![](/books_files/covers/thumbs_240/pohozhdeniya-biznesvumen-krutye-vosmidesyatye-lihie-devyanostye-kovarnyy-millenium-285282.jpg)
Автор книги: Марина Важова
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
В «Рекорде» появлялись всё новые и новые люди. Приезжали из разных концов страны дельцы, певцы, музыканты, администраторы, композиторы, предприниматели. Однажды заявился Коля, один из братьев Бахолдиных, с которыми мы раньше играли в «преф». Каким ветром его занесло и что он предлагал, я не знаю, но держался Николай таинственно, а меня почему-то узнавал с трудом. Подобных персонажей было достаточно, всё как-то запуталось, измельчало.
Наш Совет директоров обрастал как днище корабля, и хотя костяк оставался прежним, периодически возникали новые лица, чтобы впоследствии исчезнуть. По большому счёту, Совет перестал быть совещательным органом, решений он тоже никаких не принимал. Стало неинтересно в нём участвовать. А после нашего разрыва с Каштаном меня не всегда и звали.
Видимо, поэтому я пропустила появление нового человека, а когда всё же встретилась с ним в «Рекорде», сразу поняла, что личность эта весьма интригующая. Наше знакомство переросло в настоящую дружбу и продлилось бы, наверно дольше, не соверши я одной непростительной ошибки. Но это произойдёт в будущем, а пока мы с радостным узнаванием «братьев по разуму» бросали друг на друга признательные взгляды.
Всеволод Шелохонов, в отличие от большинства персонажей этой истории, не исчез, как говорится, с концами. Многие годы, с делом или без, из Лос-Анджелеса, Москвы или Питера он возникал то звонком, то письмом электронной почты, либо приходил, заявляясь нежданно-негаданно. Темами наших бесед была культура, искусство и немножко наше общее прошлое. Он вёл какие-то дела с Союзом художников, собирался издавать монографии.
Сева всегда был умницей, а также безупречным организатором, ходячей энциклопедией, музыкантом и чутким переводчиком. В течение трёх лет он исполнял роль пианиста и директора популярного тогда ансамбля «Дружба». Добавим к этому его основную профессию врача с пятилетним стажем работы в скорой помощи, причём отличного диагноста, ну и ещё потрясающую внешность: высокий, стройный шатен с кудрявой шапкой волос и рыжеватой бородой, – и мы получим Севу Шелохонова образца 1989 года.
Итак, он появился в «Рекорде» и сразу стал заниматься международными связями. Вернее, он свои личные связи с перспективными зарубежными личностями передавал в «Рекорд» для раскрутки проекта «Звёздного инкубатора». Сева осваивал новое пространство на стыке бизнеса и культуры, освобождавшееся от пут и ярлыков, и помогал использовать тотальный интерес Запада к новой России.
Но одну вещь он так и не постиг, причём как тогда, много лет назад, так и позднее. Он не научился различать плохих людей. Вернее, в какой-то момент он начинал понимать, что к чему, но, как правило, на этом этапе основные шаги были уже сделаны, ключевые слова сказаны, и контроль захватывали другие. Он оставлял всё как есть, просто разворачивался и уходил, а с его уходом обычно ломалось то, что могло бы прекрасно работать. Видимо, он знал за собой это свойство, и, завязывая новый контакт или открывая новый проект, поначалу долго не решался полностью довериться, оставляя за собой путь к отступлению. Самое интересное, что от беды это всё равно не спасало, и его рассказы о том, сколько и во что он вложил безвозвратно, – прямое тому подтверждение.
Но тогда, во время становления «Рекорда», он был так увлечён общей идеей, видел совершенно реальные пути её воплощения, что всячески старался не замечать ни Витиных упрёков в излишней самостоятельности, ни рыб-прилипал, сопровождавших любой выезд за границу.
В «Рекорде» началась эра зарубежных гастролей. Но не это было главным в Севкином плане: концерты должны были вызвать интерес к неслыханной доселе русской народной, поп– и рок-музыке, а через этот интерес добывать деньги для «Звёздного инкубатора». Ведь тобольские миллионы так и не удавалось реализовать, и хотя переговоры шли, кое-какие суммы всё же поступали, но это было уже не то. Вот если бы к нашему проекту привлечь накатанную машину раскрутки из Штатов, говорил Сева, а под неё добыть иностранные инвестиции…
Связи его в западном шоу-бизнесе были, по тем меркам, весьма обширными. В Штатах он познакомился с Майклом Муллалли, кинорежиссёром и продюсером, который работал в Голливуде. В то время Интернет существовал только в столицах и крупных университетах, а у Майкла он уже тогда был в его небольшом лэп-топчике, который он таскал с собой по всему миру. Было ясно, что Майк и его окружение могли бы стать хорошими партнёрами, как в деловом, так и в личностном общении. Сева поделился своей идеей с Витей, и они договорились работать вместе…
В один холодный ноябрьский день на Совете директоров Витя сообщил нам, что намечается встреча шестнадцати американских и канадских бизнесменов, готовых приступить к совместной реализации проекта «Звёздного инкубатора». Сева сидел поодаль и, казалось, занимался совершенно посторонними делами: какие-то бумаги просматривал и правил, вдруг вставал и выходил в соседний кабинет позвонить. Чувствовалось, что Вите эти демарши не по душе, он замедлял темп рассказа, повторялся, покашливал и поглядывал на Севу с явным раздражением.
Тогда я не знала, что накануне они вусмерть переругались из-за того, как использовать будущую встречу. Саша Аристов мечтал, получив деньги, сделать свой частный «Международный Фестиваль». А Витя хотел двигать лишь своё музыкальное шоу, где он будет главной звездой.
Сева же пытался все линии западных партнёров соединить с командой Резникова и «Рекорда», ведь во всём мире уже была развита синергия культуры и бизнеса. Он хотел играть честно и жить честно, как жили все его предки. Поэтому всякие передёргивания он воспринимал настолько болезненно, что готов был в любой момент сорваться и выйти из игры.
Конечно, обо всём этом я узнала годами позже, а пока только крутила шеей: от Вити к Севе, смотрела на Валерку, что он мне передаст «азбукой морзе». Но Валерка к этому времени, пожив год со своей Люськой-товароведкой, растерял все навыки чтения мыслей на расстоянии и только временами облизывался – давно известный мне признак вранья.
Витя вкратце рассказал о плане встреч. Визит продлится две недели. Гостей селят в ведомственной гостинице «Смольненская», небольшой, уютной, абсолютно закрытой. На каждый день разработана особая программа. Американцев и канадцев впервые разрешат водить по самым секретным и знаменитым ленинградским объектам – Кировскому и Балтийскому заводам, объединению «Ленинец».
Хотя состав гостей был весьма представительным: в него входили как промышленники, так и банкиры, – для «Рекорда» одним из самых перспективных был продюсер и режиссёр телерекламы – Майк Муллалли. Именно в России сосредоточились его жизненные интересы. Причин тому было несколько. Его мать и два старших брата являлись владельцами солидных финансовых компаний на Уолл-стрит и планировали развитие бизнеса с демократической Россией. А ещё у него были проблемы в личной жизни: он не так давно развёлся с женой и, несмотря на безумную занятость, то хандрил, то куролесил. Рассказы о загадочной русской душе и необыкновенных русских женщинах вселили в него надежду. Поэтому Майк, закончивший Оксфорд и Сорбонну и говоривший на нескольких языках, стал понемногу учить русский.
Но все эти подробности я узнала позднее, а сначала получила только тот минимум информации, который позволял мне чувствовать свою причастность к великим событиям, но вовсе не управлять ими. По настоянию Севы меня закрепили за Майклом, который планировал съёмку фильма о русском андеграунде. Его нужно было поводить по мастерским, познакомить с художниками. Продюсер из Голливуда – об этом можно только мечтать! Я так воодушевилась этой идеей, ждала встречи с Майклом и вся горела от нетерпения.
ПРОДЮСЕР ИЗ ГОЛЛИВУДАТут надо сделать небольшое отступление и вернуться в 1974-й год, когда был необычайно авангарден и популярен ТЮЗ – Театр Юных Зрителей. На постановки ТЮЗа, вроде даже и детские, ломилась толпой вся питерская интеллигенция, особенно молодёжь. Главным режиссёром был тогда Зиновий Яковлевич Корогодский. Никто так не ставил спектакли, как он, ни у кого так не работали артисты. Это было не просто новое творчество, это было другое мировоззрение, многоплановое, образное, а главное – свободное. Достать входной билет, постоять в проходе, а если повезёт – посидеть на радиусе балюстрады, – это было тогда моей мечтой.
Я в то время осваивала профессию модельера-конструктора в техникуме Лёгкой промышленности. Там был драмкружок, который вёл Олег Мендельсон, ученик Корогодского. Нет нужды говорить, что жизненные интересы большинства участников драмкружка растеклись между Пионерской площадью, где стоял ТЮЗ, и актовым залом техникума на проспекте Майорова, в котором два раза в неделю проходили театральные занятия, и это были самые важные часы нашей тогдашней жизни. Забыв о блестящей карьере закройщиков, мы готовы были положить голову на плаху Мельпомене. Но жизнь быстро спустила меня с небес на землю – надо было зарабатывать деньги. Я пошла работать в ателье, потом в Дом Моделей. На сценической карьере был поставлен решительный крест.
И тут – на тебе! Голливудский режиссёр на две недели в полном моём распоряжении (факт, никуда не денется!) да ещё с такой темой – фильм снимать. Нет, это просто не осознать, до чего здорово! И я взялась за русско-английский словарь, чтобы освежить свои навыки.
В начале декабря делегация, наконец, приехала. Мне велено было прибыть к семи вечера для встречи гостей. Я надела своё самое строгое и самое стильное платье, которое сшила специально для этого визита: из прибалтийской шерсти глухого вишнёвого цвета, в крупную чёрную клетку, покрой – узкое прямое кимоно с застёжкой из кожаных чёрных пуговиц на левом плече (пуговицы тоже сама делала). Дополнением служил чёрный кожаный ремешок и аккуратный вертикальный прорезной карманчик на правой груди с кожаной же отделкой. Низкие чёрные кожаные (нет, мне, ей-богу, от этих слов не избавиться!) ботиночки на среднем каблуке с кожаными лентами, обхватывающими щиколотку, нашей фабрики «Скороход» – на удивление удобные и изящные.
Когда я подходила к гостинице, то увидела плотно стоящие у тротуара чёрные «Волги» с включёнными моторами и оживлённое мельтешение в горящих огнями окнах. Было холодно, ветрено, порошила позёмка. Швейцар спросил моё имя, сверил со списком, затем пропустил, объяснив, как попасть в ресторан.
Две вещи поняла сразу, как вошла в зал: первое – народу много больше, чем я предполагала, второе – меня пригласили заведомо позже всех. Уже потом, в перерыве, Сева признался, что моя кандидатура была долгое время под вопросом, и если бы не совпадение интересов Майкла с моими возможностями, Витя меня на версту бы не подпустил к делегации. Сайгон простить не мог.
– А вот и Маша наконец-то явилась, – поприветствовал меня Витя, как бы давая понять, что я банально опоздала. Саша Аристов поднял руку, приглашая меня за свой столик. Пробираясь между стульями, я боковым зрением считывала собравшихся, оценивала обстановку.
Прежде всего, и это заметно сразу, – много незнакомых «наших». Заокеанские гости сконцентрированы в левой части зала, они слегка разбиты рекордовцами, но чужаков явно больше.
Севкина заметная шапка волос возвышается над общим уровнем присутствующих, он динамично общается, без конца привстаёт, пересаживается. Это он переводит, догадываюсь я. Меня замечает сразу, подымает указательный палец, не переставая говорить. Ко мне подходит официант, что-то спрашивает.
– Маша, мы уже поужинали, может, ты что-нибудь хочешь заказать? – спрашивает Аристов.
Так я тоже ужинала, мы нажарили картошки с луком, мама сала из деревни прислала, отлично с картошечкой пошло.
– Нет, спасибо, я не голодная. – Вижу удивление на Сашином лице, чего, мол, отказываешься, за всё ведь заплачено.
– Может, буженинки, рыбки красной или язычок здесь хороший, – не отстаёт Саша.
Но меня как замкнуло. Хотели бы, чтобы я с вами вместе поужинала, пригласили бы раньше, так что сыты мы, премного благодарствуем.
– Водички бы минеральной, – соглашаюсь я, чтобы снять тему.
Ну, водички, так водички. Официант приносит запотевшую бутылку «Полюстрово», высокий стакан. Отлично, после картошки с салом – самое то. Попиваю из стакана, а сама прислушиваюсь к разговорам, оглядываю зал, пытаясь понять, где тут обещанный Майкл Муллалли.
Тут меня окликает Сева, которого американцы называют Стивом, машет рукой, приглашая в свою компанию, где слышна английская речь. Со стаканом в руке подхожу к Севкиному столу. Остатки пиршества весьма живописны, в рюмках явно не минералка, лица присутствующих оживлены, сразу видно – почти все иностранцы, только один, сидящий напротив и совсем не пьющий, – кто-то из наших. Вид не чиновничий, потому как чувствует себя не очень уютно, без привычки к застольям в кабаках. Оказалось, что это начальник какой-то секретной лаборатории высокомолекулярных соединений.
Майкла почему-то узнаю сразу – по свободной манере сидеть на стуле – нога не просто на ногу, а ещё и ботинок на коленке. А носки-то, носки! Бордовые, без плотной резинки – это носки сибарита, привыкшего к комфорту и уюту в любых ситуациях. Впрочем, носки без резинки – чисто советский вариант, только обычно им нужны такие крохотные подтяжки на икре, а эти держатся сами… Пиджак снят и повешен на спинку стула, зато жилет не в тон пиджаку, а близнец-брат носков – тоже бордовый, слегка бесформенный. Ну, если за политикой я не слежу, то за модой всё же успеваю поглядывать. Такие «бабушкины» жилеты – последний писк французского подиума, а если американец следит за европейской модой, то это о чём-то говорит. Во-первых, человек богемный, во-вторых – публичный, в-третьих – открытый. Значит, наш брат-художник.
С этого момента весь океан событий стал омывать островок нашей тёплой компании. Сева-Стив, обрадованный моим появлением, стал меня представлять, я не успевала доставать визитные карточки. Меня все-таки усадили за стол и поставили бокал, тарелку с закусками. Немного вина – и прорезался полузабытый английский. Стив оставил меня на попечение Майкла, пересев за другой столик, где требовался перевод.
Я спросила Майкла, где он живёт в Штатах, он ответил, что в Нью-Йорке. У него пентхауз на Бродвее: один этаж занимает офис, а на другом – апартаменты, можно подниматься на лифте или по красивой винтовой лестнице с узкими окнами в стене. Спросил, была ли я в Нью-Йорке, я ответила, что нет, не уточнив, что в Штатах вообще не была, да и в Европе тоже. Зато я была во Вьетнаме, это его, похоже, поразило больше всего. Друг воевал во Вьетнаме, рассказывал много страшных вещей, Майкл даже подумывал, не снять ли фильм, тогда он занимался не только коммерческим кино, да и сейчас имеет цель…
Знаю, знаю, про левое искусство, про андеграунд. Да, конечно, в мастерских побываем. А ещё в Эрмитаже, там недавно откопали и расчистили первый маленький дворец Петра, посетителей не пускают, но мы пройдём с моим другом, эрмитажным фотографом. И ещё нам покажут и запустят часы-павлин, а также все, которые захотим, музыкальные забавы и мебель с секретами. Можно сходить в джаз-клуб, он недавно открылся, там столики и танцуют. Майкл не переставал улыбаться и как-то заговорщически мне подмигивать, а под конец пошёл провожать к машине. Обернувшись, я увидела пристальный, слишком спокойный взгляд Вити, который как-то одиноко сидел в торце стола и почему-то вдруг вызвал во мне жалость.
И вот покатили наши наполненные событиями дни. Мы приезжали в «Смольненскую» к девяти утра, прямо к завтраку, и обсуждали со своими подшефными план на весь день. Потом чёрные «Волги», которые стояли «под парами» сутки напролёт, развозили нас по нужным местам. К обеду мы, как правило, попадали опять в отель, но не всегда это получалось. Дней пять мы с Майклом бомбили мастерские, нас там тепло принимали, иногда общение затягивалось до позднего вечера, так что мне приходилось напоминать о шофёре, которого дома потеряли, о своих детях.
Про Юрку я никогда не говорила. Как-то сразу решила, что дети у меня есть, а мужа нет. Так лучше, тем более, что это – правда: ни руки, ни сердца мне Юра не предлагал, живём себе и живём. Для Майка я была художницей с двумя детьми.
Мастерские посещали по принципу «Коля знает, что у Володи классные работы и мастерская на Васильевском – живописная разруха». Всем интересен был голливудский продюсер, а ему было интересно абсолютно всё. Как получают мастерскую, на что жить при отсутствии заказов, что можно купить в магазинах, кто представляет интересы художников, как они получают работу. В мастерской у Сашки Петрова Майкла очень заинтересовал двор-колодец, куда выходили окна. Поясняя, кто живёт в этих квартирах, Сашка рассказал, что летом общение во дворе очень тесное, можно даже в гости не ходить, телефон тоже без надобности, всё прекрасно слышно. К одному из окошек напротив был приделан ящик, из которого свисали стебли увядших цветов. «Там живёт старушка, летом на подоконнике у неё шикарный сад, цветёт до поздней осени. Даже бабочки долетают, сам видел».
Иногда, ближе к полуночи, выбираясь из очередной художественной берлоги, мы садились в «Волгу», водитель вёз нас в гостиницу, а я, положив Майку голову на плечо, мгновенно засыпала. Бывало, открою глаза: мы стоим возле гостиницы, работает двигатель, водитель курит и болтает со швейцаром, а Майк терпеливо ждёт, когда я проснусь, быстро-быстро стрекоча клавишами лэп-топчика.
– Good morning, – улыбается он, и мы идём в гостиницу, где нам подают по чашке чая или рюмке ликёра.
Затем мы прощались, и машина доставляла меня домой, где все уже спали, а Лёнька, как всегда лёжа на животе, держал в руках то, что занимало его внимание перед сном: книжку, кубик Рубика или тетрадку, в которой он рисовал и писал шифром.
Юрка сразу просыпался, хотел узнать, как прошёл день, хотел близости, а я просто проваливалась в сонное царство и только краешками чувств ощущала происходящее: тёплые волны, учащённое дыхание, шёпот на ухо. Потом с волной отлива меня несло уже спокойным, размеренным течением, я улыбалась и во сне говорила по-английски так свободно, с таким правильным акцентом…
В ГОСТЯХ– Я хочу побывать в твоей мастерской, – заявляет Майкл.
– У меня нет мастерской, у графиков редко бывают мастерские, – отвечаю, а сама думаю: может, в Графический комбинат его сводить, где я раньше делала литографии?
– Ты не хочешь пригласить меня к себе? – Майкл рассеянно смотрит на пейзаж за окном ресторана «Смольненской», где мы, по обыкновению, завтракаем.
Сегодня десятый день их пребывания, мы обошли огромное количество мастерских, были в Эрмитаже, зашли в Академию художеств, на мой родной графический факультет, полазали там по винтовым лестницам, потом целый час сидели в читальном зале и рассматривали что-то ветхое.
Глядя на Неву, на шпиль Петропавловки, я вдруг подумала: живу здесь всю жизнь, смотрю на это каждый день, а ведь сколько людей приезжает со всего мира, чтобы здесь побывать! Восхищённые, бродят по узким улочкам древнего городища с собственной церковью, кладбищем, домишками и садиками, монетным двором, оборонительными рвами, пушками, сохранившимися булыжниками мостовой. До сих пор в Петропавловской крепости, в обветшалых домах без горячей воды живут люди. Днём они выходят в совершенно другой город, из железобетона, стекла и неоновых вывесок. А вечером опять забираются в свою крепость и держат осаду до самого утра. Странно, что жители новостроек говорят с ними на одном языке…
Представила нашу коммуналку с отваливающимися потолками, с обоями, на которых мы пишем что-то на память, с единственной раковиной на кухне, угрюмую соседку, Витьку-алкоголика. Что-то не хочется туда Майкла вести. Одно дело – творческий беспорядок мастерских, и совсем другое – удручающее запустение бесхозного жилья, напряжённость людей, живущих помимо воли в одной квартире. Я попыталась высказать Майку свои опасения, но он как-то весело упёрся, мол, ему без коммуналки фильма не сделать.
Накануне его визита Лёнька с вечера никак не мог уснуть, я даже стала опасаться, не заболел ли. Он не хотел меня отпускать, задавал бесконечные и, по большей части, бессмысленные вопросы: умеет ли Майкл плавать, знает ли он язык эсперанто, есть ли у него кошка. Далеко за полночь, когда я думала, что сын уснул, он вдруг привстал на локте и свистящим шёпотом спросил: «А у Майкла Муллалли есть дети?» – и, не дожидаясь ответа, тут же заснул опять.
Я давно поняла, что Лёнчику ответы не нужны, вернее, он хотел бы их получить, но ещё больше он жаждет задать следующий вопрос. Они, видимо, толпились в его голове, перекрывая все другие возможности общения с миром. Причём большей частью он знал ответы на свои вопросы или хотя бы о них догадывался, но ритуал всегда оказывался сильнее реальности, а вопросы – важнее ответов. Поэтому не отвечать на его вопросы стало принятой нормой в нашей семье. Иногда я говорила: «Подумай сам». Он думал и говорил что-то уж такое неподходящее, что приходилось всё же ему отвечать, хотя бы ради здравого смысла.
Поднявшись на скрипучем и благоухающем сложным перегаром лифте, мы с Майком зашли в длинный коридор и почти ощупью добрались до первого выключателя. Квартира встретила нас тишиной. Ни соседей, ни Юрки с Лёней.
Майк был в необычайно хорошем настроении, совсем не обращал внимания на старые и драные обои, с удовольствием устроился на оттоманке с окаменелыми валиками и подушками за спиной. Я поставила пластинку с лютневой музыкой, достала из холодильника початую бутылку «Алазанской долины», нарезала кубиками российский сыр, на дольки – яблоко. Всё это я водрузила на табурет, временно ставший журнальным столиком, и мы с Майком, развалившись на диванных подушках и потягивая вино, стали сочинять сюжет будущего фильма про художника, который выходит из своей мастерской прямо на крышу дома и путешествует по ней от окна к окну, попадая в разные полуфантастические ситуации, знакомясь с людьми из прошлого, а под конец уже не может попасть обратно…
– А что с ним потом случится? – спрашиваю я.
– Он полетит.
– Полетит – в смысле взлетит или упадёт? – Я смотрю на наш двор-колодец и вспоминаю, как кот Васька охотился за голубями и всё время норовил прыгнуть с пятого этажа. Мы закрывали окна сеткой, но он всё же её разодрал и прыгнул. Удивительно, но остался жив.
– Это зависит от того, с кем он встретится в самом конце. Если будет женщина с голубыми глазами, то, пожалуй, взлетит. – Майкл подошёл к окну и, разглядывая кусочек серого неба в обрамлении крыш, добавил: – С голубыми или серыми глазами. Как у тебя.
Он стоял ко мне спиной, но я чувствовала, как мысли крутятся в его голове, как он строит фразы, отказывается от них, готовит новую трактовку. Он даже начинал что-то говорить, типа: «So…» или «Well…», но дальше этого дело не шло, а я не помогала, замолчала вдруг совсем, забралась с ногами на диван и ждала, чем всё кончится.
И тут с треском открылась входная дверь, и через минуту ввалились Юра с Лёнькой. У нас нет прихожей, вешалка прямо в комнате у двери, вот они там и застряли, снимая пальто и разуваясь. Оба делали вид, что не видят Майкла, – это чтобы поскорее разделаться с вешалкой. Майкл тоже молчал, только заулыбался и во все глаза смотрел на Лёньку, дождался, когда тот наденет тапки, подтянет штаны и подойдёт поближе. В тот же миг Майкл оказался у стола и, протягивая Лёнчику руку, на приличном русском сказал: «Привет, я Майк!» С теми же словами он протянул руку и Юре.
Дальше началось что-то неслыханное. Эта троица принялась как ни в чём не бывало общаться на смеси английского и плохого русского (Майк), русского (Лёня) и плохого английского (Юра), а также жестов, всяческих похлопываний, корченья рож и высовывания языков.
Некоторые диалоги вообще не могли сойти за беседу. Тем не менее, они беседовали!!! Примерно так:
Майкл: «Are you in school33
Ты учишься в школе? (англ.)
[Закрыть]?»
Лёня: «Сейчас покажу», и бежит в соседнюю комнату, приносит оттуда тетрадь со своими рисунками.
Майкл: «Are these your drawings? Very good44
Это твои рисунки? Очень хорошие! (англ.)
[Закрыть]!»
Лёня: «Нет, я красками не люблю, только шариковой ручкой».
Майкл: «No, I can’t accept such a gift from you. Just one picture55
Нет, я не могу принять от тебя такой подарок. Только одну картинку (англ.)
[Закрыть]».
Юра: «Майкл просит нарисовать ему картинку».
Лёня: «А какую?».
Юра: «What do you want, Mike?66
Что ты хочешь, Майк? (англ.)
[Закрыть]».
Майк: «May be, a cup of tea?77
Может быть, чашку чая? (англ.)
[Закрыть]».
Юра: «Он хочет, чтобы ты нарисовал ему дерево».
– Сам ты дерево, – не выдерживаю я, – человек чаю хочет, а дерево будет «tree».
Мы пьём чай с сушками и ванильными сухарями. Майкл просит называть все предметы, повторяет, смешно коверкая некоторые слова, а другие произносит вовсе без акцента. Лёнька то под стол от смеха заваливается, то вдруг начинает подозревать Майка в том, что он прекрасно знает русский, но притворяется.
Пока пили чай, Юра рассказал, что с ними случилось на прогулке. Они уже возвращались и проходили по Шкиперскому протоку, за Наличной улицей, где мы часто бываем, потому что там вроде как и Ленинград кончается, сплошь какие-то провинциального вида домишки, а потом и вовсе заливчик небольшой с мостом и рыбаками. И всегда тихо. Вдруг видят, какие-то люди что-то копают, рядом – несколько машин. Из них вышли двое с видеокамерами. Явно съёмка намечается. Юрка с Лёнчиком остановились посмотреть.
Пока Юра разглядывал, что там копают, Лёнька к одной из машин подошёл совсем близко. Видит, в ней Невзоров сидит, курит. Очень захотелось Лёнчику с самим Александром Невзоровым поговорить. Правда, он ничего лучше не придумал, как спросить его, который час. Невзоров взглянул на наручные часы, потом – более внимательно на Лёньку и вежливо ответил. Тема общения была исчерпана, и тут вдруг Лёнчику представилось страшное зрелище.
Рядом с дорогой в свежевырытой могиле лежала женщина. Мужики с лопатами забрасывали её землёй, и всё это снимала камера. В какой-то момент Невзоров вышел из машины и крикнул: «Всё, хватит!». Женщина поднялась из «могилы», оказавшись в одной рубашке. С неё стали стряхивать землю, накинули пальто. Потом повели в машину и все вместе уехали, а мужчины остались яму закапывать.
– Мы их спугнули, а теперь они отвезут её в другое место и там закопают, – твердит Лёнька, требуя немедленно звонить в милицию.
– Да это сюжет для «600 секунд» снимали, надо будет вечером посмотреть, к чему эти похороны, – говорю я.
Майк забрасывает меня вопросами об этой программе, говорит, что у них тоже такая есть, – вроде хроника, а на самом деле всё подстроено. Это такой формат, стилистика, очень модно.
Лёнька упрямо бубнит про милицию, но Майк ему говорит: «This is a joke88
Это шутка (англ.)
[Закрыть]», и сын сразу успокаивается. Расстаются они довольные друг другом, и Лёня вдруг делает то, чего давно не делал с малознакомыми людьми, – он жестом просит Майка наклониться и что-то шепчет ему на ухо, долго так шепчет. Потом вопросительно смотрит, ждёт ответа. Майк на мгновение задумывается, потом убеждённо говорит: «O’key, I’ll do it for you99
Хорошо, я сделаю это для тебя (англ.)
[Закрыть]». И протягивает Лёнчику руку.
– Я же говорил, он знает русский. Он всё понял и мне пообещал. – Лёнька в восторге, они с Майком понимают друг друга.
Выходя из квартиры, слышу, как Юрка выпытывает у Лёньки, что он там шептал Майку на ухо, а Лёнчик всё твердит: «Вот увидишь, сам увидишь!».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?