниматься над горизонтом. Вдалеке небо над озером Мичиган медленно перетекало из густого индиго в бледно-розовые и золотистые разводы. Первые лучи скользили по стеклянным небоскребам, заставляя их вспыхивать, словно холодные драгоценные камни. Вдали силуэты зданий еще купались в легкой темной дымке, а где-то на набережной уже слышался ранний гул машин. Чикаго просыпался медленно и неохотно, словно каждый житель все еще исповедовал свои грехи, совершенные под покровом ночи.

Я сделала несколько шагов босыми ступнями по холодному асфальту и остановилась, позволяя ветру трепать волосы. Все тело ныло. Мышцы, которые еще несколько часов назад работали на пределе, теперь отзывались тупой болью. Легкие все еще ощущались тяжелыми, как после долгого забега.

Прикрыв глаза, я просто медленно дышала. Кожа постепенно нагревалась, и поначалу я подумала, что это проснувшееся солнце. Однако обладатель этого взгляда скорее был похож на далекую темную планету, что вращается на самой окраине системы: невидимую, но обладающую такой силой притяжения, что даже свет рядом с ней искажается.

Я медленно повернула голову.

У самого края парковки, привалившись к черному мотоциклу, стоял Ахиллес. Утренний свет едва касался его фигуры, оставляя половину лица в тени, где даже рассвет не решался полностью осветить его.

Я не ожидала увидеть его здесь, поэтому слегка оступилась и зашипела, наткнувшись ступней на какую-то колючку на дороге.

Ахилл плавно оттолкнулся от мотоцикла и шагнул ко мне. Его движения, несмотря на огромный рост и телосложение, обладали странной грациозностью, что говорило о годах обучения боевым искусствам. Если бы я не смотрела на него, то даже не услышала бы, как он приблизился ко мне.

Не сказав ни слова, Ахиллес приподнял руку, и я увидела, как он удерживает лишь за одни ремешки мои туфли. Меня сложно было лишить дара речи, но, кажется, сегодня случилась именно эта редкая неприятность.

Я смотрела, как утренний свет скользит по шраму, пересекающему половину лица Ахиллеса. Как спокойно он стоит, будто имеет полное право быть здесь, когда моя семья подверглась удару, и держать мои чертовы туфли. Воздух между нами стал плотнее и тяжелее, даже рассвет Чикаго на мгновение решил все еще понежиться в объятиях ночи.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как холод асфальта пробирается сквозь ступни, а по коже бегут мурашки, и на этот раз причина вовсе не в бодрящем ветре. Ахиллес, видимо, обладал словарным запасом малыша, поэтому не собирался начинать диалог.

– Ты всегда воруешь чужие туфли? Знаешь, если они тебе так понравились, ты бы мог просто сказать.

Я нападала первая, потому что это всегда получалось у меня лучше всего. Ахиллес опустил взгляд вниз, где его огромные ноги в грубых ботинках смотрелись гигантскими рядом с моими ступнями.

– Не думаю, что это мой размер.

Он сказал это таким тоном, что у меня внутри все завибрировало. В этом не должно было быть никакого подтекста, кроме чертова размера обуви, но он был. И по тому, с каким выражением лица Ахиллес вновь посмотрел на меня, мы оба понимали, что он так и ждет, когда я ляпну какую-нибудь пошлую чушь.

– Говорят, размер обуви соответствует размеру члена.

Именно это я и сделала. Говорю же, дар речи редко покидал меня и чаще всего становился проклятием.

– Не верь сплетням, agapi mou. Проверяй сама.

Я приподняла бровь, стараясь удержать равнодушие, хотя голос все равно вышел чуть хрипловатым:

– В любом случае, жаль, что туфли тебе не пошли, на тебе бы смотрелись… интересно. И на этом каблуке можно бегать, так что ты без проблем догнал бы всех своих жертв, – я изобразила рукой пистолет и издала звук «пиу-пау».

Уголок его рта едва заметно дрогнул. Он сопротивлялся веселью, как смертельной болезни.

Ахиллес сделал еще один шаг. Теперь между нами оставалось слишком мало воздуха. Я чувствовала тепло его тела сквозь утреннюю прохладу и слышала, как ровно он дышит.

Ахилл протянул мне туфли, но не сразу отдал. Просто держал их на уровне моих рук, заставляя либо взять, либо продолжать стоять перед ним босиком, уязвимой и разбитой после этой ночи.

– Почему ты на самом деле здесь? – тихо спросила я, наконец забирая туфли. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Электричество обвило мое запястье и поднялось вверх по венам, достигнув сердца. Дыхание перехватило, как от самого сильного удара током, заставив на мгновение подумать, что мне потребуется ингалятор.

Я ненавидела этого мужчину и то, как мое глупое тело реагирует на него.

Ахилл не ответил сразу, а просто посмотрел сверху вниз. В его взгляде отразился рассвет Чикаго. Впервые в его глазу не было темноты, а лишь золотистые лучи солнца.

– Чтобы убедиться, что ты дышишь, – его голос отозвался в моей груди низким эхом.

– Это не твоя обязанность.

Он как-то задумчиво кивнул и потер заросший щетиной подбородок.

– Да, кажется, это мое искупление.

С этими словами он резко развернулся, запрыгнул на мотоцикл и умчался, как Призрачный гонщик. Рычащий звук двигателя был мне слишком знаком.

Я стояла и обдумывала смысл сказанных слов. Искупить свои грехи Ахиллес Аргирес мог только в чистилище. Значит ли это, что брак со мной был для него демоверсией ада?

Глава 7
Ахиллес

Забор высотой в три метра, наверняка, должен сдержать федералов, когда они решат схватить нас за яйца. Видимо, так думал отец, раз до сих пор прятался в своем особняке, как затворник.

Я оперся ногами по обе стороны от мотоцикла и стал ждать, пока тяжелые ворота откроются с грохотом, способным разбудить мертвых.

Самым лучшим решением в моей жизни стало съехать отсюда, чтобы не броситься со второго этажа особняка на ближайший шпиль ворот.

Как только меня наконец-то соизволили впустить в этот чертов пентагон, я промчался по подъездной дорожке, которую нужно было переложить лет двадцать назад, и затормозил прямо у клумбы моей покойной прабабушки, где ничего не росло с того дня, как она покинула этот дивный мир.

Когда-то дом Аргиресов выглядел, как маленький островок Греции в Чикаго. Когда-то… пока дядю Кара и моего отца не сгубила жажда денег. До сих пор не знал, куда они тратили все эти суммы, если наш дом выглядел как замок в Трансильвании.

Я снял шлем и направился внутрь, желая поскорее закончить с семейным советом и вернуться к своему плотному графику работы (читать как «убийств»). В фойе мимо меня по мраморному полу проскользила Никс в розовых огромных тапках с мордой собаки. Она уронила банку колы, вернулась за ней и высунула наушник из уха.

– О, привет, я не знала, что ты сегодня приедешь, – она чмокнула меня, оставив на щеке липкий след блеска для губ.

Я поморщился и вытерся, за что Никс показала язык. Ее голубые глаза расширились, когда я ловким движением перехватил его.

– Не смей показывать мне язык.

Она промычала что-то наподобие «отпусти меня, придурок». За годы жизни с этой занозой в заднице я разбирался даже в бессвязном «ммм-ммм-мммм».

Гелиос вышел из столовой, что-то жуя, и, когда увидел нашу «драку» с Никс, привалился к стене, чтобы понаблюдать.

– Продолжайте, может, папа скончается к тому времени, когда вы закончите, – хмыкнул он.

Никс ахнула, хотя не была святой, и вырвала язык из моей хватки. Я вытер руку о ее футболку с пайетками, которые при разном положении образовали новый узор.

– Это единорог? – спросил Гелиос.

Я провел по футболке в другом направлении, и пайетки с переливом сложились в другой рисунок.

– Нет, это… сиськи? – Гелиос подавился тем, что ел.

Я поднял суровый взгляд на Никс, а она вприпрыжку направилась к лестнице:

– У каждого свои методы, как отправить отца на тот свет, – ее обычное хихиканье превратилось в злодейский смех.

Никс была самой непредсказуемой из нас. В одну секунду она могла рыдать из-за какого-то щенка и выбирать из ста оттенков розового самый розовый, а в следующую – забить кого-нибудь до смерти клюшкой для гольфа.

Да, в нашей семье и такое было.

– У нас собрание, разве тебя не приглашали?

– Нет, – крикнула она. – Дорогой отец считает, что я все еще не достойна его злодейских планов.

Я раздраженно выдохнул и направился в коридор, ведущий в главный кабинет. Сколько раз мы с Гелом твердили отцу, что Никс необходимо быть в курсе наших дел, чтобы знать, чего ожидать и как реагировать в критических ситуациях. Однако старик оставался непреклонен в своем маразме «женщинам не место в моем кабинете».

Странно, что трахал (пока еще мог) он там далеко не мужчин. А наша мать слушала это все через дверь.

Я вошел без стука, а Гелиос тихо закрыл за нами дверь.

– Мог бы хлопнуть, – проворчал я.

– Ага, и тогда бы моя спальня упала бы на нас.

Ладно, он был прав. В этом доме скрипело все, включая кости Ареса Аргиреса.

– Отец, – бросил я и опустился на потертое кожаное кресло рядом с массивным дубовым столом.

– Вы опоздали на минуту и двадцать секунд, – отец закашлялся, даже не сумев договорить предложение. На удивление, сегодня он выглядел лучше, чем весь последний месяц. Видимо, крайняя химия дала свои плоды, и рак все же не сожрал его легкие окончательно. Жаль.

– Я заглянул к Никс. Ты снова не пригласил ее.

– Эта девчонка, – отец потянулся к ящику стола, где раньше у него хранились сигары. Закрыв глаза, он тяжело вздохнул, когда вспомнил, что больше их там нет.

Ну, может, и есть, но это явно не то, что прописал ему врач.

– Эта девчонка – твоя дочь, которая выполняет твои поручения, выслушивает насмешки и все же не имеет права знать, как обстоят дела в семье.

– Я позвал тебя не для того, чтобы ты учил меня, как воспитывать детей! – рявкнул он.

– Ты никогда и не воспитывал нас, – пробормотал Гел, схватив виски с тележки алкоголя.

Я бросил взгляд на напольные массивные часы, пробившие десять утра.

– Гелиос, если ты планируешь составить папе компанию и разделить акцию «рак – два по цене одного», то можешь продолжать напиваться с утра пораньше.

Брат закатил глаза и, сделав один глоток, отставил бутылку.

– Как хорошо, что ты съехал.

– Arketó[6]6
  Arketó (греч.) – «хватит»


[Закрыть]! – прогрохотал отец, поднявшись с места и опершись ладонями на стол.

Арес Аргирес не был так могуч и величественен, как десятилетия назад, но он все еще мог вселить страх одной лишь фразой. В его голосе оставались садистские нотки и предвещание боли за непослушание, а в глазах оседала такая же жестокость, с какой Македонский сжег Персеполь.

– Я позвал вас не для того, чтобы вы выясняли отношения, – отец опустился на место и пролистал несколько досье. – Я посмотрел дела, от которых ты отказался, Ахилл, и не согласен с твоим решением.

Конечно, он не согласен. Ведь нам необходимо перерезать половину человечества, чтобы не потерять ни цента.

– И еще мне не совсем понятны расходы на охрану… – протянул он. – Разве союз с Делла Морте не может закрыть нашу потребность в людях?

Я откинулся на спинку кресла и постарался посмотреть на отца так, чтобы даже в одном моем глазе отразилось все презрение.

– Во-первых, наш союз с Делла Морте такой же хрупкий, как этот чертов дом. Во-вторых, людям Делла Морте тоже нужно платить, представляешь?

В меня полетел нож, но за годы жизни с этим человеком мои инстинкты были лучше, чем у Маугли, прожившего с хищниками в одной пещере. Лезвие вошло в спинку кресла и с треском разрезало кожу.

И почему все имели эту раздражающую привычку метать в меня острые предметы? Включая мою милую невесту.

– Ты забываешься, мальчик, – прорычал отец. – Может, я и не так силен, как прежде, но я все еще глава этой семьи. А теперь смени тон, иначе этот нож найдет твой второй глаз.

Первого, видимо, ему было мало.

На меня давно не действовали эти угрозы в стиле дешевого боевика. Я даже не моргнул, когда одним движением достал нож и прокрутил лезвие между пальцев.

– Попробуй, – спокойно сказал я. – Только моя меткость давно лучше твоей.

Отец сверлил меня взглядом еще несколько секунд, потом медленно опустился обратно в кресло. Кашель снова сотряс его тело, и на этот раз Гелиос молча подвинул к нему стакан воды. Отец сделал глоток, открыл одну из папок и толкнул ее в мою сторону. Я даже не стал ее брать.

Мне было известно, что там заказ на главного прокурора Нью-Йорка. И мои лобные доли созрели достаточно, чтобы понимать, что это чертова ловушка. В том штате орудовали федералы, которые пытались поймать за яйца даже Энцо.

Отец сверлил меня взглядом на протяжении долгих минут.

– Делла Морте, – произнес отец, как приговор. – Союз, который ты так презрительно называешь «хрупким», – единственное, что сейчас держит нас на плаву. Картель давит с юга, федералы нюхают уже слишком близко, а ты отказываешься от заказов, которые могли бы закрыть дыры в бюджете и нашей обороне.

– Я отказываюсь от заказов, которые делают нас мишенью номер один, – ровно ответил я. – Или ты уже забыл, чем закончилась история с тем мексиканцем в прошлом месяце? Я напомню: трое наших людей стали удобрением для роз бабушки Аллегры, которые, к слову, не растут.

Это та самая клумба. Возможно, дело в том, что там уже чуть ли не братское захоронение. Черт его знает.

Гелиос тихо хмыкнул, но промолчал. Отец проигнорировал оба наших замечания.

– Лавиния Делла Морте должна стать твоей женой немедленно. Это не обсуждается.

Я медленно выпрямился.

– Повтори.

– Не думал, что у тебя проблемы со слухом, сын мой.

В приступе ярости я медленно выдохнул и скользнул языком по зубам, которыми хотел перегрызть кому-нибудь глотку.

– Мы не можем настаивать на официальном бракосочетании сейчас. Нам с трудом удалось уговорить Энцо заключить этот союз хоть на каких-то условиях. Он взбесится, если мы начнем настаивать на свадьбе.

– Если он не предоставит нам своих людей, мексиканцы начнут наступать на нас.

– Именно поэтому я с умом выбираю заказы! – взорвался я. – А ты бездумно берешь все подряд, и потом мы все носим мишени на спине.

– И я все решил, не так ли? Теперь у нас есть Делла Морте. Ты возьмешь эту девчонку, они дадут нам людей, парочку территорий и гарантии, что картель к нам не сунется ближайшие лет пять, а то и больше, учитывая репутацию Энцо.

– Просто послушай себя, – покачал головой я. – Ты говоришь, как мафиози, хотя Аргиресы никогда не…

– Что никогда не? Не убивали? Не завоевывали территории? Не доказывали свое влияние в преступном мире? – саркастически рассмеялся отец.

Я медленно поднялся, пока кровь стучала в висках так громко, что я не слышал собственного голоса.

– Аргиресы всегда были наемниками. Чистыми. Точными. Умными, черт побери. Мы брали заказ, выполняли его и исчезали. Без лишних тел, без территорий, без этих «семейных союзов» и брачных контрактов, будто мы какие-то сицилийские бароны из прошлого века.

Я ударил ладонью по столу. Чернильница и папки подпрыгнули, одна упала на пол, но отец даже не моргнул. Только смотрел этим своим проклятым взглядом, в котором до сих пор жила лишь ненависть к миру.

– А ты превратил нас в дешевую пародию на мафию. Хватаешь любые заказы, лезешь в чужие войны и покупаешь территории, которые потом приходится поливать кровью твоих же детей. Кровью твоей дочери, которую держали в плену из-за того, что ты был слишком жаден.

Гелиос тихо произнес мое имя, но я его не слушал. Ярость жгла изнутри так, словно кто-то плеснул бензином прямо в грудную клетку.

– Наемник отличается от мафиози тем, что у него есть правила. Он не тащит семью в огонь ради чужой войны. Он не делает из собственного дома мишень. Он не заставляет сына убивать из жадности. А мафия жрет все, как голодный зверь. Территории, деньги, людей, даже собственных детей. И ты уже давно выбрал именно этот путь, отец. Ты выбрал быть Аресом Аргиресом – больным королем разваливающегося замка, который готов сжечь все, лишь бы еще чуть-чуть подержать корону.

Я наклонился ближе, практически касаясь носом его морщинистого бледного лица. Голос стал тише, но от этого еще более ядовитым.

– Я хочу, чтобы Аргиресы снова стали острыми и независимыми. Чтобы нас боялись не потому, что у нас есть чужая армия за спиной, а потому что каждый, кто решит пойти против нас, знал: он не выйдет живым. Я хочу, чтобы Никс не приходилось доказывать, что она достойна сидеть в этом кабинете. Чтобы Гелиос не спивался по утрам, глядя, как ты разваливаешь все, что еще можно спасти. И чтобы однажды мне не пришлось встретиться с пулей, которая летит в мой висок.

Мысль о том, что нам нужен союз, впервые высказал именно отец. Мы рассматривали другие семьи, но когда Делла Морте «воскресли» для всего преступного мира, отец был неумолим в том, чтобы объединиться с ними.

Я долго сопротивлялся, но стоило мне увидеть Лавинию Делла Морте с ее коллекцией едких фраз и диких взглядов, как решение было принято.

Она выглядела, как запретный плод, в который я мечтал вонзить зубы. Вся моя жизнь была монохромом, а Лавиния впервые за многие годы стала яркой вспышкой.

Калейдоскопом цветов.

И я хотел изучить каждый оттенок просто чтобы понять… почему она не живет в черно-белом, если ее мир, как и мой, полон смертей.

Я не влюбился в нее с первого взгляда. И даже со второго. Так же, как и не смог убить.

Мои чувства к ней были такими же смертоносными, как ее наточенные ножи.

Лавиния Делла Морте сидела у меня в голове, как заноза, загнанная под ноготь. Я ловил себя на том, что вспоминаю ее голос в самые неожиданные моменты. Когда чистил оружие. Когда ждал цель в темноте. Когда слушал, как отец снова раздает приказы из своего разваливающегося трона.

Мне хотелось ее уничтожить просто потому, что она раздражала меня своим существованием. Но я не мог этого сделать, ведь предложил ей стать моей женой.

И теперь отец решил, что это должно произойти быстрее, чем планировалось, чтобы я наверняка сошел с ума, потому что впервые в жизни не могу сконцентрироваться на чем-то больше пяти минут.

Лавиния мешала оставаться собранным. Мешала думать только о работе. Мешала быть хладнокровным существом, которым я так гордился.

– Не нужно таких драматичных высказываний, Ахиллес, – взмахнул рукой отец, вырвав меня из мыслей, где господствовала Лавиния. – Ты утрируешь наше неважное положение дел.

Да, конечно. Потому что только я знаю наше реальное положение дел. Ведь последнее время все дерьмо, заработанное годами бездумных убийств по всему земному шару моим отцом, разгребал именно я. Финансы вел именно я. И даже чертову сиделку нанимал ему именно я.

Я выпрямился. Руки дрожали от едва сдерживаемой злости. Мне просто хотелось сжечь этот чертов дом вместе с его обитателями.

Ладно, Никс я бы забрал. Гелиоса тоже, даже если он раздражал меня чаще, чем одни и те же песни по радио.

– Свяжись с Делла Морте, – отец постучал по столу. – После выступления Романо на благотворительном вечере Торна нам всем нужно обдумать следующие шаги. Уверен, у Энцо есть пара мыслей.

Я ненавидел, когда отец вмешивался. Когда его самочувствие было плохим, то у него просто не было сил лезть в порядок и дела семьи, поэтому удавалось действовать так, чтобы хоть как-то удерживать эту тонущую лодку на плаву. А сейчас он вдруг решил снова играть в бога. Сидит, кашляет кровью и раздает приказы.

– Кстати говоря, может, нападение Романо и сыграло нам на руку… – задумчиво почесал подбородок отец. – Ведь что может быть лучше для быстрого заключения брака, чем нападение нашего общего врага?

Я с силой воткнул в стол нож, брошенный в меня.

– Я сказал, что женюсь на Лавинии, и сделаю это. Но не потому, что ты приказал. – А потому что мне не нравится, когда ее душат какие-то ублюдки. – А потому что я еще не готов увидеть, как ты окончательно похоронишь нас всех.

Со дня резни на благотворительном вечере меня не покидало странное чувство. Что-то было не так, но я никак не мог найти зацепки, позволяющие высказать предположения. Люди Романо действовали так, будто ощущали себя дома, и это мне не нравилось.

– Но запомни, старик… если я почувствую гнилой запах предательства хоть от кого-то, я первым перережу горло тому, кто решил меня обмануть. Даже если это будешь ты.

Мысль о том, что Делла Морте могли иметь какие-то договоренности с Романо, приходила ко мне в голову, однако стрельба в Бьянку была слишком рискованной. Энцо не пошел бы на этот шаг, даже если ему на блюдечке преподнесли бы мою голову и это избавило его от союза с Аргиресами.

Даже если Коза Ностра что-то и задумала, то я мог бы использовать этот брак. Выжать из Делла Морте максимум, а потом, когда союз выполнит свою функцию, спокойно закончить то, что не смог сделать однажды.

Убить ее.

Чтобы она наконец-то оставила меня в покое. Это была одержимость палача, который слишком долго смотрел на свою жертву и в какой-то момент понял: она смотрит в ответ.

Каждый раз, когда я представлял, как нажимаю на курок, перед глазами вставала та самая вспышка. Калейдоскоп.