Текст книги "Штормовое предупреждение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shtormovoe-preduprezhdenie-214889.jpg)
Автор книги: Мария Адольфссон
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
10
Дом Фредрика Стууба напоминает ее собственный. Двухэтажный, из серого известняка, с черной шиферной крышей. Таких домов всюду на Доггерландских островах великое множество. Только фасады здесь потемнее, отмечены следами угольной пыли, которая по сей день тонким слоем покрывает весь остров. Карен еще в детстве замечала, что все здесь было как-то темнее, чем до́ма, что весь Ноорё словно с трудом дышал из-за пыли и сажи да темных теней гор. Тогда это казалось ей ужасно любопытным, даже экзотическим. Но сейчас вызывает тягостное ощущение.
Впрочем, на ощущение легкости остров тоже не скупится, она знает. Высоко в горах и в заливах внизу нет и намека на удушливую изоляцию, а дальше к северу, в районе Гудхейма, вообще такая красота, что дух захватывает. Однако здесь, в центре острова, где сосредоточены угольные разрезы и шахты и не чувствуешь постоянного присутствия моря, на Карен наваливается меланхолия. Чтобы заглушить ее, она с вымученной улыбкой оборачивается к Турстейну Бюле и, выудив из кармана пару пластиковых перчаток, а заодно захлопнув дверцу машины, спрашивает:
– Фредрик давно овдовел, не знаете?
Они решили заранее съездить к дому Фредрика Стууба, осмотреться, но клятвенно обещали Сёрену Ларсену до его приезда “даже мушиные следы не трогать”. Сейчас она кивает двум выставленным для охраны полицейским: дескать, вольно, – и быстро идет к дому.
– Да я особо не вникал, – говорит Бюле, догнав ее, – но вообще-то давно. Жена его померла через год-другой после смерти их дочери, а с тех пор по меньшей мере лет двадцать минуло.
Под ложечкой опять все сжимается.
– Сколько ж ей было? В смысле, дочери, – говорит она самым непринужденным тоном.
– Без малого тридцать, по-моему. Говорят, от желтухи. По молодости лет жила трудно и долго с этой заразой ходила. Ульрика, так ее звали. Ее сын Габриель учился в одном классе с моей младшей дочкой, потому я и знаю.
– Значит, у Фредрика был внук, – говорит Карен. – А кто отец Габриеля?
– Чего не знаю, того не знаю. Во всяком случае, замужем она не была. Но я попробую выяснить, если, конечно, она сама знала, кто его отец.
– Это не к спеху. Подождем результатов вскрытия, тогда и начнем разбираться во всей подноготной.
– Вы что же, думаете, это не убийство?
Карен останавливается, положив ладонь на ручки двери.
– Отчего же, почти всё, без сомнения, указывает на убийство, но полная уверенность будет только после вскрытия.
Она поворачивает ручку, отворяет дверь и переступает порог. В следующую секунду у нее уже нет никаких сомнений.
* * *
Спустя полчаса, когда черный фургон с Ларсеном и Арвидсеном заворачивает на подъездную дорожку, Карен и Бюле сидят на ступеньках дома Фредрика Стууба.
– У вас нет ключей, – хихикает Ларсен, вылезая из машины.
Его курчавые светлые волосы снова стоят горой. Не дожидаясь ответа, они с Арвидсеном принимаются выгружать сумки с оборудованием, камерой и новыми защитными костюмами. Карен ждет, когда они подойдут.
– Мы вошли и сразу вышли, – говорит она. – Дальше передней не ходили. Ты сам увидишь.
– Н-да, или он не любил убираться, или ему помогли устроить тарарам, – говорит Ларсен минутой позже, когда, быстро заглянув в дом, как и Карен, увидел выдвинутые ящики и сброшенные с полок книги. Сейчас он стоит на крыльце, щурится на бледное солнце. – Вряд ли это обычный взлом, скорее похоже на обыск. Тогда придется нам тоже поискать. Ты понимаешь, что тебе туда нельзя?
– А как ты думаешь, почему я сразу повернула назад? Не первый день на работе, – бросает Карен. – Много времени вам понадобится, как по-твоему?
– Понятия не имею. Вероятно, весь день. Черт побери, не помешала бы двойная оплата, – ворчит он. – Обычно в таких случаях нужны по крайней мере четыре человека.
– Потолкуй с Вигго Хёугеном, он наверняка раскошелится, – усмехается Карен.
Сёрен Ларсен мрачно косится на нее. Скупость начальника полиции выходит далеко за пределы политических решений. Для Вигго Хёугена ежегодные дебаты по бюджету скорее задача побить собственные рекорды.
– С тем же успехом можно попробовать выжать кровь из камня, – фыркает Ларсен. – Я позвоню, когда мы закончим, но это будет наверняка ближе к вечеру. Можешь пока заняться чем-нибудь другим.
11
По дороге в Скребю Карен с благодарностью думает, как хорошо, что Бюле предложил сделать перерыв на обед. Уже почти час дня, а у нее с раннего утра маковой росинки во рту не было, кроме черствого пирога дома в Лангевике. Они опять не спеша едут друг за другом, он впереди, она следом. Движение на второй день Рождества по-прежнему весьма скромное, лишь изредка их обгоняют другие машины, и у нее мелькает мысль, что Бюле, наверно, едет осторожнее обычного.
Скребю вырос на берегах Скре-фьорда, длинного залива, образованного сбросовым разломом, который разделил самые восточные горы Ноорё на две части. На севере городка высится Гетрюгген, на юге – Хальфен. И хотя горы словно бы грозно нависают над городком, по сравнению с горной цепью на западном побережье Ноорё они кажутся не более внушительными, чем два холма. Ни та, ни другая из скребюских гор не поднимается над волнами Северного моря выше полукилометра, тогда как Скальвет, самая высокая точка острова, достигает 1200 метров над уровнем моря.
Карен расслабляется, следуя за машиной Бюле, рассматривает окрестности. Рассеянно отмечает, что солнце одержало победу над тучами и весь скудный декабрьский ландшафт окутан золотой дымкой. Мимо тянутся сонные скотные дворы, замерзшие пастбища, поля под паром и автозаправка.
Они сворачивают с магистрали на скребюское шоссе, и усадьбы теперь попадаются все чаще. Жилые дома с маленькими, узкими земельными участками, которые некогда обеспечивали дополнительным пропитанием рыбаков, занимавшихся прибрежным ловом, и тех, кто собственной лодки не имел. Полоски пашни, за которыми в основном ухаживали женщины, пока их мужья трудились в море на чужих посудинах. Этим мужчинам ставили на могилу совсем маленькие якоря.
Мало-помалу шоссе превращается в городскую улицу, окаймленную простенькими таунхаусами двадцатых-тридцатых годов – постройками золотого века горнодобывающей промышленности. Карен бросает быстрый взгляд в боковые улицы, на первый взгляд заброшенные. Наверно, половина домов пустует, думает она и, глядя в эту тишину, чувствует, как печаль сжимает сердце. Что-то тягостное, безнадежное витает над потемневшими от пыли и копоти домами. Ноорё, конечно, всегда был самым малонаселенным из Доггерландских островов, но настолько безлюдным она его не помнит. Даже на второй день Рождества.
Умирающий город. Вот, значит, как он выглядит, думает Карен. В отличие от главного острова Хеймё и от живописного Фриселя, где в последние годы удалось остановить тенденцию к эмиграции и где все больше селятся доггерландцы, возвращающиеся домой из Скандинавии, Великобритании и с континента, развитие на Ноорё шло в противоположном направлении.
Они неторопливо едут по главной улице к гавани. Минуют закрытые магазины, кафе и паб с черными окнами. Минуют пожилую чету, гуляющую под ручку, закрытую аптеку, мужчину, который захлопывает дверцу автомобиля и с газетой под мышкой бодрым шагом направляется в боковой переулок. Наверно, ездил на бензозаправку, там и купил газету. Здесь, похоже, все на замке. Только теперь у нее возникают сомнения, удастся ли им вообще где-нибудь перекусить. До́ма на Хеймё магазины и торговые центры уже много лет открыты по воскресеньям, а теперь даже в Страстную пятницу можно и в паб пойти, и купить лесоматериал с пропиткой под давлением. Здесь же народ на второй день Рождества явно сидит по домам. По причине ли живучего почтения к церкви либо просто из-за ненадежности клиентуры – она не знает, но так или иначе, не видно ни единого открытого заведения, где можно бы пообедать. Понятно, что и в гавани вряд ли будет лучше, улов-то с моря доставят самое раннее послезавтра.
Только когда Турстейн Бюле, мигнув поворотником, сворачивает на улицу, застроенную коттеджами, она догадывается, что он задумал.
* * *
Семья Бюле живет в конце улицы, состоящей из домов, нижний этаж которых сложен из гнейса, верхний же представляет собой деревянную надстройку. Изначально черные, смоленые, с годами они подернулись серебристо-серым налетом. Типичные для Ноорё дома́ и краски, и опять Карен чувствует, как ее затягивает вспять во времени.
Сульвейг Бюле встречает их на крыльце. Блондинка с проседью в волосах, в настоящих деревянных башмаках, с красивой улыбкой. Она протягивает руку для пожатия, а другой придерживает на груди накинутую на плечи кофту. Турстейн, наверно, позвонил ей из машины, думает Карен и пожимает протянутую руку со смесью благодарности и желания сбежать. Она бы предпочла посидеть одна в пабе, с тарелкой тушеной баранины и большим стаканом пива. Спокойно просмотреть свои записи или просто полистать газету, оставленную каким-нибудь прежним посетителем. Вместо этого придется теперь задавать учтивые вопросы, заинтересованно слушать, хвалить еду, ее будут уговаривать, а она сперва откажется, но в конце концов капитулирует и съест еще порцию. И не забыть по традиции трижды поблагодарить. Или, еще того хуже, отвечать на вопросы о себе.
* * *
Однако выходит все совершенно наоборот.
– Мы с детьми уже поели, так что обедать будете вдвоем, – говорит Сульвейг. – Понятно ведь, вам есть что обсудить. Я накрыла на кухне, ничего особенного, остатки вчерашнего.
Когда Карен усаживается за кухонный стол семейства Бюле, на тарелке у нее куча разносолов – селедка с петрушкой, тушенная в сливках капуста, благоухающая гвоздикой кровяная колбаса, тонкие ломтики бараньего жаркого и рябиновое желе. На то и Рождество, иначе ей бы в голову не пришло смешивать все это в одной тарелке.
Сульвейг Бюле положила на пол у плиты можжевельник, украсила стол зелеными матерчатыми салфетками и зажгла латунный семисвечник, хотя на дворе белый день. От этой заботливости у Карен перехватывает дыхание. Дверь в переднюю открыта, из глубины дома долетает веселая музыка и писклявые, деланные голоса какого-то анимационного телесериала. Звуки на удивление уютные.
– У вас маленькие дети? – спрашивает Карен, пытаясь скрыть удивление. Турстейну наверняка уже за шестьдесят, да и Сульвейг выглядит ненамного моложе.
Бюле, который разливает из кувшина можжевеловый напиток, секунду-другую недоуменно смотрит на нее, потом фыркает от смеха.
– Вы имеете в виду – наши? Боже упаси, она о внуках. Дочка наша работает в интернате для стариков в Люсвике, она и вчера, и сегодня на дежурстве, так что девочки встречали Рождество у нас. Трина прошлой весной выгнала мужа, и давно пора.
В подробности он не вдается, а Карен не расспрашивает.
Некоторое время они молча едят. Остатки, которые Сульвейг описала как “ничего особенного”, явно приготовлены от души, с большой любовью.
– Фантастически вкусно, – немного погодя говорит Карен.
– Да, Сульвейг мастерица.
– Подведем итоги? – предлагает Карен. – Начинайте вы, вас ведь каждый день потчуют этакими вкусностями, а я пока еще пожую.
Турстейн Бюле отпивает глоток можжевелового, откидывается на спинку стула, утирает рот.
– Ну что ж, на теле и на месте обнаружения видны вполне отчетливые следы волочения, так что мы исходим из того, что совершено преступление. И то, что кто-то перевернул вверх дном дом Фредрика, лишь подкрепляет эту версию.
Карен кивает.
– Да, чтобы убедить меня в обратном, понадобятся серьезные доказательства. Тогда возникает вопрос: кому выгодно убийство Фредрика Стууба? Есть версии?
– Только самые очевидные. Думаю, внук, который ему наследует.
– Габриель, так его зовут? А как его фамилия?
– Стууб. Он носит фамилию матери, она замужем не была.
– Да-да, конечно, вы говорили, отец неизвестен?
– Ходят слухи про Аллана Юнсхеда, и это бы, пожалуй, кое-что объяснило.
– Про того самого Аллана Юнсхеда?
Бюле кивает. Так вышло, что Карен никогда не имела отношения к делам, напрямую связанным с байкерской группировкой. Но что Аллан Юнсхед – президент “ОР”, ей, конечно, известно.
– Где именно на острове обретается “ОР”?
– База у них возле Тюрфаллета, ближе к Скальвету, на другой стороне острова. А что? Вы же не собираетесь туда ехать?
Карен пожимает плечами.
– Не сейчас, но Юнсхед сидел по меньшей мере за два убийства, и коль скоро он как-то связан с жертвой, придется с ним потолковать.
– Если не считать факта, что Юнсхед опять за решеткой, уже несколько месяцев, – невозмутимо вставляет Бюле. – Вдобавок он, говорят, серьезно болен, так что наверняка не миновать разборок по поводу того, кто станет президентом после него.
Значит, Юнсхед опять в кутузке, этого Карен не знала.
– А что вы имеете в виду, говоря, что если Габриель сын Юнсхеда, то это бы многое объяснило? Он что, тоже состоит в “ОР”?
– Неофициально. Но они пользуются услугами иных “неорганизованных” граждан, которые каким-то образом с ними повязаны.
Бюле пальцами рисует в воздухе кавычки. Карен подавляет содрогание.
– Это точно известно или просто слухи?
– Увы, последнее…
– Значит, Габриель, возможно, из этих неорганизованных?
– Да, возможно, или этакий hang around[5]5
Прихвостень (англ.).
[Закрыть]. Возле их базы ошивается довольно много молодых парней, норовят подмазаться к главарям. Габриель сейчас судится из-за опеки, потому я и подчеркиваю, что шансы на членство в группировке у него не больно-то велики, по крайней мере пока развод окончательно не оформлен. Но мы с ребятами несколько раз натыкались на него наверху, в “ОР”, так что рыльце у парня явно в пушку.
Карен утирает рот, откидывается на спинку стула, смотрит на коллегу.
– Господи, вы что же, все обо всех знаете тут на острове? Да вам просто цены нет.
Турстейн Бюле пытается скрыть довольную улыбку.
– Я ведь всю жизнь здесь живу, а как полицейский волей-неволей видишь в людях и менее приглядные стороны, вы же сами знаете. Но такие подробности мне известны, собственно, лишь о тех, что живут в окрестностях Скребю. А Габриель в одном классе с нашей Триной учился, я же говорил.
– Где он работает?
– У Гротов, на винокурне. По-моему, за бутилирование отвечает или за что-то в этом роде.
Карен легонько усмехается. Визит на винокурню Гротов, расположенную возле Гудхейма, намного привлекательнее, чем поездка в горы, к мужикам с длинными седыми косицами.
– Н-да, семейство Хусс и впрямь докатилось, – задумчиво роняет Бюле и встает, чтобы налить по чашке кофе. – Старик-то Альбин вряд ли бы обрадовался, если б знал, что его родич будет работать у Гротов.
Карен напрягает память.
– Вы об Альбине Хуссе, угольном бароне?
Бюле кивает, наливает кофе.
– Выходит, Гертруд и Фредрик в родстве со старым Хуссом? – задумчиво говорит Карен. – То есть, возможно, тут замешаны деньги?
Турстейн Бюле с улыбкой качает головой:
– Не так много, как вы думаете. Ведь во времена старика Хусса именно угольные разработки приносили большой доход, но у него не было сына, одни только дочери, которым дело не передашь. Хусс до самой своей смерти правил железной рукой. А в середине семидесятых, когда дело возглавил бедолага Ивар, внук его, годы расцвета уже миновали. Думаю, лет через восемь-десять, не больше, кризис стал фактом, а потом все быстро покатилось под гору. Ведь все было против него – и конъюнктура, и импортные цены, и скудеющие пласты, однако в прекращении добычи винили одного только Ивара Трюсте.
Ивар Трюсте. Карен смутно припоминает это имя, мелькавшее в интервью и статьях середины восьмидесятых. Перед глазами всплывает неясный образ загнанного мужчины с печальными глазами. Но контуры образа расплывчаты, ей самой было тогда лет двадцать, и думала она о совсем другом.
– Больших капиталов там уже нет, – продолжает Бюле. – А вот земли по-прежнему много, правда не на побережье и не плодородной. Кое-что они явно продали под пастбища, только вот здешние цены с хеймёскими не сравнить.
– Когда закрылись последние разработки, не помните?
– Оба разреза действовали еще в начале девяностых, Карбю и тот, что выше, в Ховнесе, а вот последнюю шахту закрыли в восемьдесят девятом, я точно помню. Полгорода без работы осталось, буча поднялась – будь здоров. Сплошные разводы да нищета. Моя сестра и зять тоже пострадали, как и многие другие. Когда шахту закрыли, зять потерял все и запил. А четыре года спустя покончил с собой, в сорок шесть лет.
– Да, помню, рассказывали, что некоторые пытались прорваться домой к владельцу и отдубасить его хорошенько. Стало быть, речь шла об Иваре Трюсте, внуке старика Хусса?
Бюле кивает.
– Да, Ивару нелегко пришлось. Кстати, он до сих пор жив. Если можно назвать это жизнью. Сидит в интернате в Люсвике, с головой у него совсем худо. Альцгеймер, говорят.
Карен отмечает, что за то короткое время, какое они провели вместе, Бюле стал гораздо разговорчивее. Утренняя выходка Брудаля, похоже, забыта, и Карен с благодарностью думает, что осведомленность Бюле насчет обитателей Ноорё будет весьма полезна. Она отгоняет досаду на то, что коллега к месту и не к месту вставляет “ведь” да “вот”. Будто все, что он рассказывает, известно каждому. Наверно, так и есть, каждому, кто здесь живет, думает она.
В голове вдруг мелькает воспоминание, и Карен смеется:
– А он еще цел? “Комплекс”, я имею в виду. Хуссы вроде там жили?
Только когда стала старше, Карен поняла двойной смысл прозвания, каким ошеломленные ноорёсцы наградили дом угольного барона. Сама она в детстве с благоговейным восторгом смотрела на роскошную постройку, больше похожую на замок, чем на частный дом. Вместо обычного известняка, каким довольствовались прочие островитяне, старик Хусс привез с Фриселя желтовато-белый песчаник. Сказочный замок, думала Карен в ту пору, в восхищении прижимаясь носом к автомобильному окошку. Дядя и тетя, проезжая мимо, всякий раз издевательски посмеивались, что она втайне считала совершенно неуместным. И лишь спустя много лет поняла, что, возводя “Комплекс”, Альбин Хусс думал не о роскоши, а в первую очередь об увековечении самого себя.
– Ну как же, стоит, со всеми башенками и зубцами. Только я бы сказал, здорово обветшал. Деньжищ-то на поддержание нужно ох как много.
Понятно, убитый, Фредрик Стууб, был внуком человека, который некогда заправлял половиной Ноорё, но в остальном Карен уже здорово запуталась в родственных связях семейства угледобытчиков, а потому решает сменить тему. Если сложные родственные связи окажутся важны для расследования, она попросит Бюле еще раз все разъяснить. Но пока надо подумать о другом.
– Для начала побеседуем с сестрой Фредрика, – говорит она. – Она далеко от вас живет?
12
До сестры Фредрика всего-навсего пятнадцать минут езды. Выразив Сульвейг Бюле свое восхищение и искренне ответив “да” на вопрос, не хочет ли она как-нибудь вечерком поужинать у них, Карен садится в машину. Они снова едут друг за другом к магистральному шоссе, сворачивают на север и после виадука над рекой Скрео берут вправо. Когда оба не спеша заезжают на участок Гертруд, Карен отмечает, что за рекой виднеется крыша дома Фредрика. Наверно, тут есть пешеходный мостик, соединяющий участки.
Дом Гертруд Стууб – точно такой же, как у брата, и Бюле поясняет, что раньше оба участка принадлежали одному владельцу.
– По сути, старик Хусс владел всеми землями к северу от Скребю, до самой границы с Гудхеймским округом, – говорит он, пока они идут по гравийной дорожке. – Каждая из дочерей Хусса унаследовала половину. Гертруд и Фредрик со временем получили каждый свою часть от материнской половины, вторая же половина отошла родне со стороны Трюсте. И этот дом, и дом Фредрика, вероятно, были когда-то служебным жильем. Но жили там не работяги, а скорее уж десятники.
* * *
Дверь открывает не Гертруд Стууб. Встречает их мужчина лет семидесяти, с большими залысинами в вообще-то густой седой шевелюре. Морщинистое лицо можно бы счесть свидетельством тяжелой рыбацкой жизни, если б не белый воротничок священника, выглядывающий из-под черной рубашки. Карен машинально выпрямляется и называет себя:
– Карен Эйкен Хорнби, отдел уголовного розыска Государственной полиции, буду расследовать смерть Фредрика Стууба. – Она протягивает руку.
– Эрлинг Арве, – отвечает священник, в свою очередь протягивая ухоженную руку.
Рукопожатие крепкое, едва ли не властное. Выпустив руку Карен, он тотчас оборачивается к Бюле:
– Здравствуй, Турстейн. Мы ждали, что ты приедешь.
Он делает шаг в сторону, пропуская их в дом.
– Как она? Вчера-то, когда я видел ее возле карьера, была сильно не в себе, – спрашивает Бюле, когда Эрлинг Арве закрывает за ними дверь.
– Первоначальный шок потихоньку отпускает, но ты же понимаешь, скорбь велика, да и выспаться она толком не смогла.
– Из поликлиники кто-нибудь заезжал? Ей бы не помешало успокоительное.
Арве медленно качает головой.
– Гертруд не хочет вызывать врача, говорит, что ей нужен только я. Она принимает помощь только от Господа. Порой, брат мой, мне кажется, ее вера крепче твоей и моей.
Эрлинг Арве наклоняется к Бюле, когда с легкой улыбкой произносит последние слова. Карен, оказавшись не у дел, негромко кашляет.
– Нам нужно немного побеседовать с Гертруд, – говорит она. – Хоть это и тяжело, но нам очень важно поговорить с ней, пока память еще свежа.
– Как я уже сказал, мы вас ждали. – Арве идет впереди по коридору, где высокое зеркало завешено черным покрывалом. На подзеркальнике – ваза с тремя белыми розами и деревянное распятие. Священник останавливается у одной из дверей и вроде как глубоко вздыхает. Потом легонько стучит по косяку и осторожно нажимает ручку.
Черно-белый бордер-колли, опустив голову, стоит у порога в оборонительной позе.
– Ну-ну, Сэмми, – говорит Арве. – Все спокойно.
Собака пятится назад, отходит и, положив голову на вытянутые передние лапы, устраивается подле седой женщины со стрижкой каре и с заплаканными красными глазами. Гертруд Стууб сидит на краешке мягкого кресла. В одной руке она комкает носовой платок, другая спокойно лежит на раскрытой Библии. Карен подходит к ней, протягивает руку.
– Прежде всего, мне очень жаль, что так случилось, – говорит она, представившись. – Потерять родного человека всегда тяжело, а от всего того, что вам пришлось испытать вчера, еще тяжелее. Вам требуется какая-нибудь помощь?
– Нет, спасибо. – Гертруд похлопывает по Библии. – Утешение и руководство мне дарует Господь. И отец Арве, – добавляет она с блеклой улыбкой, бросив взгляд в сторону священника.
– Да, у нашей Гертруд всегда был прямой контакт с Господом, – говорит Арве. – Боюсь, мой главный вклад – приготовление чая. Хотите чашечку?
Карен соглашается, в основном чтобы ненадолго побыть наедине с Гертруд, и Эрлинг Арве исчезает на кухне. Они с Бюле теснятся на маленьком неудобном диване, и, извинившись за вторжение и объяснив важность подробностей вчерашнего дня, Карен просит Гертруд Стууб рассказать, как все произошло.
– Начните с того, что именно заставило вас встревожиться, – говорит она.
– Утреня, – без колебаний отвечает Гертруд. – Фредрик не ходил в церковь как надо бы, но рождественской утрени никогда не пропускал. К тому же он сказал, что придет.
– Вот как, – выжидающе роняет Карен.
– Да, во всяком случае, я это так восприняла. Ведь напоследок-то сказал: увидимся завтра…
Под конец Гертруд Стууб едва внятно шепчет, во взгляде читается смятение, будто она только сейчас осознает непостижимое: никогда больше ей не поговорить с братом.
– А когда вы последний раз видели Фредрика живым?
Вопрос Карен как бы возвращает Гертруд к реальности.
– В сочельник. Он зашел около часу, и мы, как обычно, вместе пообедали. Ничего особенно, обыкновенный рождественский обед.
– Только вы вдвоем с Фредриком?
– Нет, еще был Габриель с детьми. Без Кати, понятно, ее я почти не видела с тех пор, как… как они разъехались.
Рука Гертруд Стууб совершает крестное знамение, когда ей приходится произнести ненавистное слово.
Карен вспоминает, что́ рассказывал Бюле. Катя – это, стало быть, женщина, с которой Габриель судится из-за опеки над детьми. Пожалуй, надо будет и с ней побеседовать, думает она.
– А больше никого?
– Уильям и Хелена тоже заглянули, конечно, очень милые люди, но на обед не остались. Просто пожелали счастливого Рождества и оставили цветок. Они ждали гостей – сестру Хелены и зятя.
Карен быстро смотрит на Турстейна Бюле. Однако на сей раз он не делает поползновений прийти на помощь.
– Уильям и Хелена – это соседи или родственники?
Гертруд удивленно смотрит на Карен.
– И то и другое, разумеется. Сын Ивара, кузена нашего, и его жена. Но от них досюда далековато, они на машине приезжали. Народ нынче любит удобства.
Карен решает копнуть еще:
– Фредрик не показался вам огорченным?
Гертруд Стууб, похоже, размышляет.
– Не больше обычного. Фредрик вообще был не из весельчаков. Вечно то об одном тревожился, то о другом. Но так уж оно бывает, когда человек не находит утешения в Господе.
В эту минуту возвращается Эрлинг Арве с подносом, на котором дребезжат чайные чашки. Ставит его на стол, садится в кресло подле Гертруд.
– Мы тут о Фредрике говорим. Я сказала, что он постоянно о чем-нибудь тревожился. Правда ведь?
Эрлинг Арве кивает и, наклонясь вперед, начинает расставлять чашки и блюдца.
– Пожалуй, можно и так сказать. Но другие назвали бы его человеком заинтересованным и неравнодушным.
– И к чему же он был неравнодушен? – спрашивает Карен, принимая чашку.
– Во всяком случае, не к церкви. – В голосе Гертруд сквозит неодобрение. – А в остальном его беспокоило все, большое и малое. Окружающая среда, понятно, всякие там выбросы и загрязнения, скудеющие рыбные ресурсы и прочее. Вдобавок случившееся в Гудхейме. Фредрик ужас как возмущался.
– В Гудхейме? – переспрашивает Карен. – А что там случилось?
Гертруд оборонительным жестом вскидывает руку, будто не в силах продолжать, и священник, успокаивая, кладет ладонь ей на плечо. Карен вопросительно смотрит на Бюле, и тот поясняет:
– Мегалиты. Кто-то, видать, развлекался, дырки в камнях буравил. Не иначе, юнцы. И ведь эти вандалы там уже не впервые бесчинствуют. Прошлой весной они целой ватагой пытались своротить одну из глыб, ясное дело спьяну. Спасибо, туристы не дали. Помнится, иной раз кто-то и надписи малевал.
Одно дело – малевать надписи и совсем другое – дырявить древние камни, думает Карен. Без шлямбура не обойдешься.
– Давайте вернемся к сочельнику, – говорит она. – Фредрик долго у вас пробыл?
Гертруд Стууб отвечает не сразу:
– Точно не помню, однако уехали они не позднее трех – половины четвертого. Мы ведь обедали. Габриель спешил вовремя вернуться с детьми домой, так он сказал, но мне ли не знать, выпить ему не терпелось. Здесь-то не разгуляешься. И он вызвался подвезти Фредрика. Должно быть, считал, что негоже деду на старости лет в потемках шастать.
Гертруд захлестывают воспоминания о последней прогулке брата, она всхлипывает и съеживается в кресле. Карен делает паузу, звенит фарфор, все прихлебывают чай.
– Ну как вы? Можете продолжить? – спрашивает она через несколько минут, перехватив взгляд Гертруд.
Та утирает нос, кивает.
– Поговорим о первом дне Рождества. Вы упомянули, что ходили к утрене и забеспокоились, когда Фредрик не появился.
– Все-таки я была не вполне уверена, что он не пришел. Обычно он появляется в последнюю минуту и садится где-нибудь в заднем ряду. Верно?
Она смотрит на Эрлинга Арве, и тот согласно кивает.
– Верно, на рождественской утрене в церкви обычно полно народу, – говорит он, и Карен угадывает в его голосе легкую нотку горечи.
Видно, даже на Ноорё религиозности поубавилось. И все равно паствы у Арве на службах куда больше, чем у священников на Хеймё, думает она и вспоминает слова матери: “Хоть гори все огнем, а застольную молитву они непременно читали и в церковь ходили каждое воскресенье”.
– А после утрени, когда вы поняли, что в церкви его не было, вы, стало быть, решили поискать брата?
– Да, несколько раз пробовала дозвониться ему из дома. Думала поначалу, что он просто проспал. Честно говоря, вообще-то хотела высказать ему все, что думаю по этому поводу. Но после нескольких безответных звонков я встревожилась и решила поехать к нему на велосипеде.
– На велосипеде? – с нескрываемым удивлением переспрашивает Карен.
Это она сейчас убита горем, но вообще-то сил ей, по всему судя, не занимать. Наверно, она и намного моложе, чем кажется.
– А что? Снег стаял, никаких проблем, в других случаях езжу на финских санках. Прямо по мху, считаные минуты – и на месте, только через мост, понятно, пешком.
– Значит, вы ездили к Фредрику домой. Внутрь входили?
– Конечно, – отвечает Гертруд, явно удивляясь этакой непонятливости. – Сперва постучала, потом вошла. У нас здесь такой обычай.
Краем глаза Карен видит, что Бюле наклоняется вперед: не хуже ее понимает, как это важно.
– В доме все выглядело как обычно? – непринужденно спрашивает Карен. – Ничего особенного вы не заметили?
– Нет, а что там могло быть особенного? Не прибрано, всегдашний кавардак, кофейная чашка на столе, масло возле мойки, но ничего особенного. Фредрик, он такой.
– Вы обошли дом, искали его?
– Нет, а зачем? – спрашивает Гертруд. – Я сразу поняла, что он ушел; поводка-то в коридоре не было.
Она переводит взгляд на собаку, сидящую у ее ног, протягивает свободную руку, гладит мягкую шерсть. Другая рука по-прежнему лежит на Библии.
– Да и Сэмми непременно бы выскочил навстречу, будь Фредрик дома, – продолжает Гертруд. – Я сразу поняла, что он вывел собаку на прогулку.
– И тогда встревожились? О чем вы подумали? Что могло случиться?
– Сказать по правде, я не знаю, что заставило меня пойти на поиски. Какое-то ощущение, будто я знала: что-то здесь нечисто.
Гертруд Стууб опускает глаза, будто открытая Библия даст ей ответ. Потом наморщивает лоб, бережно разглаживает ладонью густо исписанные страницы, и Карен угадывает едва заметную улыбку.
– Я только сейчас поняла, – говорит Гертруд с совсем новым выражением на лице. – Конечно, это меня Господь надоумил. Это Он велел мне искать Фредрика.
Горестное выражение разом сменилось чем-то вроде спокойной уверенности. Карен встречается с ней взглядом и заставляет себя улыбнуться в ответ. Она часто, и не без зависти, замечала, что глубокая религиозность может стать человеку утешением в беде. Но замечала и другое: та же религиозная убежденность может внушить человеку и иллюзию собственной правоты. Дать ему повод извлекать личную выгоду под прикрытием набожного фасада. Гертруд Стууб, пожалуй, искренна в своей вере. Тут скорее есть риск, что она впадет в религиозный экстаз, думает Карен, с тревогой глядя на улыбающуюся женщину.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?