Текст книги "Штормовое предупреждение"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shtormovoe-preduprezhdenie-214889.jpg)
Автор книги: Мария Адольфссон
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
16
Карен обводит взглядом гостиную – и на нее сразу же, как удар дубинкой, обрушивается усталость. Выдвинутые и перевернутые ящики письменного стола, горы книг и газет на полу, перекошенные картины на стенах. Пол завален всем тем, что, наверно, лежало в ящиках: квитанциями, оплаченными счетами, фотографиями. На кухне и в спальне то же самое – все сорвано с места, будто в доме Фредрика Стууба орудовал бульдозер. Сёрен Ларсен, пожалуй, прав, думает она. В этом хаосе сквозит что-то нарочитое, почти театральное.
Криминалисты свою работу закончили, отпечатки пальцев, волосы, следы обуви зафиксированы, как в доме, так и вокруг него. Прежде чем они распрощались после вскрытия, Ларсен вручил ей связку ключей к новому замку и разрешил доступ.
“Мы свое дело сделали, теперь твой черед, вдруг что-нибудь найдешь. Knock yourself out!”[6]6
Здесь: действуй! (англ.)
[Закрыть] – сказал он.
Спасибочки, думает она сейчас, копнув мыском ботинка кучу рекламных листовок. Чтобы собрать и каталогизировать все это барахло, нужны помощники. И без подкрепления из центра, черт побери, никак не обойтись. Турстейн Бюле – человек дружелюбный, готовый помочь, но до невозможности корректный и осторожный. А мне нужен такой, что не боится противоречить и имеет собственное мнение.
Карен знает, что несправедлива. Турстейн Бюле превосходно знает здешние обстоятельства, без него они вообще будут топтаться на месте, кто бы ни приехал из центра, чтобы подключиться к расследованию. Бюле все время старался помочь, мало того, пригласил ее к себе домой. С покаянной улыбкой она оборачивается к коллеге:
– Пожалуй, тянуть не стоит. Приступим?
Бюле кивает, но не двигается с места, нерешительно озираясь по сторонам.
– Для начала быстро все просмотрим, вдруг что найдем, а детальный перечень составим позднее, – продолжает Карен.
– Вообще-то можно заранее предположить, что ничего интересного мы в этом разгроме не найдем, – говорит Бюле. – Ведь как раз интересное наверняка унесли.
– Так-то оно так. Но может обнаружиться что-нибудь, косвенно указывающее на некий любопытный момент в жизни Стууба. У Ларсена возникло ощущение, что все это искусственно. А вы как думаете?
Бюле садится на темно-коричневый диван, нагибается, наугад поднимает с полу кучу бумаг.
– Может быть. Трудно сказать.
Разумеется, думает Карен.
* * *
В молчании они начинают поиски неведомо чего. Бумаги, счета, письма. Поднимают их, читают, просматривают, откладывают в сторону.
– А тайник они проверили, как вы думаете? – немного погодя спрашивает Бюле.
Карен поднимает взгляд от кипы счетов, недоуменно глядит на него.
– Тайник?
– Ну да, секретный шкафчик или ящик, что-нибудь в этом роде. В таких старых домах всегда где-нибудь есть тайник, чаще всего на кухне. Или у вас на Хеймё так не принято?
В голове у Карен брезжит смутное детское воспоминание: кузены показали ей кое-что за передней панелью в теткиной кухне. Тайный, запретный клад, который Финн с заговорщицкой серьезностью показывал ей, меж тем как Одд и Эйнар стояли у двери на стреме. Ничего не трогая, Финн позволил ей взглянуть на припрятанные сокровища: коричневый конверт, пачку денег, перехваченную толстой красной резинкой, пару золотых сережек и несколько колец. Карен вся дрожала от напряжения, замирая от восторга, что ее посвятили в тайну, и вместе с тем понимала, что им здорово достанется, если тетя Ингеборг узнает, чем они тут занимались.
Один-единственный раз она видела этот тайник с сокровищами. И ей даже в голову не приходило, что такое же диковинное укрытие могло существовать во многих домах.
– Нет, насколько я знаю, – отвечает она. – Вы имеете в виду, что на Ноорё тайники есть у всех?
Бюле смеется.
– Не у всех, конечно, но обычно есть, пусть даже теперь они особо не используются. Они потеряли смысл, когда полиция и таможенники узнали, где народ их устраивает. Но люди постарше до сих пор от них не отказались, поскольку вору трудно их найти, он ведь спешит поскорей ухватить что-нибудь на продажу.
Как и южанину-криминалисту, думает Карен.
* * *
Прошло десять минут – Бюле простучал стены и половицы, прощупал переднюю панель, открыл шкафы, тоже прощупал, сравнил внутренние и внешние размеры, а Карен, сидя на кухонном стуле, завороженно следила за его манипуляциями.
Он оборачивается к ней, вздыхает:
– Увы, я обещал слишком много. Либо тайника нет, либо он чертовски хорошо запрятан.
Впервые Карен слышит от Турстейна Бюле бранное слово и чувствует, как руки бессильно опускаются. Во время встречи со священником, Эрлингом Арве, она поняла, что Бюле не только коллега, у которого ради сотрудничества с местной полицией необходимо поддерживать доброе настроение, но еще и усердный прихожанин. Утомительно постоянно быть приятным, постоянно держать язык на привязи, сдерживаться, когда страсть как охота чертыхнуться. В следующий миг ей уже не до размышлений.
Турстейн Бюле стал на четвереньки перед большим дубовым шкафом с тарелками и стаканами. Он уже один раз обыскал его, но сейчас подсовывает пальцы под широкий цоколь и дергает.
– Бинго!
Весь дециметровый цоколь выдвигается вперед, открывая что-то вроде противня или неглубокого ящика. Карен встает так поспешно, что резкая боль пронзает колено, бежит по бедру к паху. Вместе они заглядывают в тайник Фредрика Стууба.
Несколько секунд слышно только тиканье стенных часов над обеденным столом, потом Карен нарушает молчание:
– Ничего не трогайте. – Она кладет руку на плечо Бюле. – Можете принести из машины пакет для улик? Возьмите большой.
Она достает из кармана пластиковые перчатки и осторожно вынимает из тайника портативный компьютер.
17
Может, позвонить сперва? – думает она. Сказать, что она на Ноорё, и спросить разрешения заехать. Но решает, что не стоит. Предупредишь – и тетка неизбежно почтет своим долгом устроить пирушку. Наверняка бросится к телефону и обзвонит всю родню Карен: кузенов, их детей, троюродных братьев, а глядишь, еще и их жен и детей. Но не заехать к Ингеборг и Ларсу нельзя, не отвертишься. Ведь они обязательно узнают, что она здесь, на острове, и никогда ей не простят, если она их не навестит.
Впрочем, сказать по правде, после стольких лет ей хочется снова повидать их и усадьбу. Что ни говори, там прошла значительная часть ее детства.
И, вероятно, как раз оттого, что она не бывала здесь много лет, воспоминания законсервированы, словно в банках с формалином. Она может доставать эти банки и смотреть на них. Поворачивать так и этак, и содержимое ничуть не меняется. В памяти все в точности такое, каким было когда-то.
Овцы, обычные серые и ее любимицы, черно-белые, с мягкой курчавой шерстью. Ягнята, которых она помогала кормить из бутылочки; всегда ведь какая-нибудь овца погибала при окоте, всегда кто-нибудь из кузенов находил на выгоне тощего сиротку, едва не околевшего с голоду.
Вечерами дядя Ларс и кузены иной раз, выходя на лов, брали ее с собой. Собственный ее отец, который в отличие от зятя жил тем, что дает море, никогда ее с собой не брал. Но здесь ей разрешалось быть с ними, когда они рыбачили в шхерах возле Гудхейма. Лишь много лет спустя она сообразила, что ловля неводом уже тогда была под запретом.
А Ингеборг, строгая папина сестра, могла испепелить тебя взглядом, если начнешь есть, прежде чем прочтена застольная молитва, или рвешь ягоды прямо с куста. А могла потрепать шершавой рукой по щеке и сказать:
“Как по-твоему, Синичка, не испечь ли нам с тобой вкусный песочный пирог. Сходи принеси из курятника четыре яйца, а я пока достану муку. Возьми четыре маленьких, слышишь?”
Яйца. До сих пор, как вспомнишь, чувствуешь во рту их вкус. Обычные куриные яйца, прямо из гнезда. И утиные, большие, размером с ладошку. Она помогала их собирать, но не помнит, чтобы их когда-нибудь ели, утиные яйца и крупные куриные шли на рынок в Турсвик.
Рынок. Не старый, будничный в Люсвике, а большой. Каждую субботу возле гавани, по другую сторону пролива. Паромом через пролив, ветер в волосах и окрики: не влезай на поручни! Длинные прилавки на козлах, где фермеры и рыбаки раскладывали свой товар и наперебой выкрикивали предложения, от которых невозможно отказаться, заманивали недоверчивых южан и простофиль-туристов, чтоб заставить их раскошелиться. Возгласы и приветствия, всегда на подчеркнуто местном диалекте с острыми, как лезвие ножа, согласными. Почему-то торговля тогда шла лучше, говорил Финн.
В ящиках со льдом – треска, зубатка, сельдь, палтус, пикша, морская щука и линек. Мотки расчесанной и пряденой шерсти, серые, черные и почти совершенно белые. Грубошерстные носки и варежки, дубленые кожи. Бутылки с черносмородинным соком, ящики с ягодами и грибами на продажу: малина, черника, смородина и лисички. Крыжовник и овечьи грибы они ели сами. А вдобавок все то, что никогда не попадало на прилавок, но продавалось из багажников и кузовов: автозапчасти, “антиквариат”, а в самом дальнем углу в белых пластиковых бидонах – “ноорёский сок”, не имевший к смородине ни малейшего отношения.
И запахи. Все ее воспоминания словно пропитаны запахом смолы, дизельного топлива, рыбы, овчины и теплой малины.
* * *
Сейчас, когда Карен въезжает в ворота и обводит взглядом двор, у нее такое ощущение, будто она встретила старую подружку детских лет и годы эту подружку в самом деле не пощадили. Возле сарая – ржавый автомобильный остов, а рядом трактор, который, похоже, давным-давно стоит без дела, там же груды досок и железяк. Трава вокруг этого хлама разрослась так буйно, что подойти можно, только если ее скосить. Лишь жилые дома выглядят так же, как в детстве. Двухэтажная гранитная постройка в центре и еще две по бокам, той же высоты и материала. Все под крышей из красной черепицы, а не из традиционного черного шифера.
В детстве ей казалось, что усадьба выглядит шикарно, прямо как помещичья, с флигелями и примечательно красной кровлей, а не скучно черной, как дома. Сейчас, подойдя ближе, она видит, что кое-где черепичин недостает, а иные лежат разбитые возле бочки с водой на углу. И господскую усадьбу ничто не напоминает – ни земляной погреб с его поросшей травой крышей, ни надворные постройки, ни курятник, ни сарай, ни возделанный участок на склоне. И позади всего этого грозно высится Скальвет. Точно неприступная стена, заслоняющая море. Горы никогда ей не нравились, особенно в детстве и особенно в грозу. И сейчас, глядя на них, она осознает, что ей по-прежнему не по себе от их могучей недвижности.
Все-таки зря она сюда поехала.
В ту же секунду дверь распахивается, и прежде чем она успевает дойти до середины двора, навстречу ей с громким лаем мчится большая овчарка. Не раздумывая, Карен садится на корточки.
– Ну что ты, Хейсик, – говорит она и тотчас спохватывается.
Конечно же, это не Хейсик. Ему было бы теперь сорок лет.
Голос от крыльца резко, как удар бича, командует:
– Место!
Большая собака тотчас повинуется, ложится на брюхо, выдвинув голову вперед. Глядит на Карен, тихонько ворчит. Карен медленно встает, с бьющимся сердцем, краем глаза примечая оскаленные верхние зубы и стараясь не встретиться с овчаркой взглядом.
– В чем дело?
Голос на крыльце звучит недоверчиво и недружелюбно. Но безусловно знакомо.
Карен, уже выпрямившись, отводит взгляд от собаки, прищурясь, смотрит на дом. Мужчина, стоящий на пороге, одной рукой сжимает дверную ручку, а другой заслоняет глаза от яркого света лампы над входом. Рядом мелькает в окне еще какая-то фигура, явно с интересом наблюдает за происходящим во дворе.
Карен медлит. Если откликнуться, собака может напасть снова. Тень в окне исчезает. Секундой позже мужчину отталкивают в сторону, и сердитый женский голос восклицает:
– Да отойди ты, Ларс, неужто не видишь, кто это. Ко мне, Якко! Господи, Карен, малышка, неужто и впрямь ты?
* * *
Спустя несколько минут Якко скрылся из виду, крепкие руки обняли Карен и провели на кухню.
– Надолго останешься? Могла бы и позвонить, я бы приготовила что-нибудь вкусненькое. Господи боже мой, как же я рада тебя видеть.
Ингеборг крепко держит Карен за обе руки, озабоченно разглядывает. Интересно, что она видит, опасливо думает Карен. Ведь свои суждения Ингеборг высказывает напрямую. Но вместо излияний и расспросов хозяйка быстро командует:
– Ларс, сходи в погреб, достань из морозилки рагу и позвони мальчикам, пусть идут сюда. Карен, снимай куртку, садись в кухне на диван, а я дам тебе попить.
Ларс послушно семенит прочь, а Карен сжимает губы, чтобы не рассмеяться, когда видит свет на лестнице погреба в виде эллипса меж кривых ног дяди, потом тот исчезает, направляясь к морозилке.
Бесполезно, думает она, озираясь в кухне, меж тем как снимает куртку и вручает ее ожидающей тетке. И, к собственному облегчению, наконец замечает то, что высматривала. Не свидетельство, что время в большой кухне остановилось, не сентиментальные воспоминания о выпечке песочного пирога или долгой готовке на старой плите. Она высматривала подтверждение, что сможет уйти отсюда, особенно не засиживаясь. Микроволновку.
Без микроволновки рагу быстро не разморозишь, а Ингеборг ни за что не отпустит племянницу, не накормив ее как следует.
Карен с благодарностью принимает стакан с черносмородинным соком, откидывается на спинку дивана. Вкус первого же глотка возвращает ее в детство. Ингеборг придвигает стул, садится рядом.
– Ну, овечка моя, рассказывай. Как твои дела? Мы ведь не виделись… Боже милостивый, сколько же мы не виделись?
* * *
Карен незачем напрягать память. Она точно помнит, когда была здесь последний раз. 16 июня ровно одиннадцать лет назад. В четверг. Рано утром она и Джон с Матисом на заднем сиденье приехали на пароме из Хариджа в Равенбю и решили сперва заглянуть на Ноорё, а уж потом отправиться прямиком к ее матери в Лангевик.
Все вышло спонтанно. Ей очень хотелось, чтобы Матис пережил хоть частицу всего того, что когда-то наполняло ее лето. Хоть один денек. Прошлый раз, когда они приезжали сюда, он был совсем маленький и ничего не запомнил. Теперь ему восемь, и воспоминания сохранятся. Ей хотелось запечатлеть в памяти сына частицу своего детства. Маленький противовес всем летним визитам к родителям Джона в Суррей и поездкам в отпуск в Италию, Испанию и Францию.
Ей хотелось, чтобы Матис потрогал рукой мягкую шкурку ягненка, попробовал яйцо, которое снесено не несколько недель назад. Хотелось снять с мальчика ботинки и носки, чтобы его ноги хоть на один день забыли твердые лондонские улицы и школьные дворы. Хотелось, чтобы Матис и Джон познакомились с ее родней, собственными глазами убедились, что она говорила чистую правду о руках тети Ингеборг, таких шершавых, что они походили на рыбью чешую, и о кривоногом дяде Ларсе, которому нипочем не остановить удирающих поросят. Об Эйнаре, с большущей щелью меж передними зубами, об Одде, у которого такие рыжие волосы, что народ в поселке сомневался не только насчет того, кто его отец, но и насчет того, вправду ли брюнетка Ингеборг может быть его матерью.
И о Финне. Старшем ее кузене, у которого плечи шириной с ворота и такие же пронзительно-голубые глаза, как у нее самой. Еще ей хотелось показать им горы, чтобы они глянули на вершину Скальвета, а потом перевели взгляд на морской залив. Чтобы поняли, почему она порой говорила, что Лондон кажется ей слишком маленьким.
О том лете у нее больше воспоминаний, чем об остальной жизни. Приезд на Ноорё и улыбка Матиса, когда он положил руку на мягкую шкурку ягненка. Она помнит телефонный звонок домой и фырчанье Элинор, когда та сообразила, что они обманули ее на день и сперва заглянули к родне на Ноорё. Помнит ее радость, когда они днем позже, чем рассчитывали, наконец заехали во двор лангевикского дома. Помнит душераздирающий плач Матиса, когда следующим утром за садовым домиком его покусали земляные осы, помнит, как держала его на руках, как Джон звонил в медицинскую консультацию, а Элинор спокойно вышла в сад, нарвала ноготков, достала кусочек сахару и приложила все это к укусам.
Помнит поездку на Крит неделей позже. Матис тогда распробовал оливки и съел их столько, что они с Джоном боялись, как бы чего не вышло. Стрекот цикад за открытой балконной дверью, когда они с Джоном занимались любовью, тихо-тихо, чтобы не разбудить Матиса. Помнит она и пляж, где все они просто обхохотались в тот день, что запечатлен на фото у нее на ночном столике дома в Лангевике.
Каждое мгновение сохранено, выжжено в ее душе. Последние бесценные воспоминания.
Ей не хочется вспоминать осень, болтовню об уроках и телеиграх, снежную жижу первых декабрьских дней. И ссору с Джоном тем утром, когда она злилась, что он с похмелья, поскольку накануне праздновал успешное для “Галлахера, Смита и Хорнби” завершение еще одного сложного делового конфликта. Не хочет вспоминать, как он уверял, что ничего не забыл, что по дороге на работу, как и обещал, непременно отвезет Матиса к зубному, вот только выпьет кофе, а Карен лучше помолчать, пока он хотя бы проснется как следует, и где вообще таблетки от головной боли.
Не хочется вспоминать, как раздраженно сказала, что он не в состоянии отвезти ни сына, ни себя. Не хочется вспоминать, как в сердцах села за руль, полагая, что имеет полное право злиться, так как вынуждена работать шофером у похмельного мужа, вместо того чтобы наслаждаться утренним сном, о котором мечтала уже два месяца. Не хочется вспоминать, как на М-25, в районе Уолтем-Эбби, оставила без внимания, что Джон в попытке примирения положил руку ей на колено. Не хочется вспоминать, как спустя всего лишь три секунды мир перестал существовать.
* * *
Шаги дяди Ларса, грузно поднимающегося по подвальной лестнице, возвращают ее к реальности. Карен встречается взглядом с теткой, растерянно, будто совершила дальнее путешествие и вот только что вернулась домой.
– Так ка́к ты? – спрашивает Ингеборг и кладет руку, шершавую, как рыбья чешуя, поверх ее руки.
18
Они подходят один за другим, а как же иначе. Полчаса спустя на кухне полно народу, все обнимают ее или жмут руку, смотря по тому, встречались они раньше или нет.
Первым является Финн. Он живет здесь, в усадьбе, в одном из флигелей, и как раз вернулся домой из Люсвика, с рождественского праздника у тестя и тещи. Сейчас он подходит к кухонному дивану и раскрывает объятия. Карен встает и исчезает в медвежьих ручищах.
С виду Финн по-прежнему хоть куда, думает она. Стал старше, но все такой же симпатичный, каким она его помнит, хотя черные волосы на висках поседели и он старается втянуть живот, когда кладет руки ей на плечи, отодвигает от себя и медленно качает головой.
– Господи, Синичка. Ты ведь должна быть десятилетней девочкой, а не старой каргой, – смеется он.
– Финн… – укоризненно говорит блондинка, стоящая чуть сбоку от него.
– Это Яннике, моя жена, да вы ведь встречались раньше. А это – Хвостик. Или поскребыш, как мама говорит. Появился, когда мы уже решили, что ничем не рискуем.
Он выставляет вперед недовольного мальчонку лет тринадцати. Карен роется в памяти и со вздохом облегчения вспоминает имя.
– Йеспер, да? А двое старших – Даниель и Андреас, господи, им, наверно, уже тридцать. Они тоже здесь?
– Тридцать один и тридцать три. Нет, все праздники на платформе работают. И Эйнар тоже. Не смог отказать корешам, но чертовски расстроится, когда узнает, что ты приезжала. И без того злился, что пропустит Рождество.
“Платформа”, нефтяная платформа компании “Ноор-Ойл” к северо-западу от Гудхейма. Когда закрыли последний угольный разрез, она стала спасением для семей, которым посчастливилось найти источник дохода в другом энергетическом сырье.
– Сурово, – говорит она.
– Тут у нас выбирать особо не из чего, – говорит Финн. – Платформа, “Гроты” или ходи с протянутой рукой, получай пособие, как другие.
– Спина? Все так же?
– Да, – кивает Финн, – черт бы ее побрал. Ни хрена не могу делать тут в усадьбе, а отец больше не в силах. Сама видишь, как тут всё.
– А Одд, он-то как?
– Спроси у него самого. – Финн кивком показывает на кого-то у нее за спиной.
Она оборачивается и тотчас опять исчезает в объятиях.
– Нет, вы только гляньте, кого к нам занесло! – кричит Одд брату поверх ее головы. – Я было заподозрил, мамаша новый трюк придумала, чтоб заманить нас к себе.
Через несколько долгих секунд он чуть ослабляет хватку, и Карен откидывает голову, чтобы посмотреть на него. Огонь поблек, лишь несколько рыжих прядей пламенеют в поседевших волосах Одда, зачесанных назад над высоким морщинистым лбом.
– Ох, Синичка, как же я рад тебя видеть.
– И я рада, Odd one[7]7
Здесь: чудак-человек (англ.), по созвучию с именем Одд.
[Закрыть], – говорит она.
Не сводя глаз с Карен, он громко окликает:
– Гуннела, черт побери, подойди поздоровайся!
Жена Одда встает со своего места возле двери, не спеша подходит, протягивает руку:
– Привет, Карен, давненько не видались.
Тусклые платиновые волосы собраны на макушке в высокий пучок, леггинсы с леопардовым узором. Улыбка прохладная, рукопожатие вялое. Карен отмечает, что в весьма глубоком декольте она почему-то сделала татуировки – имена своих детей, внуков и мужа.
– Привет, Гуннела, мы и впрямь давненько не видались.
Обе умолкают, и, чтобы не молчать, Карен вслух прочитывает замысловатые буквы:
– “Одд”, “Тина”, “Кевин”, “Лиам”. Практично, я тоже с трудом запоминаю имена.
Она сразу сожалеет, что пошутила, но Гуннела, похоже, сарказма не заметила.
– Я только что стала бабушкой, так что скоро добавится еще одно имя, – гордо объявляет она. – У Тины родилась дочка. Ясмина, так ее назовут.
А как же иначе, думает Карен и отводит взгляд от ее выреза.
В следующий миг она цепенеет.
И, не сводя глаз со спины Одда, который спешит к холодильнику, мысленно чертыхается. Ясность пришла сразу и радости не доставила: за одиннадцать лет она видит кузена не впервые. Видела его еще вчера утром, на пароме в Турсвике.
С растущим неудовольствием она глядит на длинную, тонкую седую косицу на спине брата.
* * *
Когда Карен выезжает на магистраль, на часах двадцать минут десятого вечера. Живот пучит от смородинного сока, кофе, пива и рагу, которое через час действительно оттаяло в микроволновке и было зажарено. Баранья печенка с ячневой крупой, луком и гвоздикой – вкуснотища, конечно, как раньше, однако не случайно это блюдо по традиции запивают доброй порцией спиртного, чтобы помочь пищеварению. Сегодня ей пришлось отказаться от этой помощи, несмотря на уговоры. Ее личный лимит допустимых промилле ниже законодательного. И намного ниже того, какой считает приемлемым ее родня.
“Черт побери, Синичка, забудь, что ты полицейская. Без доброго выпивона всю ночь мучиться будешь. А в аварию ты здесь вряд ли угодишь…”
На выручку пришла Ингеборг:
“Заткни варежку, Одд”.
Он мгновенно замолчал. Карен не уверена, понял ли он, что допустил промашку, или власть Ингеборг в семье до сих пор так велика, что одного ее слова достаточно. В таком случае едва ли для нее будет новостью, что младший сын состоит в криминальной байкерской группировке.
Карен не хочет говорить об этом с самим Оддом. Позднее, вероятно, придется, но не сейчас. Вместо этого спросила у Финна, когда они вышли во двор покурить:
“Одд давно в «ОР»?”
Без тени удивления он ответил:
“С тех пор как они перебрались в Тюрфаллет, по-моему. Ты не знала?”
В его глазах мелькнул огонек недоверия.
“А откуда мне знать? Кой-какие имена мне знакомы, по крайней мере имена главарей, но у них ведь нет сайта со списком всех членов. К тому же я не участвовала в расследовании дел, связанных с «ОР»”, – добавила она.
“Почему ты, собственно, оказалась здесь?”
В голосе Финна сквозили незнакомые нотки. Впервые после приезда она почувствовала, как из тепла пахну́ло холодком.
“Я же сказала. Чтобы расследовать смерть Фредрика Стууба”.
“Всего-то?”
“Да. Если, по-твоему, расследование убийства это всего-то”.
“Ну, тогда не знаю, с какой стати «ОР» убивать старикана Стууба, если тебе так кажется”.
“Я этого вообще не говорила. Просто спросила, давно ли Одд в «ОР»”.
“Раз ты здесь и задаешь вопросы как полицейский, поговори с братом напрямую”.
“Я спросила как кузина”.
“Да нет, Карен. Не как кузина”.
* * *
Когда через некоторое время она села в машину, после долгих протестов и обещания вскоре заехать снова, все вышли во двор проводить ее. Финн на прощание поднял одну руку, а другой обнял за плечи Одда.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?