Текст книги "Штормовое предупреждение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shtormovoe-preduprezhdenie-214889.jpg)
Автор книги: Мария Адольфссон
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
4
Нет, придется потерпеть, думает она двумя минутами позже. Юнас Смеед, вероятно, никогда в своей жизни смирения не испытывал. Однако голос на другом конце линии звучит слегка нерешительно и совершенно лишен начальственного тона, к которому она привыкла.
– Привет, Эйкен, спасибо, что перезвонила. Мне вправду жаль беспокоить тебя в первый день Рождества. Успела пропустить рюмочку за праздник?
– Даже две. А ты?
Юнас Смеед будто и не слышит или, может, считает, что вопрос не заслуживает ответа.
– К тому же, как я понимаю, у тебя гостят родители, – продолжает он, и теперь Карен определенно чует в голосе напряжение.
– Ну, вообще-то, – сухо роняет она, – папа давно умер, так что его здесь нет, но мама действительно у меня… со своим другом.
– Вот как. Наверно, у вас пирушка в разгаре…
Карен ждет, что он скажет что-нибудь еще, но начальник, кажется, полагает, что теперь ее черед продолжить беседу.
– Верно, – говорит она. – Но ты ведь звонишь не затем, чтобы проконтролировать, сколько я выпила и каковы мои взаимоотношения с родней, верно?
Юнас Смеед смеется. Потом откашливается и продолжает уже несколько более привычным тоном. Коротко говорит:
– Конечно, нет. У нас убийство. Вдобавок на Ноорё.
– На Ноорё. Наверно, обычное для тех мест убийство по пьяной лавочке? Так им ведь может заняться местная полиция?
– Да нет, вряд ли. Жертва – старый учитель, если я правильно понял, а произошло убийство во время рождественской утрени.
Карен выдвигает кухонный стул, тяжело садится.
– В церкви? Да как же такое могло случиться, черт побери?
– Нет-нет, не на самой службе, но в то же время. Во всяком случае, сегодня рано утром. И потом, тамошний медик что-то там заметил, и это что-то заставило его обратиться к нам. Всех подробностей я пока не знаю.
– А при чем тут я? Ты же знаешь, я пока на больничном.
Она задает этот вопрос, хотя уже догадывается, что́ услышит в ответ. Но хочет немножко его помучить. Награда – тяжелый вздох в трубке.
– Дело в том, что в отделе острая нехватка людей. Одна половина сотрудников слегла с гриппом, а вторая разъехалась на Рождество и Новый год. Сам я завтра улетаю в Таиланд. По крайней мере, планировал улететь, – безнадежно добавляет он.
Карен встает, вглядывается в потемки за кухонным окном. Словно бы слышит шорох ветвей рябины, трущихся о стекло, и думает, что надо непременно обрезать их до ближайшего шторма.
– Значит, ты хочешь, чтобы я возглавила расследование, – говорит она. – Рассчитываешь, что я раньше срока закрою больничный и покончу с праздниками.
Ничто в ее голосе не выдает облегчения, которое начинает распространяться внутри. Пусть Юнас Смеед думает, что она оказывает ему огромную услугу, на будущее пригодится. На секунду мелькает мысль, не слишком ли она затянула с ответом.
– Что ж, я просто подумал, стоит попытаться, – говорит начальник, сдержанно и без тени прежней теплоты. – Но я, конечно, пойму, если ты не…
– Без проблем, – перебивает Карен. – Я согласна.
Несколько секунд на другом конце линии царит глухое молчание.
– Правда? Ты совершенно уверена? Ведь я еще могу отменить поездку и заняться этим сам.
Ясное дело, можешь, но все-таки позвонил мне, хотя как раз меня предпочел бы ни о чем не просить. Н-да, ох и крепко же ты стосковался по коктейлям, раз готов остаться в долгу именно передо мной.
– Езжай в свой Таиланд. Я беру дело. А в отделе правда никого больше нет? Компанию мне никто не составит?
– Из дознавателей никто, но я, конечно, связался с Брудалем и Ларсеном, оба, слава богу, дома, живые-здоровые.
Карен тихонько вздыхает. И судмедэксперт, и начальник НТО наверняка не в восторге, что придется в разгар рождественских праздников тащиться на Ноорё. Особенно Кнут Брудаль, думает она. С ним будет непросто.
– Они выезжают завтра рано утром, – продолжает Смеед. – Поздновато, но сейчас так или иначе уже темно, а место преступления, по моим данным, оградили и выставили охрану. Тело отвезли в Люсвик, в местную амбулаторию, где есть холодильники. Как ни странно.
– Ты так думаешь? Почему? Это необходимо на случай, если паром не ходит, – говорит она. – В принципе их там может отрезать от мира на несколько суток.
– В принципе, да, – соглашается он, – хотя случалось такое очень давно. Кстати, у тебя там, кажется, есть родня? Ты вроде бы говорила.
– Верно, папа был родом с Ноорё, и ребенком я часто гостила там у родни, но давненько там не бывала. Не виделась с ними… словом, очень давно.
– Замечательно, что есть человек, знакомый с тамошними местами, – говорит Юнас Смеед, словно стараясь убедить себя, что вновь принял разумное решение. – Когда сможешь выехать?
– Как Кнут и Сёрен, завтра утром, не раньше. Если ты не пришлешь за мной машину. Я ведь говорила, что выпила пару рюмок.
Значит, не зря ты интересовался, пила ли я рождественский шнапс, думает она. Черт бы тебя побрал, Смеед.
– Нормально, завтра так завтра, – быстро говорит он. – До тех пор пускай местные сами держат позиции. Кстати, тебе надо связаться с Турстейном Бюле, окружным начальником ноорёской полиции. Позвони ему сегодня же, если сможешь. Тебе придется рассчитывать на Бюле и его людей, пока я не пришлю на подмогу кого-нибудь из отдела. Если, конечно, это в самом деле убийство.
– О’кей, есть еще распоряжения?
– Да, хоть я и буду в отъезде, ты непременно должна держать меня в курсе. Мобильник у меня всегда включен, звонить можно в любое время.
– Ладно, больше ничего?
Она слышит, как начальник глубоко вздыхает, потом в трубке секунду-другую царит тишина. В конце концов Карен смягчается:
– Сигрид заехала ненадолго, но уже собирается домой. Передает тебе привет.
Юнас Смеед шумно выдыхает.
– Передай ей тоже привет. И… спасибо, Эйкен, – добавляет он.
5
– Господи, неужели им больше некого послать? Тебе по их милости и без того вон как досталось! Вдобавок на Рождество!
Элинор Эйкен сидит на кровати, глядя, как дочь перекладывает стопку синих футболок из гардероба в большую сумку на кровати. Карен действует быстро и решительно, длинные темные волосы, собранные в хвост, задевают лицо всякий раз, как она поворачивается то к гардеробу, то к кровати.
– Все болеют или в отъезде – говорит она, запихивая рядом с несессером бюстгальтеры и трусики. – Сейчас доступна одна я.
– Доступна! – с досадой ворчит Элинор. – Ты недоступна, черт, ты же на больничном! Думаешь, я не вижу, что тебе по-прежнему больно?
Не закончив движение, Карен замирает, смотрит на мать. Собирается запротестовать, но та не дает ей рта открыть:
– Нет, милая, старуху-мать так легко не обманешь. Если не побережешься, заработаешь прострел, ты ведь все время опираешься на правую ногу. У меня у самой треснул диск, потому что я постоянно носила тебя маленькую на одном бедре, так что про такие вещи мне кое-что известно.
Карен садится на кровать рядом с матерью.
– Ладно, мне и правда иногда больно, но день ото дня становится лучше. И вы все равно послезавтра уезжаете, так что мы проведем вместе лишь на один день меньше.
Элинор тяжело вздыхает.
– Из-за этого я, конечно, рыдать не стану, но мне не нравится, что тебе больно. К тому же вид у тебя слишком уж довольный, – добавляет она.
Карен поворачивает голову, подняв брови, смотрит на мать:
– Слишком довольный?
– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Тебе невтерпеж поскорее сбежать отсюда. Удрать от всех, кто о тебе беспокоится, и побыть одной, хоть в гостинице.
Карен пожимает плечами.
– Ты же знаешь, какая я есть.
– Не какая ты есть, а какой ты стала, вот что ты имеешь в виду.
– И тебе известно почему, – коротко роняет Карен.
– Да, Карен. Это мне в точности известно. Но тебе пора с этим заканчивать. Ты ведь живешь.
Да, я-то живу, думает Карен. Я-то уцелела.
Она встает, продолжает собирать вещи.
– Если уж тебе надо обязательно ехать в это богом забытое место, постарайся хоть ненадолго заглянуть к Ингеборг и Ларсу, – помолчав, говорит Элинор. – Иначе она никогда тебе не простит. Да и мне тоже.
– С каких это пор тебя волнует, что́ думает тетка Ингеборг? Помнится, ты переехала на другой конец страны, чтобы убраться подальше от папиной ноорёской родни.
– Ты прекрасно знаешь, что…
– …вы переехали в Лангевик, потому что папа унаследовал от своего деда дом и права на ловлю рыбы. Но согласись, для тебя это было облегчение!
Элинор невольно улыбается:
– Да уж, видит бог, хлебнули мы там. Как я только выдержала столько времени… Представь себе, каково это – жить под одной крышей со свекром и свекровью и всего в трехстах метрах от золовки. Куда ни плюнь, всюду Эйкены. Все скопом мелкие прохиндеи, везде словчить норовят, но хоть гори все огнем, застольную молитву непременно читали, а как же, и в церковь ходили, каждое воскресенье. Я бы, наверно, в море утопилась, если б мы не уехали из этого ужасного места.
Карен с улыбкой смотрит на мать. Элинор Эйкен, урожденная Вуд, на три четверти британка и на четверть скандинавка. Когда она, дочь провинциального врача из Равенбю, вышла за Вальтера Эйкена, ей, верно, и в голову не приходило, какие трудности ее ожидают. И все же Карен в детстве никогда не слыхала, чтобы она жаловалась на свое житье-бытье жены лангевикского рыбака. Элинор стоически чистила рыбу и чинила изъеденные солью сети. Ни осенние шторма, ни ледяная зимняя стужа, ни отсутствие улова, ни вечные денежные тревоги не вызывали у нее недовольства. Но первые годы с родней Вальтера в семейном гнезде на Ноорё явно превышали ее выносливость.
– Я обязательно передам тете Ингеборг привет от тебя и скажу, что в Испании ты будешь рада гостям, – говорит Карен с широкой ухмылкой.
– Только попробуй. Когда едешь?
Карен уминает содержимое сумки, раз и другой, потом застегивает молнию.
– Завтра с утра пораньше, еще прежде чем вы проснетесь. А сейчас пойдем к остальным, отпразднуем остаток Рождества.
* * *
Через несколько часов, когда Карен, выкурив последнюю сигарету, закрывает входную дверь и бросает взгляд на часы, она понимает, что времени на сон осталось маловато. Мама и Харри поднялись наверх почти час назад, и Карен надеется, что они уже спят. Лео, Эйрик и Коре ушли в садовый домик, и оттуда долетает тихая музыка.
Она снимает куртку, идет к мойке, выпивает стакан воды. Выключая на кухне свет, бросает взгляд в гостиную. С дивана доносится ровное дыхание вперемежку с легкими похрапываниями на два голоса. После некоторых уговоров Сигрид убедила Марике разделить с ней тесное пространство и теперь расплачивается, чувствуя на затылке пару ног с накрашенными ногтями.
Секунду Карен стоит на пороге, потом закрывает дверь. Осторожно, чтобы никого не потревожить, поднимается по скрипучей лестнице.
6
Карен Эйкен Хорнби быстро глядит на приборную доску и сворачивает на шоссе. Без четверти семь, не больше, выехала она, конечно, на час позже, чем собиралась, но, проспав лишний часок, чувствует себя на удивление отдохнувшей. После целой недели оттепели дороги свободны от снега и льда, а на второй день Рождества, вдобавок в этакую рань, о движении на дорогах даже говорить не приходится. Если в Турсвике повезет с паромом, она, пожалуй, будет в Люсвике на Ноорё еще до обеда.
Она включает радио и тотчас протягивает руку, чтобы переключить канал, потому что из динамиков льется мелодия, предваряющая церковную утреню. Секунду-другую крутит верньер, находит мало-мальски приемлемую музыку, прибавляет громкость и откидывается на спинку сиденья. Барабанит пальцами по рулю в такт вступительному риффу “Start me up” и прибавляет скорость, во весь голос подпевая Мику Джаггеру.
Ее обуревает ощущение свободы. Два месяца вынужденного безделья, безвылазного сидения дома с больным коленом, последствиями переломов ребер и тяжелого сотрясения мозга будили мысли и чувства, которые зачастую нагоняли тоску, а порой и пугали, не давая по ночам уснуть. За считаные месяцы ее устоявшаяся жизнь в корне переменилась. Монотонное существование с долгими рабочими днями, отдельными посещениями местного паба и одинокими вечерами дома сменилось постоянным присутствием других и растущим ощущением нашествия посторонних. Сигрид избегает собственного дома, но не хочет привлекать к этому внимание, а как долго рассчитывает оставаться Лео, они вообще никогда не обсуждали. Сама Карен не спрашивала, опасаясь ответа, каков бы он ни был. Она больше не одинока. И даже не знает, хочется ли ей одиночества.
Который месяц уже дом полнится не только ее звуками. Кто-то звенит на кухне посудой, кто-то наполняет ванну, из садового домика через двор долетает музыка. В соседней комнате кто-то разговаривает. И запахи. Свежий кофе, заваренный не ею, еда, тоже приготовленная не ею, пот, опять же не ее, аромат шампуня от чьих-то свежевымытых, еще не просохших волос. Присутствие других. Мелкие укольчики счастья. И безумный страх, когда она не успевает защититься. Постоянное напоминание, что когда-то она все это имела, а потом потеряла. С какой легкостью можно снова все потерять.
Звонок Юнаса Смееда стал спасительной соломинкой. Измученная бездельем, она радовалась возвращению к работе, будто желанному отпуску. Конкретная задача, нечто такое, с чем она по-прежнему способна справиться. Предстоящее расследование ее пока что не тревожит. Скудной информации о случившемся на Ноорё слишком мало, чтобы строить версии или беспокоиться. Пока что она чувствует лишь пьянящую легкость.
К северу от Дункера шоссе выписывает плавную дугу, и Карен не упускает случая глянуть на огни столицы и порта, пока высокие, похожие на казармы дома Горды и Мурбека не загораживают вид. На миг перед глазами мелькают фотографии нападений, случившихся прошлой осенью. Серия изнасилований садистского характера, одна из жертв умерла в машине скорой помощи по дороге в больницу “Тюстед”. Преступник до сих пор не найден, новых нападений за минувшие два месяца не происходило. Но это, вероятно, лишь вопрос времени. С наступлением весны мерзавец наверняка возьмется за старое, думает она. Таково было общее мнение, которое Юнас Смеед сформулировал следующим образом: “Пока на улице мороз, эти подонки прячут свой аппарат в штанах”.
Сама она в этом расследовании не участвовала. Едва не погибла в погоне за убийцей Сюзанны Смеед.
При воспоминании о тех событиях щемит под ложечкой, она не успевает отогнать мысль, что лишь секунды и миллиметры спасли ее тогда от гибели. Настроение, совсем недавно лучезарное, омрачается еще больше, когда она видит указатель съезда на Глитне. Пожалуй, надо было еще раз позвонить Эйлин. Не останавливаться на единственной попытке, когда в сочельник нарвалась на автоответчик, но сообщения не оставила. Только послала эсэмэску, пожелала “счастливого Рождества” и добавила: “увидимся у Эйрика и Коре на Новый год”. Последние слова – “привет Бу” – перед отправкой сообщения стерла. Не желает она ему счастливого Рождества, не желает вообще ничего хорошего. За глаза достаточно, что придется встретиться с этой скотиной на Новый год, думает она. Сидеть и держать хорошую мину. Украдкой наблюдать за Эйлин, высматривать признаки того, что она с таким упорством отрицает.
“Конечно, он меня не бьет”.
Может, и правда. А может, нет.
Карен бросает взгляд на дорожный указатель, сообщающий, что до паромной пристани в Турсвике еще 190 километров, и заставляет себя вернуться к предстоящим делам. Вчера поздно вечером она связалась по телефону с Турстейном Бюле, начальником ноорёской полиции, и они договорились около девяти утра встретиться в люсвикской амбулатории. Как она и предполагала, держался он слегка выжидательно. Когда центр берет расследование в свои руки, коллеги в провинции обычно реагируют досадой и облегчением. Постановление, что расследование всех тяжких преступлений будет осуществляться под руководством отдела уголовного розыска Доггерландской государственной полиции (ДГП), было принято одиннадцать лет назад. Освещая это нововведение, СМИ, как всегда, стали на сторону “глубинки” и с готовностью печатали мрачные пророчества обиженных провинциальных полицейских. Местная укорененность будет потеряна, раскрываемость упадет. Общественное мнение пришло к выводу, что все это – затея столичных демагогов, которые из Дункера ни ногой и только и думают, как бы урезать бюджет.
На самом деле постановление было обусловлено катастрофически низкой раскрываемостью преступлений, связанных с насилием. Пьяные скандалы, нанесение тяжких телесных повреждений и убийства, совершенные в состоянии алкогольного и наркотического опьянения, конечно, раскрывались в девяти случаях из десяти, и в таких ситуациях местная укорененность действительно имела для работы полиции огромное значение. А вот убийства, сопряженные с розыском преступника, случались так редко, что на местах просто не было компетентных сотрудников, способных грамотно провести расследование. К тому же – и это сыграло решающую роль в принятии спорного постановления – выяснилось, что один из провинциальных полицейских начальников намеренно дал туманные показания касательно сексуального насилия над тремя дошкольниками во Френе, к югу от Равенбю. В итоге было установлено, что преступления совершил его племянник.
Критика в СМИ мало-помалу улеглась, особенно когда статистика показала, что после реорганизации процент раскрываемости с каждым годом возрастал. К сожалению, количество тяжких преступлений за тот же период удвоилось, и не далее как на прошлой неделе “Квелльспостен” напечатала статью о множестве преступников, которые на Доггерландских островах по-прежнему безнаказанно разгуливали на свободе. Привязка к давней басне, что раньше-де Доггерланд служил прибежищем беглым преступникам как с Британских островов, так и из Скандинавии, была совершенно очевидна, а продажа экстренных выпусков, вероятно, еще повысила рождественский настрой хозяев газеты.
Однако противодействие новому порядку существует по сей день, и коллег из столицы, которые приезжают и раздают указания, в провинции встречают отнюдь не с распростертыми объятиями. Карен не обольщалась насчет того, что нынешнее расследование станет исключением. Будь она на службе, выяснила бы все про Турстейна Бюле по внутренней базе данных, чтобы подготовиться как можно лучше. Теперь придется довольствоваться собственными предубежденными суждениями и беглым впечатлением от вчерашнего телефонного разговора: человек старой закалки, судя по выговору, уроженец Ноорё. Держался он безупречно корректно, но голос выдавал, что ситуация для него затруднительная.
Ну и ладно, думала она, лишь бы играл в открытую.
В тот же миг зазвонил телефон. Карен сбросила скорость, не глядя на дисплей, надела наушник. Уверенная, что звонит мама, назвала в микрофон имя. Но в голосе на другом конце линии не было и следа материнской заботы, он даже не стал тратить время на ненужные приветственные фразы.
– Брудаль. Ты далеко?
Карен бросила взгляд на указатель, мимо которого как раз проезжала, и с автоматической покорностью ответила:
– Только что проехала съезд на Ферринг. А что? Только не говори, что вы уже на месте!
Она вдруг пожалела, что не выехала часом раньше.
– Тогда поворачивай. Машина моя не заводится, черт бы ее побрал, надо меня подхватить. Что у тебя там за грохот?
Чертыхнувшись про себя, Карен приглушила радио.
– Так, может, Ларсен? – сказала она. – Он ведь тоже едет сюда.
– Ларсен уже в Турсвике. Знаешь, где я живу?
– Где-то в Лемдале, по-моему.
– Фюрвиксгатан, восемнадцать, прямо на углу Сандевег. Жду на улице.
– Ладно, через четверть часа буду, – стиснув зубы, ответила Карен и опять включила радио на всю катушку.
“You make a grown man cry”, – вопил Джаггер.
7
Рессоры проседают, машина качается, когда Кнут Брудаль, громко пыхтя, усаживается рядом с Карен на переднее сиденье. Недовольно ворчит, дергает ремень безопасности, и Карен, секунду помедлив, наклоняется и помогает ему отрегулировать длину ремня. Она не помнит, кто последний раз сидел на пассажирском сиденье, но, так или иначе, этот кто-то наверняка был вполовину легче судмедэксперта. В конце концов ей удается защелкнуть ремень на объемистом животе Брудаля.
– Ладно, тогда вперед! – говорит она, слыша в собственном голосе льстивую жизнерадостность.
Кнут Брудаль не отвечает.
* * *
Минут двадцать еще Карен продолжает попытки, потом сдается. Обычно ей не составляет труда общаться с Брудалем. За без малого двадцать лет она привыкла к его коротким брюзгливым ответам на вопросы в связи с расследованием убийств, выработала иммунитет к его дурному настроению. В его манере обращаться с людьми как с идиотами нет ничего личного, судмедэксперт говорит таким тоном со всеми, от ассистентов до начальника полиции. Есть только один человек, с которым Кнут Брудаль благоволит кое-что обсуждать, – начальник НТО, Сёрен Ларсен. В общем, у нее проблем с Брудалем обычно не возникает, но несколько часов ехать с ним в машине – совсем другое дело.
После нескольких вводных вопросов о том, что ему известно о предположительном убийстве бывшего учителя, Карен понимает, что Брудаль знает не больше ее и предпочел бы не знать вовсе, ведь тогда – как он с язвительной иронией сообщает ей – мог бы нынче наслаждаться рождественским барашком и вересковой водкой, а не мотаться по глухомани.
– Это не иначе как наказание за то, что умудрился остаться на ногах, не в пример молодым петушкам, которые чуть что – лапки кверху. Буквально каждый твердит, что в этом году его свалил грипп. Чертовски кстати, скажу я тебе.
Карен меняет тему. Ведет разговор все более вымученно, пытаясь заставить хмурого судмедэксперта отвечать не одним только ворчанием. Но ни мягкая не по сезону погода, ни новость о щедром представительском счете министра внутренних дел, ни слух о предстоящей реорганизации полиции у Кнута Брудаля явно интереса не вызывают. А поскольку означенные темы не интересуют и саму Карен Эйкен Хорнби, она умолкает.
Когда же она, глянув на часы, протягивает руку, чтобы включить выпуск последних известий, и намеревается спросить, слышал ли Брудаль предыдущий выпуск и не сообщалось ли чего об убийстве в Скребю, с пассажирского сиденья доносится храп.
* * *
Стиснув зубы, она ведет свой “форд” на предельно разрешенной скорости, под аккомпанемент судорожных всхрапываний судмедэксперта, регулярно перемежающихся задержками дыхания, которые заставляют ее беспокойно коситься вбок, до очередного сиплого раската. Кнут Брудаль резко просыпается, только когда машина въезжает на турсвикский паром. К тому времени Карен уже восемнадцать минут ждала погрузки, избегая смотреть на струйку слюны, которая стекла из уголка его рта прямиком на ремень безопасности. Брудаль нечленораздельно ворчит, видимо, от некоторого замешательства после сна и от боли в затекшей шее. Осторожно разминает загривок и зевает.
– Чертовски неудобно сидеть в этой машине.
– Да уж, то-то ты проспал два с лишним часа, – ехидно замечает она. – Впрочем, скоро будем на месте, переправа через пролив занимает всего четверть часа. Пойду пока разомнусь и проветрюсь.
Не дожидаясь ответа, она отстегивает ремень и выходит из машины. Слышит, как Брудаль открывает пассажирскую дверцу, но с благодарностью отмечает, что вылезать он не собирается. Я не смогу по нескольку раз на дню натягивать этот чертов ремень, думает она, захлопывая свою дверцу.
Кроме ее “форда”, на борту лишь еще два транспортных средства – черный “рено” и мотоцикл. Мотоциклист сидит на своем “харлее”, крепко обхватив ладонями руль. Карен узнает логотип на черной кожаной куртке: “ОР”.
Ей известно, комбинация букв расшифровывается нарочито двояко: “Odin Predators” или “One Percenters”[3]3
“Одиновы хищники”… “ОдноПроцентники” (англ.).
[Закрыть]. Штаб-квартира у них на западном побережье Ноорё, это ни для кого не секрет. Зато весьма необычно видеть их в одном экземпляре, думает Карен, глядя на длинную седую косицу на спине мотоциклиста.
Возможно, ездил на одиночное задание, нагнал страху на какого-нибудь горемыку, который не мог оказать сопротивления, думает она. А может, просто гостил у матери, праздновал Рождество. Ведь кем бы этот малый себя ни считал – хищным ли зверем, связанным с давней верой в богов-асов, или гордым представителем того процента байкерской культуры, что в ответе за тяжкие преступления, – в любом случае где-то у него есть бедняжка-мамаша. И она рада видеть его за рождественским столом. Может, даже помогла ему заплести косу, думает Карен, вон какая красивая.
Идет на нос, прислоняется к желтому поручню. Впереди громоздятся горные кряжи Ноорё, с каждой минутой все более внушительные, но по левому борту пока открытое море. Бледное декабрьское солнце как раз успело подняться на востоке и, кажется, уже отказалось от борьбы с облачными фронтами, наплывающими с другой стороны. Она сдерживает желание достать из кармана пачку сигарет. Хоть это и незаметно, курить она бросила. В общем и целом. По крайней мере днем. Но, черт побери, как все же приятно подымить, думает она и сует руку в карман.
Резкий гудок клаксона обрывает это движение, она с досадой оборачивается к черному “рено” на спиной. Водитель разводит руками, жестом показывая, что он ни при чем, кивает на ее собственный “форд-рейнджер”. Несколько шагов – и она подле машины.
– Какого черта? Зачем ты сигналишь?
Кнут Брудаль пожимает плечами, кивая на мобильник, лежащий на водительском сиденье.
– Твой телефон пищал. Разве ты как полицейская не должна всегда брать его с собой, а? Вдруг что-нибудь важное…
Эсэмэска от матери.
Я разрешила Сигрид пожить несколько дней в гостевой комнате. Все шлют тебе привет.
Можно обойтись без ответа.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?