Читать книгу "Алексей Балабанов. Биография"

Тот, кто учился в спецшколе

Несмотря на номенклатурных родителей и английскую спецшколу, Балабанов не считал себя мажором и удивлялся, когда об этом спрашивали: «Я в карты в подвалах играл, из рогатки стрелял». В одном из телевизионных интервью он вспоминает, как впервые убил воробья: выкопал ему могилку, поставил крест, сломал рогатку, а через неделю сделал новую и снова пошел в парк стрелять по воробьям». Ни мама, ни Горенбург, однако, версию Балабанова о его хулиганском детстве не подтверждают. «Рос он мальчиком спокойным, очень послушным, дисциплинированным, – говорила Инга Александровна. – Мне некогда было, я работала на двух работах, зарабатывать надо было деньги. Так что с ним никто не сюсюкался, никто с ним особенно не занимался. Читать начал очень рано. Он заболевал, я уходила на работу, оставляла его одного дома. Посажу на диван, стулья поставлю, горшок, телефон, книгу. Звоню периодически: “Алешенька, ты что делаешь?” – “Книжечку читаю”. С работы днем прибегу, накормлю его и снова на работу. В девять часов: “Алёша, спать”. Алёша шел, ложился. Никто его не укачивал, не убаюкивал. Раз спать, значит, спать. Раз кушать, значит, кушать. Он очень обязательный был, и при том всегда. Если сказал, что сделает или во столько-то придет – то уже однозначно. Его отец приучил, что нужно быть в жизни обязательным, честным человеком, никогда не врать. “Лучше скажи правду. Пусть она будет плохая, пусть тебе попадет за это”. И вот действительно, он всегда говорил правду. И потом, в своих картинах, душой он не кривил». Время их детства – шестидесятые – Евгений Горенбург считает лучшими годами в истории человечества: «Страна была объединена единым порывом, война закончилась, летали ракеты, звучали “Битлз” и “Хмуриться не надо, Лада”. В те годы, когда мы были детьми, еще сохранялась некая эстетика дворов, которая пришла к нам из 1940-х или 1930-х. Когда все друг друга знали, когда двери не закрывались, когда соседи ходили через балконы и все примерно были равны – что член райкома, что дворник, который жил в подвале. Леха вырос как раз в таком дворе. Везде была своя компания, в которую ты либо входил, либо не входил, а Леха входил. Он был нормальным парнем, не изгоем, не маменькиным сынком. Лидером, скажем, “молодежной преступной группировки” он, конечно, никогда не был, скорее все-таки пехотой. Школа у нас была действительно более элитарная, чем остальные. Поступали не все, поскольку английского языка тогда боялись. Что за тарабарское наречие? Но это, опять же, достаточно условно, поскольку у нас учились абсолютно социально различные группы – дети кочегаров, сторожей и дети интеллигенции».

В старших классах вместе с Горенбургом Балабанов организует музыкальный ансамбль. «Гитара, на которой я играл, числилась как школьный инвентарь, она очень дорогая была, чешская, – рассказывал он в 2006-м в интервью журналу «Эгоист Generation». – А я вскрыл ее отверткой. Поцарапал, испортил внешний вид. Эта история оказалась настолько серьезной, что родителей вызвали в школу: речь шла о моем отчислении». «До восьмого класса мы жили в параллельных мирах, – вспоминает Горенбург, – немножко антагонистических: он был из “А” класса, а я из “Б”. Нам тогда казалось, что есть некая несправедливость: к примеру, они сорвали урок у нашего классного руководителя, и мы пошли поколотили их, чтобы знали, как с нашим учителем обращаться. Поскольку у нас парни были поздоровее, пободрее, нам всегда удавалось их колотить и выигрывать в футбол. Поэтому мы не очень общались. А в восьмом классе – это был 1974-й год, апрель или май месяц – пришли ко мне два человека: Балабанов Лёша и Саша Главатский[4]4
  Впоследствии – поэт и переводчик.


[Закрыть], который сказал: “Давай сделаем вокально-инструментальный ансамбль”. У нас были инструменты в школе, а я занимался музыкой по классу фортепиано. Балабанов к тому времени умел играть на соло-гитаре на одной струне всего два произведения. Первым был, по-моему, “Гипи-Шейк”, но я в этом не уверен, а вторым – великолепная песня группы Royal Knights. После этого началась история вокально-инструментального ансамбля, который стал главнее всего остального». Две другие группы, к тому моменту уже существовавшие во 2-й школе, назывались «Кентавры» и «Ритм», третью Балабанов и Горенбург с товарищами назвали «Керри»: «Подо мной жил художник, он нам сделал трафарет, который можно было переносить на стены. Ну, а дальше началась совместная жизнь, поскольку мы большую часть времени проводили друг с другом».

Мать Александра Главацкого, совсем еще молодая женщина, работала переводчиком в «Интуристе» (Свердловск в то время был закрытым городом). «У нее собирались иностранные пластинки, и Саня стал обладателем по тем временам просто несметной сокровищницы, – говорит Горенбург. – То, что попадало в наш ареал, то мы и слушали – картина была совершенно случайная. Первой пришла некая пленка, про которую мне объяснили, что это “Оркестр Клуба одиноких сердец”. А в то же время “Мелодия” выпустила испанскую группу “Лос Анхелес”, которая играла каверы в основном в битловской эстетике, и они исполняли With A Little Help Of My Friend на испанском языке. То есть я сначала услышал песню на испанском, а потом – в обработке некоего “Оркестра” и подумал: “Чего же это они у испанцев своровали песню?” Надо понимать, что это был 1974 год, а “Битлз” играли с 1963-го – вот какой был у нас хороший железный занавес. В то же время появилось три, без сомнения, великих группы – Sparks, 1 °CC и Queen. Мы тогда были абсолютно обнаглевшими молодыми людьми и думали, что музыка может изменить мир, поэтому спокойно снимали группу Queen – играли и пели. Пели и по-русски. Балабанов из каких-то дебрей своего дворового бытия притащил военную песню “Почему иногда к нам приходят года, о которых давно позабыть бы пора”. Не было никаких комплексов, что мы что-то не умеем, не понимаем. И когда Балабанов пел, это было просто мучение».

Движущей силой школьного музыкального коллектива являлась, однако, не меломания. «Мы очень хотели нравиться девушкам, прямо до изнеможения, – объясняет Горенбург. – Девушки были некими мерцающими звездами, а ансамбль – ракетой, на которой, может быть, можно было как-то до них долететь».

Балабанов не раз вспоминал в интервью, что на выпускном вечере ему из-за девушки выбили два зуба; Горенбург, хотя и неохотно, рассказывает, как это произошло: «У него была одноклассница Лена. Приличная девушка, с моральными устоями, как и большинство, но на уровне подсознания – безумно провокативная. В цепкие лапы ее обаяния попадали мы все. Я никогда не задумывался, хорош ли Леха собой, красив ли, поскольку у нас не было конкуренции – в нашей паре я был лидером в силу большей жизнерадостности. Ему, как человеку рефлексирующему, доставалось меньше <женского> внимания. Мы оба понимали, что Лена безумно хороша, и я одну из первых песен посвятил тому, как я якобы ее любил. И у Лены случился роман с мальчиком из девятого класса – Игорем, а мы были в десятом. Не знаю, насколько глубоко заходил их роман, но Игорь просто с ума сошел, ходил за ней хвостом. Он был ростом под метр девяносто и увлекался карате, а Леха спортом профессионально вообще не занимался. Как этот Игорь проник на наш выпускной – да хер его знает.

Выпускной вечер – особый такой момент, когда все, что не случилось за десять лет, должно случиться. И Леха Балабанов ушел на третий этаж с Леной, где их и застал разъяренный ревнивец из девятого класса. Когда мы прибежали, ему уже выбили два зуба, он потом их долго и мучительно вставлял. Он был мирным человеком, в общем-то, но это была абсолютно мерзкая история: у Лехи, получается, не было выпускного. Причем, если бы Лена не хотела, чтобы он утащил ее на третий этаж, они бы там не оказались. В моем понимании, этот случай, конечно, на него повлиял, нанес ему некую психосексуальную травму».

Горенбург вспоминает о своих совместных юношеских поездках с Балабановым, в том числе – самую первую, на Кавказ, где случилось их «второе рождение». После 40-километрового марш-броска уставшая группа туристов поймала трактор и расселась на прицепе: «Это было 13 августа 1975 года – мне 15 лет, ему 16. Я был в середине, а Леха сидел у борта. Вдруг стало понято: что-то происходит, поскольку скорость, с которой тракторный прицеп поехал, была нереальной – у него отказали тормоза на горной дороге. В таком возрасте ты ни о чем не думаешь, ты же защищен родителями, высшими силами. Но Леха-то сидел у борта, и когда прицеп болтало, его буквально выносило над пропастью». Внезапно горная дорога пошла вверх, прицеп затормозил – серьезно никто не пострадал.

Позднее, уже в студенческие годы, они совершили путешествие по Северо-Западу СССР, с заездом в балтийские республики и Ленинград, куда оба впервые попали еще в школе: «У нас была любимая столовка на Невском, двухэтажная, в которую мы ходили, потому что там давали пельмешки и жареную тыкву, очень вкусную, похожую на кабачки, которые мы любили есть в семьях. Пельмени, жареная тыква, водка и вино на разлив. К тому времени у каждого образовался свой приоритет: Балабанов как эстет уважал шампанское, а я был, наоборот, врач с рабочих окраин уральского города – я пил водку. И мы брали бутылку шампанского и бутылку водки. Денег у нас было много – я хорошо зарабатывал в институтском стройотряде, у Леши тоже были деньги по разным причинам. Но иногда их совсем не хватало, потому что мы все пропивали, и тогда мы отправляли родителям телеграмму: “Все в порядке. Мама, вышли денег”».

Горенбург к тому моменту учился в родном Свердловске, Балабанов – в Горьком: о московском Институте иностранных языков имени Мориса Тореза абитуриенту из провинции нельзя было даже мечтать, и мать во время одной из командировок навела справки о языковом факультете Горьковского педагогического института, который набирал курс военных переводчиков. В 1976-м, в семнадцать лет, Балабанов сдал экзамен и, простившись с матерью на перроне, заплакал, потому что понял, что уезжает из дома навсегда.

Первая заграница

В Горьком Балабанов изучал французский, который потом забыл, и английский, на котором всю жизнь говорил свободно. В 1980-м он оказался в числе студентов, отобранных для стажировки в Англии, провел в Манчестере один семестр и впоследствии вспоминал об этом опыте как о шоковой терапии. Группу советских студентов – из Горького и Минска – сопровождал руководитель, сотрудник КГБ, который представился преподавателем одного из московских вузов, но по-английски не говорил. Уже на месте выяснилось, что горьковчан ждут в Манчестере, а сопровождающий вынужден остаться с минчанами в столице. Студенты, которые только что прошли шесть или семь инстанций отбора [2-03] (в том числе собеседование в ЦК партии), оказались предоставлены самим себе. «Мы же строем ходили, приехали туда, а там – хочешь, иди на занятия, хочешь, не иди, – рассказывал Балабанов. – Тебе интересно – ты учишься. Неинтересно – не учишься». Больше всего его удивляло, что преподаватели обращались со студентами как с равными: «Они нас приглашали к себе домой, поили чаем, поили вином».

Про одного, мистера Салмона, которого русские звали Лососем, Балабанов рассказывал особенно охотно: «Такой типичный англичанин, с длинным худым вытянутым лицом, нос крючком. Он пришел в первый раз, снял пиджак, бросил на пол, положил ноги на стол и сказал: “Ну что, парни, о чем поговорим?” Это был шок. У Лосося было интересно, потому что мы пьески разыгрывали: он часто бывал председателем <коллегии> присяжных, поэтому предлагал нам ситуации из зала суда. Я у него всегда был преступником. Минут через двадцать мы входили в роль, а он сидел и хохотал. Ему так нравилось, что он себя хлопал по коленке. Важно было обмануть, придумать что-то, с адвокатом договориться. Так я узнал, что такое присяжные, и еще много чего узнал».

Советские студенты еженедельно получали 11 фунтов стипендии – хватало на еду, пиво, книги и пластинки; часть музыкальной коллекции, привезенной Балабановым из Англии, можно увидеть в фильме «Жмурки» в руках у бандита-«западника» Саймона: «Когда я приехал оттуда, меня все спрашивали, сколько мясо стоит. Меня этот вопрос вообще не интересовал. Я знаю, сколько стоили пластинки – секонд-хендовские очень дешево. Они хорошего качества были – по фунту, по полтора».

Сбежать, остаться никому из тщательно отобранных студентов в голову не приходило, к тому же Балабанов быстро понял, что за границей ему не нравится: «Там интересно бывает иногда, если что-то делать. Мне люди неинтересны, с ними скучно. Я там интересных людей фактически не встречал. Девушка мне одна понравилась, студентка. Мы с ней погуляли по галереям картинным, поговорили про жизнь, пива выпили, на Гарри Миллера [2-04] сходили в ресторан – и все. У них в пабах очень много музыки было, фактически бесплатно, за копейки, а некоторые просто так выступали, чтобы приходили пиво пить. Но я ее, в общем, не заинтересовал».

После нескольких месяцев, проведенных в Манчестере, уже перед самым возвращением в СССР, Балабанова с товарищами привезли на двухнедельные каникулы в Лондон. В столице он узнал о существовании скинхедов, подружился с музыкантом Гарри Глиттером [2-05] и даже пожил в его квартире, но прежней свободы уже не было. «Нашего товарища кэгэбист в Гайд-парке поймал, одного, – вспоминал Балабанов. – По одному запрещалось ходить, мы про это забыли совсем – кто куда хотел, тот туда и ходил. А те, минчане, – строем, по двое. Там такой скандал был страшный. К свободной жизни быстро привыкаешь».

После Англии

Вернувшись из Англии в Горький, Балабанов и его товарищи стали героями общежития на улице Лядова: «Мы были очень популярные. Вокруг нас сразу народ собирался – разные рассказы, показывали вещи. Я начал дискотеки со своими пластинками устраивать на девятом этаже, диск-жокеем стал. Уже по-другому жизнь пошла – девушки, всякая легкость».

Обучение, однако, подходило к концу, и сразу за дипломом последовал призыв в армию. Опций для переводчика было две: на весь срок в Эфиопию или в военную авиацию с постоянными разъездами. Сидеть на одном месте, тем более за границей, Балабанову не хотелось, поэтому он, выучив наизусть проверочную таблицу и скрыв от комиссии плохое зрение, попросился «на самолеты» – переводчиком бортовых радиопереговоров, которые велись в процессе доставки военных грузов (в основном советского оружия): никто из летчиков по-английски не говорил.

Дивизия базировалась на севере БССР, в Витебске. По словам Надежды Васильевой, один из дневников Балабанова целиком посвящен армии: «Там очень много о любви к друзьям, обид. В основном Леша ждал друзей, которые к нему не приезжали. Он писал, что вот они не едут, они все меня бросили и так далее и тому подобное, а потом через две страницы: “Они приезжали”. И уже весело. Потом – снова такая тоска, опять его никто не любит… Вот если бы я служила в армии и знала, что мне надо, например, лететь в какую-нибудь Сирию или в Эфиопию, везти бомбы, и меня там могли убить, я бы сидела тихо и радовалась, что меня не берут в эти полеты. А у него на каждой странице: “Меня опять не взяли, только пообещали. Опять я здесь сижу. А когда же я полечу?”».

Позднее в интервью Игорю Свинаренко Балабанов вспоминал, что понял тогда, какова на самом деле война – это циничное и трезвое осознание того, что в любой момент тебя могут убить. География его перемещений в 1981–1983 годах: Ангола, Эфиопия, Афганистан, Экваториальная Гвинея, Йемен и Сирия – только в ней он побывал больше сорока раз; за время службы Балабанова было сбито два приписанных к его части самолета.

Позднее его перевели в ВМФ, и он оказался в Риге, где Советский Союз передавал иностранным покупателям подводные лодки. Инга Александровна вспоминает: «Он мне по телефону говорил и писал: “Служу денщиком у индийского офицера. Ему так хочется в театр, а мне так не хочется, но надо идти”». О последних днях службы в том же интервью Свинаренко Балабанов рассказывал так: «А потом меня выгнали из армии. Меня сильно все не любили, я всегда контрапунктом таким проходил, знаешь… И кроме того, я еще в Будапеште от самолета отстал, без документов – а у нас там часто пересадка была, в Венгрии же два аэродрома было русских военных, под Будапештом. И еще я письмо написал другу своему, а там анекдот про Брежнева…»

Надежда Васильева сейчас уверена, что в армии с ним что-то случилось – какая-то настоящая, невыдуманная обида: «Когда я спрашивала, что было в армии, он говорил: “Это были мои самые неприятные годы, поэтому я тебе ничего не буду рассказывать”. Но все равно на это выходил разговор, и он какую-то информацию давал – очень маленькими дозами».

Кино

Еще во время учебы в Горьком, а может быть, даже раньше, Балабанов понял, что хочет в кино, – не важно, в каком качестве и каким образом, «любой ценой, но в кино» [2-06]. «Алеша хотел в кино сразу, – рассказывала Инга Александровна. – Он вырос с папой на студии, потому что мне некогда было». Поначалу родители были против – хотели, чтобы сын получил образование и приобрел жизненный опыт, но после института и армии ему уже было чем отчитаться. «Отслужил он два года ровно, – вспоминала Инга Александровна, – вернулся, по-моему, старшим лейтенантом, в форме. Приходит и говорит: “Ну, мама с папой, теперь я пойду в кино”».

Демобилизовавшись, Балабанов отправился в Москву – во ВГИК: «Я поступил на сценарный игровой к одному придурку, забыл, как фамилия. Он нам еще говорил: “Вы сценарии не пишите, вы пишите для “Ералаша”. Можно очень хорошие деньги на студии Горького заработать. Я написал рассказ “День рождения”, привез ему, он прочитал… Герой там проснулся с похмелья, а у него на кухне вода разлилась холодная. И у меня была фраза: “Вода обжигала ноги”. Он мне говорит: “Вот по твоему сценарию будут снимать кино. Как ты сделаешь, что вода обжигает ноги?” Я посмотрел и подумал: “Чего, дурак, что ли?” Уехал с сессии и больше не приезжал. Чего у придурка учиться?»

Махнув рукой на ВГИК, Балабанов вернулся в Свердловск, на студию, где работал Октябрин Сергеевич. «Отец его взял на самую низкую должность – третьим помощником режиссера, – говорит Инга Александровна. – Сказал: “Начнешь писать монтажные листы…” Самая черная работа». «Я очень много времени на хронике провел, был специалистом по отбору, – вспоминал Балабанов, – много сидел в “Белых столбах”. Всю страну объездил – Дальний Восток, Сибирь, Курилы, Камчатку, Сахалин. На Индигирке был, не говоря уже про Ледовитый океан». «Он приезжал, рассказывал истории о жизни разных людей, про маленькие народы – про эвенков, якутов, – вспоминает Инга Александровна и добавляет, что именно тогда сын начал выпивать: – Там один спирт был, больше ничего. На киностудии та же еще тусовка: там здоровые мужики и бабы – все пьют».

«Он всегда очень любил Север, – вспоминает Васильева. – Обожал Иркутск, и ему там было хорошо. В Норильске, где совсем дышать невозможно, – мы там снимали “Американца” – нам всем было плохо, а Леше было хорошо. Он считал, что надо на Севере снимать кино – там энергия, там очень хорошие русские люди, другие. И про Дальний Восток он много рассказывал». Уже после смерти мужа Васильева поехала на Сахалин – искать маяк, на котором двадцатилетний Балабанов сидел и смотрел на океан, но маяков там оказалось слишком много – все не обойти.

Один из фильмов Свердловской студии, в титрах которого Балабанов значится ассистентом режиссера, называется «Уроки катастроф» – он снят в 1985 году Львом Ефимовым (впоследствии директором «Уралфильма») по сценарию его жены Тамары Ефимовой и исследует крупные аварии XX века, от крушения «Титаника» до падения Такомского моста в штате Вашингтон. Позднее Ефимов (с Балабановым его познакомил Октябрин Сергеевич) вспоминал в интервью, что в картину вошло много иностранных материалов, в том числе засекреченных – выпускник переводческого факультета серьезно помог и вообще оказался «парнем дотошным» и «режиссером от бога».

В свердловской фильмографии Балабанова-режиссера официально значатся три фильма: «Раньше было другое время» (1987), «У меня нет друга» (1988) и «Настя и Егор» (1989). В них снялись друзья автора из Свердловского рок-клуба, спешно организованного обкомом ВЛКСМ в 1986 году для контроля за набиравшими популярность музыкантами третьей рок-столицы СССР.

Евгений Горенбург не помнит в деталях, как возникла дружба Балабанова со свердловскими музыкантами: «Это все равно был некое общее такое society – мы все друг друга знали и собирались на квартирах, на кухнях. Я думаю, дело в том, что у Лехи появилась своя квартира – мама получила, а планов на общение с девушками у нас было ужасно много. Первое, что мы сделали, – поехали в мебельный магазин и купили там две кровати, которые образовали одну огромную – двуспальную. В общем, стояла пустая кровать в этой квартире, были щели в окнах и медвежья шкура, которую папа Октябрин выцепил из каких-то командировок. Вот в этой Лёхиной квартире все и собирались».

Осенью 1987 года в журнале «Огонек» была опубликована статья 28-летнего Алексея Балабанова и Владимира Суворова (впоследствии соавтора киевской короткометражки режиссера «О воздушном летании в России») «“Наутилус Помпилиус”: песни, которых мы не знаем»; Инга Александровна до сих пор не понимает, как им удалось прорваться в центральное издание. Эта статья – юношеская апология песен «своего века», штрих к портрету выходящего на сцену поколения людей, родившихся в 1960-х: «В природе наутилус помпилиус – довольно безобидная раковина-моллюск. Размножается она странным для нас, людей, способом – захлопывая створки, острыми краями отрезает свою плоть, которая становится самостоятельным организмом. Небезболезненная операция; а новый организм начинает жить – мягким и незащищенным, доступным любому хищнику. <…> Они могли бы вполне безбедно существовать при ресторане-дискотеке “Малахит”, куда их неоднократно приглашали. Но нельзя одновременно жевать бутерброд и слушать “Мальчик-Зима” или “Отход на Север”. Здесь думать надо, а не желудочный сок выделять! Они неудобны, максималисты, вызывающе одеты в галифе, ботфорты и строгие френчи. Они непривычны тем, что стоят, жестко врастая в пол сцены, почти не двигаясь, бросают в зал: “Одни слова для кухонь – другие для улиц…” Ведь и мы говорили это же! Шепотом, на кухне. Но вот что больше всего их раздражало: “Ладно, нас не слушают, не понимают и не хотят понимать те, кому слова наших песен поперек горла. Но почему, почему и другие, для кого мы сочиняем, пишем, – почему им не важно о чем?” Бывший заурядный ВИА Свердловского архитектурного института, предназначенный для танцевальных развлечений, поднялся к вершинам популярности в “неформальных кругах”. “Красивое пение” исчезло из программы группы. Появилось другое… Когда умолкают, уходят чужие песни – появляются свои. И проблемы – живые, ненадуманные. И боли свои – своей страны, своего народа, своего поколения. После своих слов сложно будет вернуться к рифмованному воспеванию под легкую музычку красот летней речки, необременительному и безопасному переливанию из пустого в порожнее. Они понимают, что, если боль заменить “благами”, исчезнет и “Наутилус”. Хорошо им, наверное, будет тогда, когда у ровесников, у всех нас начнут исчезать пустоты в душах. Впрочем, они и тогда найдут о чем сказать, потому как “эра безмятежности” нескоро наступит, да и вряд ли вообще достижима».

Именно в ресторане играет Бутусов с товарищами в фильме «Раньше было другое время» – короткометражной энциклопедии позднесоветской молодежной жизни (Балабанов лично уговаривал припозднившихся посетителей побыть в кадре подольше и даже потратил тридцать собственных рублей, разбираясь со счетами тех, кто ушел, не заплатив [2-07]). Двое просыпаются в тесной кровати, к обоям над подушкой приклеен портрет Алена Делона, он едет к отцу в деревню (одалживать деньги), она что-то врет матери из телефонной будки, вечером оба встречаются в ресторане, а наутро следующего дня она просыпается уже с другим – с тем, кому вчерашний друг предложил уступить ее из-за долгов. На сегодняшнего она смотрит так же влюбленно, как и на вчерашнего. В промежутках – попытки фарцы, танцы (один из развязных молодых людей в кадре – Горенбург, который тогда сам подрабатывал диджеем на дискотеках) и занятия сверхмодным карате.

Сценарий фильма «Раньше было другое время» Балабанов написал за ночь: один знакомый, студент-заочник операторского факультета ВГИКа, получил от института бюджет на учебный этюд и попросил его помочь с сюжетом. В картине легко узнать и не узнать завтрашнего Балабанова: как и в следующих фильмах, женщина здесь предает, но вынужденно, под воздействием обстоятельств; как и в следующих фильмах, автор не тратит время на долгое разъяснение мотиваций – все происходит вдруг, as is, как будто герои наблюдают за собственной жизнью с равнодушием, замечая лишь отдельные поворотные эпизоды. Но наглости, юного запала и веры в собственное поколение здесь, конечно, гораздо больше, чем в будущих полнометражных картинах.

Во ВГИКе фильм произвел фурор: записи свердловской группы в Москве уже слышали, но видели их концертное выступление впервые. «Музыка была дефицитом, и нам было интересно послушать, что играют наши товарищи, – говорил в одном интервью музыкант группы «Аукцыон» Олег Гаркуша, который сыграет роль взятого на небо Музыканта в последнем фильме Балабанова. – Новости о хороших группах разлетались по принципу сарафанного радио, были некие посредники, которые занимались записью. Допустим, в Свердловске сварганили альбом, он оказывается в Питере, заведующий фонотекой Ленинградского рок-клуба Сергей Фирсов показывает его мне, я слушаю и передаю кому-то еще. Это было что-то типа интернета, но на бобинах» [2-08]. Фрагмент фильма «Раньше было другое время» потом стал клипом «Наутилуса» на песню «Взгляд с экрана».

Тогда же, в конце восьмидесятых, Балабанов познакомился со своей первой женой Ириной, а в 1987 году поступил на сценарное отделение Высших двухгодичных курсов сценаристов и режиссеров. «Мы с Сашей Ильинским, который вместе со мной ассистентом на хронике бегал, поехали на курсы поступать, – рассказывал Балабанов. – Поступили оба – он к [Леониду] Гуревичу, я к Николаеву [2-09]». Сценаристами никто становиться не собирался, все хотели снимать по собственным сценариям кино. Примерно через год обучения об этом вслух заявил однокурсник Балабанова – Виктор Косаковский, будущий известный документалист. «Он парень непростой был и сказал, что мы на самом деле хотим быть режиссерами, – вспоминал Балабанов. – Долго-долго это говорил, из себя выдавливал по капле. Это была правда, потому что мы это обсуждали все время. Никто как-то не решался сказать, а он взял и сказал. Мы все поддержали, конечно, Витю. Это он сделал режиссером меня».

После этого выступления семеро слушателей курсов получили по 12 тысяч рублей на производство собственных короткометражных картин (остальным обещали деньги на следующий год, но никому больше не дали), и все сняли по документальному фильму, кроме самого Косаковского, который затянул по срокам, но в результате нашел дополнительное финансирование и в 1989 году закончил свою первую полнометражную картину «Лосев». «Потом мы с этой программой ездили, про нее много писали, что это талантливые люди, авторское кино родилось у нас, над нами все тряслись, – рассказывал Балабанов, – но никто в результате режиссером не стал, кроме меня и Косаковского. Все на том заглохло».

Снятая на курсах картина, о которой говорит Балабанов, – «Настя и Егор», про музыкантов Настю Полеву и Егора Белкина (Белкин, кроме того, появился в третьей свердловской короткометражке Балабанова «У меня нет друга»: две школьницы мечтают о мальчиках, и одна, та, что поскромнее, оказывается в постели знаменитого в городе музыканта, в войне за статус победив подругу).

В получасовом этюде про Настю и Егора мужчина в кадре и за кадром раздираем амбициями («Мне бы хотелось, чтобы я родил нечто, что повергло бы огромное количество людей во времени не в прах, а в тотальное понимание того, что я хотел им показать…»), а кроткая женщина просто «исполняет танец бесхитростный, который танцуют все девочки моего роста». Позднее Балабанов признавался, что кино не вполне документальное – он хорошо знал своих товарищей и мог предсказать (а иногда и спровоцировать) их реакции. Уже после смерти Балабанова Егор Белкин в интервью «Комсомольской правде» описывал это так: «По его задумке, Настя Полева воплощала в себе все хорошее, а я – все плохое».

Сегодня горячечные монологи молодого свердловского рокера («Я велик, а ты мелок», «У меня есть две вещи, которые должен петь Стинг») воспринимаются не только как универсальное проявление человеческой гордыни, но и как мироощущение человека эпохи подступающих изменений. Человека, ожидающего, что «жизнь сейчас развернется во всем великолепии». Спустя двадцать лет в «Грузе 200» Балабанов перенесет в точку «Насти и Егора», в их предперестроечные кануны, героев фолкнеровского «Святилища».

На Высших курсах преподавали Ирина Рубанова, Нея Зоркая, Мераб Мамардашвили, но, по воспоминаниям Ирины Балабановой (позднее опубликованным в журнале «Караван историй»), теория не слишком занимала студентов – гораздо ценнее было общение друг с другом.

Именно на курсах Балабанов познакомился с Сергеем Сельяновым; тот уже снял «День ангела» и считался восходящей звездой русской режиссуры. «В студенческих знакомствах много закладывается иногда, – говорит Сельянов. – Часто тот, с кем познакомился и сошелся в студенческие годы, существенно определяет дальнейшую жизнь. Так получилось и у нас с Балабановым». «Он на курсы поступил к [Ролану] Быкову, на игровое, – вспоминал Балабанов. – “День ангела” всем тогда очень понравился, с ним носились, про него писали. Я посмотрел – очень необычный, трепетный фильм. Сельянов тогда был молодой, бегал бодрый, с безумным взглядом. Он, по-моему, не ожидал, что его фильм такой эффект произведет. И я его уговорил жить со мной в одном блоке в общежитии. Ему все равно с кем было, он никого почти не знал. Я сказал: “Давай?”, он сказал: “Давай”. И мы жили – я, Сельянов, Витя Косаковский и Саша Ильинский. Сельянов, естественно, не учился и не жил – он снимал дальше кино, “Духов день”, но приезжал иногда. Я его почти не видел, хотя номинально мы жили вместе. Я фактически два года прожил один, вернее, три, потому что нам продлили режиссуру еще на год. Косаковский, будучи человеком непростым, выбил себе отдельную комнату и уехал туда с женой, а мы с Сашей Ильинским остались вдвоем в блоке. У каждого по комнате, очень хорошо, поэтому много читали. С Сашей мы много книжек обсуждали, он очень хороший был мой друг, очень хороший человек, а потом вдруг в одночасье стал махровым евреем и уехал в Израиль. А с Сельяновым мы литературу не обсуждали практически никогда, ему не до меня было. Он уже крутой был, режиссер игровой – перспектива».