Текст книги "Вербы Вавилона"

Теперь все очень шло Нериглисару.

Он влился в стены, занавески, в саму плоть Вавилона и стал теперь таким же орнаментом. Орнаментом, символом, мощью, голосом, прихотью, статью и жестокостью Вавилона.

Весь зал был залит воинами в сияющих доспехах, и Шемхет ощущала себя маленьким и грязным черным пятном среди этого блестящего великолепия. Где-то очень глубоко у нее внутри уже подняла львиную голову слепая ярость.

«Колдунам и жрецам перед смертью вырезают языки, – подумала она, глядя на дядю, – но если я буду достаточно быстрой, то успею его проклясть. Главное – проклясть только его, а не весь Вавилон. Вавилон не должен пострадать. Женское проклятие – слабое, но сегодня пролилось много крови, и царская кровь тоже, новый царь уязвим, завеса между жизнью и смертью тонка. Мое проклятие сможет пробиться. Главное – правильно подобрать слова».

Лабаши стоял у возвышения – наследник, старший сын. Худой кудрявый юноша. Казалось, что он заблудился среди лабиринтов Вавилона и попал сюда случайно.

По воинам прошла рябь, и Шемхет оторвалась от разглядывания Лабаши. Взгляд ее пошел по кругу. Она ощущала себя так, словно у нее кружится голова, но стояла она прямо и твердо.

Взгляд ее уперся в Набонида. Он стоял неподалеку от трона – его вид и место были скромны, но однозначны. Его лицо сегодня казалось еще краснее обычного, но ничего особенного не выражало.

Едва Шемхет успела удивиться этому, как заколдованный взгляд ее скользнул дальше, и она увидела Арана, стоявшего подле отца. На нем были полные боевые доспехи, и они выглядели запыленными, местами в разводах, как будто их очистили не очень тщательно, в спешке. Лицо у Арана тоже было какое-то запыленное, а взгляд – настороженный, торопящий что-то или кого-то.

Вперед выступил человек в доспехах и наспех наброшенной накидке сановника. Движения у него были дерганные, но заговорил он плавно и громко:

– Владыка Нериглисар, царь Вавилона, благочестивый мудрец, возлюбленный Набу, обладающий благоразумием, научившийся принимать мудрость, постигший богов и поклоняющийся их величию, заботливый радетель Вавилона и Борсиппы, мудрый сын царя Навуходоносора Второго, милостью Мардука сегодня воцарившийся над Вавилоном, будет говорить сегодня через меня, своего глашатая. Долгое время народ вавилонский жил под властью Амель-Мардука, который обманом получил трон: однажды давно играли в кости два брата, и старший поставил свое первородство, и проиграл. По старшинству и праву великой игры старшим стал Нериглисар. Но когда пришел час, Амель-Мардук увенчал себя короной в обход своего старшего брата Нериглисара. В великой милости своей Нериглисар позволил ему взять власть, думая, что, быть может, Амель-Мардук будет хорошим царем. Но он оказался слаб. Слаб и лжив. И тогда Нериглисар – не для себя, но лишь для блага Вавилона – вернул принадлежащее себе по праву. Вы, жены и наложницы из знатных вавилонских родов, выданные за обманщика – на вас нет вины. Вас поместят в одну из башен Вавилона сроком на пять месяцев. И с вами будут обращаться так, как обращались прежде. Если окажется, что вы носите под сердцем своим дитя, то останетесь там до рождения ребенка. После вас отпустят к вашим семьям, и вы сможете забрать с собой свадебные подарки. В храме Иштар над вами прочитают очистительные молитвы, и вы, свободные от скверны, сможете выходить замуж, распоряжаясь собой, как вдовы.

Легкий, почти неслышимый выдох облегчения пронесся рядом с сестрами. Шемхет и Неруд переглянулись.

– Что касается вас, дочери Амель-Мардука… Выйдите вперед, чтобы царь мог рассмотреть вас.

Вперед шагнули Шемхет, Инну и Неруд с младенцем на руках. Удивительное дело: он затих.

Царь сделал жест рукой и спросил уже сам:

– Которая из вас царевна Шемхет? – Голос у него оказался зычный, будто он говорил из колодца.

Шемхет поежилась. Но любой голос страшен, когда принадлежит тому, кто держит твою судьбу в своих руках и не славится милосердием.

– Я, – ответила Шемхет. И добавила горько: – Я, государь.

– Которая из вас царевна Неруд?

– Я, государь, – ответила Неруд. – А это моя новорожденная сестра.

– А ты, стало быть, Инну, – сказал царь, не обратив внимания на младенца. – Открой лицо.

Инну медленно подняла покрывало. Когда ее пятно обнажилось, по рядам воинов прошел легкий шепот. Царь не удивился ее лицу, но спросил – лениво, без желания обидеть, как о чем-то очень естественном:

– Почему тебя не убили в детстве? Ты – чудовище. Дурной знак. Таких младенцев надо душить на алтаре. Почему ты еще жива?

– Я не знаю, – сказала Инну. – Мой государь велит это исправить?

Тон ее был кроток, но слова – дерзки. По толпе прокатился стон ужаса. Нериглисар словно не заметил этого, как прежде не заметил младенца на руках у Неруд.

Шемхет подумала, на одно мгновение только, что он, быть может, невнимателен – и после всю жизнь смеялась над собой за это предположение.

– Девица Шемхет, я думал велеть тебе выйти замуж…

– Государь, – сказала Шемхет сухими губами, – я жрица пресветлой Эрешкигаль. Жрицы живут ее помыслами и служением ей. Никто из нас не может выйти замуж или зачать ребенка, ведь пресветлая госпожа бездетна.

– Да, мне донесли. Был тот, кто просил твоей руки, но я не стану оскорблять богиню. Живи как жила, жрица Шемхет.

Шемхет поклонилась. И подумала, что он, быть может, не так грозен – и после всю жизнь сожалела об этой глупой надежде.

– Что касается тебя, Инну, то ты отправишься невестой к царю персов, с богатыми дарами. Он просил о невесте из нашего рода для своего сына. Ходи, как сейчас, скрытая плотной тканью. А за день до свадьбы ты снимешь свое покрывало. И покажешься всем – и царю, и царевичу Киру, и народу, и знати. Чтобы все видели твое увечье.

«Это будет оскорблением, – поняла Шемхет. – Племянница царя Вавилона, гибкая дева в золоте и шелках… Со скрываемым пятном на половину лица, явленным в канун свадьбы… Насмешка. Оскорбление. Это будет объявлением войны Персии. И первой в этой войне погибнет Инну».

Инну отчаянно и гордо воскликнула, словно осчастливленная приказом:

– Будет воля твоя, о великий царь! – и опустила покрывало. Плечи ее дрогнули, но ни звука не донеслось из-под покрывала.

Но царь не глядел уже на нее, она была ему неинтересна. Он смотрел на другую сестру.

– Шагни ко мне, царевна Неруд. Дай рассмотреть тебя.

Неруд бесстрашно подошла ближе к трону.

– Ты прекрасна, – сказал царь, словно решил для себя очень важный вопрос. – Ты прекрасна, и говорят, что ты добродетельна и трудолюбива.

– Спасибо, государь, – ответила Неруд.

– А самое главное – ты царского рода по матери и по отцу. Ты дочь главной жены царя. Не рабыни и не наложницы… Говоришь, ребенок, которого ты держишь на руках – твоя сестра?

– Да, государь, – с заминкой ответила Неруд.

– Разверни ребенка.

Неруд крепче прижала к себе младенца и проговорила с заминкой:

– Он… грязен, великий царь. Я отдам ее служанке. Незачем царю смотреть на такое.

– Я видел много вспоротых кишок. Полагаешь, что младенец чем-то оскорбит мой взор? Разверни.

Неруд не сразу подчинилась его словам. Она разворачивала ребенка медленно, аккуратно, нехотя, но когда она сняла последнюю пеленку, все поняли, почему: это был мальчик. Неруд, назвав его девочкой, хотела спрятать от гнева царя… Нет, не гнева – лишь практичности: все мужское потомство предшественника следовало истребить.

Шемхет мельком подумала о трех своих маленьких братьях, таких шумных и несхожих, холод прошел по всей ее коже. Но страх за Неруд, осмелившейся обмануть царя, перевесил.

Повисла тишина.

Неруд стояла, сгорбившись, прижимая к себе младенца, смотрела лишь на него.

Царь сказал только:

– Аран.

И Шемхет смотрела, белыми глазами смотрела, как сон, как видение, как то, что происходит не на самом деле. Видела, как Аран отлепился от отца, от других воинов, из орнамента стал героем. Ну же, Аран, любовь моя, безмолвная любовь моя, сокрытая любовь моя, сделай верный выбор! Это же сон – да как же тебе ошибиться? Это же сон – да как же тебе сделать зло?

И Шемхет смотрела, черными глазами смотрела, как Аран вырывает у Неруд мальчика, как уносит его, и мальчик кричит, а после – крик прекращается.

Это просто пропадает звук во сне, так бывает, думалось Шемхет. Так бывает, а на самом деле мальчик кричит, Аран не сделает ему зла. А может, он его просто накормил, дал ему коровьего молока, или там, за дверью, стояла кормилица, которая подала последнему сыну мертвого царя большую, полную грудь, чтобы он поел, чтобы он продолжил жить.

Аран не будет убивать ребенка, говорила себе Шемхет, когда Аран вернулся.

Но руки его были пусты… Пусты и чисты.

– А ты, царевна Неруд, – сказал царь, – дочь царя Вавилона, внучка царя Вавилона, дочь царицы, прибывшей из Мидии, станешь мне женой. Трех жен я похоронил, теперь нужна мне четвертая жена, чтобы грела мне постель, чтобы волосами вытирала мои ноги, чтобы рожала мне сыновей – чтобы грызлись они злыми псами у моего смертного ложа, и самый сильный и самый злой стал царем Вавилона, как сегодня им стал я.

И царевна Неруд – белая лилия царевна Неруд – пала пред его ногами, простерлась ниц, не в силах протестовать, и слезы текли из ее глаз, и плавили мрамор зала.

Но сердца людские крепче мрамора и тверже гранита, и их не поколебали горячие слезы белой лилии – царевны Неруд.

Апокриф
О белой лилии вавилона

Царевна Неруд родилась пятой, живой после четырех мертвецов, первой живой дочерью царя.

«Живая, живая», – смеялись от радости во дворце женщины с раскрашенными глазами.

Значит, царское семя цепко.

«Живая, живая», – радовались мужчины с кучерявыми бородами на улицах города.

Значит, у царя будет когда-нибудь и сын-царевич.

«Живая, живая», – плакали надрывно вербы, склоняясь к серебристым и черным водам Евфрата.

Раз живет, значит, будет страдать.

Правы были женщины дворца, правы были мужчины города, правы были вербы, склоненные над Евфратом.

Обманулись женщины – смело песчаным ураганом все потомство царя.

Обманулись мужчины – не всякий наследник становится царем.

Только вербы не обманулись.

Неруд росла в каменных залах дворца, училась готовить, училась повелевать, училась шить, училась произносить гимны богам и отправлять им жертвы.

Узкое было лицо у царевны Неруд. Узкое лицо, но широкие бедра.

Тихий был голос у царевны Неруд. Тихий голос, но громкое имя.

Никто не знал царевны Неруд. Никто не знал и не хотел узнать, и всех меньше – она сама.

Петь ли любила царевна Неруд? Окунаться в черные воды холодного бассейна?

Может, кто-нибудь и узнал бы когда-нибудь, стань она чужестранной царицей, стань она женой прославленного воина нашего, стань она жрицей.

Но, увы, она стала Великой Царицей Вавилонской.

Цепко было царское семя, цепко, да некрепко – только четверо братьев от разных матерей родилось у царевны Неруд.

А дядьев у нее было сорок.

Одной безлунной ночью, когда спали крепко собаки, спали крепко стражники, сын начальника дворцовой стражи Аран отворил Малые врата дворца и впустил внутрь множество воинов в медных доспехах, с острыми мечами, длинными кинжалами и суровыми лицами. Вел их царский брат Нериглисар.

Быстро разошлись они по дворцу, смывая сопротивление, как паводок речной воды затапливает норы. Быстро, деловито перебили они стражников, верных царю, и остановились перед царскими покоями.

Суровый предводитель их, брат царя, прежде быстрый и злой, тут остановился и сказал глухо:

– Не могу. Он брат мне. Идите вы. Принесите мне голову, только голову.

И остался стоять у дверей, словно стражник.

Словно сторож брату своему.

Последователи его, пьяные от пролитой крови, подбадривая друг друга выкриками, зашли в покои.

Потом была тишина, резкий крик – и вот уже брату царя протягивают голову без тела, голову с заспанными и удивленными глазами.

Долго Нериглисар смотрел на голову брата, потом положил ее аккуратно на стол. Больше не колебался. На смерти царевичей-племянников в ту же ночь смотрел, не отворачиваясь.

Умер царь – новый царь взял власть.

Царю Нериглисару на голову возложили венец, и он венчался с богиней Иштар, надев семь золотых колец на пальцы ее жрицы. То стала его небесная жена.

Многих сподвижников прежнего царя колесовал он, четвертовал, сварил в масле, а когда огляделся – много новых чиновников и военачальников стояло вокруг него.

Тогда он решил взять себе другую жену, жену земную, и велел привести к своему престолу царевну Неруд, тихую царевну Неруд.

Пришла царевна, запутанная в небеленые одежды, как нищенка. Смотрела на царя, что убил ее отца и четверых братьев – не с гневом смотрела, со страхом.

Так сказал ей царь:

– Мне нужна жена, дочь прежнего царя, и ты будешь моей женой, потому что сестры твои нехороши. Три из них рождены от рабынь, четвертая кривая, пятая косая, шестая дурочка, седьмая девочка.

И тогда кончилась счастливая жизнь царевны Неруд и началась жизнь печальная.

Глава 5
Разлуки и разрывы

Шемхет, стоя за столом, месила руками горькое тесто. Из этого теста выпекался хлеб для поминальной службы: его преломлял близкий родственник покойника, братая мертвого с живым. Шемхет взяла еще муки, добавила в нее истолченные травы – хлеб должен был быть очень сухой. Пекли его с запасом, а потом брали понемногу. Обычно хватало на месяц. Но в прошлом месяце случилось много смертей, и хлеб закончился.

Шемхет продолжала месить – взбивала, щипала, жала, мяла, теребила белую плоть теста, – а мысли ее были далеко-далеко.

Полгода прошло с убийства… Смерти – поправляла себя Шемхет, которой очень хотелось жить, – со смерти Амель-Мардука. Сознание затянуло края раны, и острая боль отступила. Иногда Шемхет еще снился хор повешенных наложниц: как пели они тонкими голосами, – откуда сильному голосу взяться, если сломана шея? – пели и все искоса смотрели на нее выкаченными глазами.

Иногда снились братья. В ее снах они совсем не обращали на нее внимания. Их было семеро: трое старших, умерших от войны и чумы, трое погодков, убитых дядей, и безымянный младенец, которого Неруд пыталась выдать за девочку.

После таких снов Шемхет всегда радовалась, что у нее, как у всех старших жриц, есть своя маленькая комната – никто не сможет рассказать всем, какие имена она шепчет во сне.

Инну два месяца назад отправилась в Персию со свадебной процессией и приданым, которое смотрелось достаточным. Прощаясь, Шемхет и Неруд долго обнимали ее, но разлука была неизбежна, и глаза их, хоть и были влажны, не плакали. Инну подняла вуаль и смотрела на сестер прямо и сухо, лицо ее выглядело застывшим, словно она заглянула в глаза своей судьбе, познала ее до конца, и ничто уже не могло удивить или поразить ее. Словно она предвидела все: обман, презрение, убийство, войну – все, ожидавшее ее впереди.

Предвидела и приняла. И больше не хотела изменить.

С раннего детства Инну, глядя на свое отражение, спрашивала себя: какой может быть судьба такой девочки – умной, царского рода, но обезображенной? В какой-то момент она словно отреклась от самой себя и наблюдала за собой со стороны. И вот теперь получила ответ.

Ни слова не сказала Инну на прощание сестрам. Отправилась в путь, и больше они никогда ее не видели. Лишь раз, годы спустя, Шемхет в одном страшном лице как будто различила очертания Инну. Но была ли это действительно она?..

Обнялись осиротело, проводив ее в путь, две оставшиеся сестры.

Шемхет – живая, желавшая жить, желавшая забыть, – бежала от боли и редко теперь приходила во дворец. Жизнь ее оставалась прежней, только реже обращались к ней «царевна» и чаще – «жрица». Но Шемхет сама уже много лет думала про себя именно как про жрицу, и это не оказалось для нее неожиданностью или болью. Она надзирала над ткачихами, что ткали саваны, собирала травы и варила зелья, совершала обряды, произносила молитвы, ходила к умирающим, но чаще – к уже умершим, обращалась с ними ласково, а с их родственниками говорила утешительно.

Все чаще попадались ей молодые мужчины, как будто еще живые, еще розовые, умершие от причин, не видных снаружи. Она омывала их без стеснения, но с затаенной грустью во взгляде: я могла бы любить этого, пока он был жив, сильными руками он бы перенес меня через мост и не запыхался; или этого – его кудри свивались бы бесконечными черными, словно вавилонская ночь, кругами, и я бы запускала в них пальцы.

Только иногда, когда совсем не требовалось думать, а лишь привычно работать руками – например месить тесто, – мысли Шемхет сворачивали к Нериглисару.

Она думала о нем, и мысли ее были однообразны: она воображала его смерть. То представляла, как его предают его же военачальники, и он погибает в бою, и тела его не находят, и погребальные обряды совершить нельзя – тогда он оказывается проклят и в посмертии. То думала, как его забирает чума, но только медленно, и он умирает мучительно, долго, а потом она, Шемхет, омывает его, и берет для этого воду, в которой плавали свиньи, и вырезает ему язык, чтобы он молчал в посмертии, и насыпает жгучий перец в глаза, чтобы он не мог видеть. Иногда – часто – она мечтала, чтобы ее брат – самый старший, Угбару, – не погиб на войне, а лишь задержался на много лет в песках, блуждая от оазиса к оазису, от миража к миражу, чтобы он – веселый, сильный, молодой, – вернулся с войском и убил царя. Шемхет помнила похороны Угбару, но сейчас хотела надеяться, что все ошиблись, что умер не он, а тот, кто украл его одежды. Для этого есть основания, говорила она себе: лицо Угбару было срублено пополам, когда он вернулся на щите, могли и перепутать.

Шемхет стала носить покрывало, как Инну. Во время великих обрядов жрицы Эрешкигаль иногда надевали особые покрывала – одинаковые, черные. В них они походили на стаю воронов, на нечто уже нечеловеческое, на посланниц и проводников воли пресветлой богини. Но, кроме этих случаев, лица закрывали редко. Шемхет же замечала иногда, как по ее лицу проходит судорога ярости, с которой она не могла справиться, и боялась, что это заметят другие. Чаще всего она подкалывала покрывало гребнем на затылке и опускала его на лицо, если успевала почувствовать, как на нее накатывает злость.

И сейчас Шемхет поняла, что ее лицо опять исказилось, – по двум слезинкам, упавшим на тесто. Она сердито провела тыльной стороной ладони по лицу и накрыла тесто полотенцем – пусть дозревает.

В кухню зашла Убартум. Шемхет подняла на нее глаза, стараясь выглядеть спокойнее. Верховная жрица слишком легко читала сердца, а жалости к себе Шемхет не хотела. Но сейчас Убартум было не до того, чтобы вглядываться в лица других, она казалась очень занятой. Она сказала:

– Айарту доделает, я скажу ей. Иди, тебя просят явиться во дворец.

Шемхет подобралась, ощутила, как кровь отливает от лица и пальцев, как они делаются совсем непослушными, но Убартум, увидев побелевшее лицо Шемхет, сухо дополнила:

– Из покоев царицы пришел гонец.

Шемхет замерла было, а потом поняла: Неруд, это Неруд зовет свою сестру. Смесь радости и стыда омыла ее сердце.

Шемхет старалась не бывать во дворце, ругала себя за это, но заставить себя было сущей мукой. Она не хотела приходить – а Неруд не могла приходить к ней. Три месяца минуло с их последней встречи.

Шемхет омыла руки, вытерла их полотенцем, поправила покрывало на голове. Подумала и набросила его на лицо: она идет во дворец, а во дворце ей часто хочется кривиться от боли и ярости. Шемхет знала, что когда-нибудь справится с этим, вновь сможет владеть своим лицом, но пока получалось плохо, совсем плохо, как никогда не бывало раньше.

Гонец привел ее к воротам гарема, раскланялся, проворно растворился в сухой коричневой глине дворца. Прежде Шемхет встречалась с сестрой и в других местах, но теперь она – жена царя, а жена царя должна жить в гареме.

Ничто не напоминало о повешенных наложницах. Вместо старых Нериглисар привел своих, и они были такие же, как прежние: так же нежно и лукаво смотрели черными глазами. Их бедра были такими же крутыми, и так же шли им золотые царские подарки.

Шемхет не запоминала их имен.

Она прошлась по гарему – он остался прежним. Шемхет было бы легче, если бы все переделали, но, видимо, Нериглисару было все равно. Он не был особенно страстен. Он был расчетлив, жесток, но умерен. Он был умен. И был хорошим воином. Хорошим правителем. Он понимал людей, он мог бы, пожалуй, сделать Вавилон лучшим местом.

И он убил ее отца и всех ее братьев.

Какая-то рабыня провела Шемхет дальше, в богато убранные комнаты, которые занимала теперь Неруд. Шемхет никогда не видела покоев великой царицы. И, несмотря на невеселые думы, поразилась их красоте. Повсюду были разные цветы, камни, золото и серебро. Множество изящных безделушек, искусно сотканных ковров украшало пространство. А еще здесь было так много пурпура – это был царский цвет, – что Шемхет показалось, будто покои залиты потемневшей уже кровью.

Неруд, тоже вся в пурпуре, сидела за столиком, а перед ней стояла игра. В эту игру часто играли мужчины – считалось, она отражает стратегические умения игроков. Неруд смотрела на нее задумчиво и несчастно, словно должна была выиграть у какого-то невидимого соперника, но знала, что не выиграет.

– Неруд!

– Шемхет!

Сестры обнялись. Потом Неруд снова села – вернее, почти упала на стул. Пальцы ее забегали по плетеному полотнищу сиденья, выбирая тонкие веточки позолоченного тростника, а она, казалось, этого вовсе не замечала. Наконец она спросила:

– Как ты? Ты давно не заходила.

– Прости, я… – Шемхет пыталась придумать что-то, отговориться делами, и дела действительно были. Но вот беда: их не стало больше или меньше, чем полгода назад, а тогда она заходила каждую неделю, иногда даже два раза в неделю…

Неруд вдруг встала, отошла от сестры, села на скамью возле окна и, глядя вдаль, сказала, тщательно и медленно, словно сдерживая слезы:

– Ничего. Я понимаю. Я бы тоже не заходила… сюда.

Неруд была нежная и добрая, она была любимицей отца, она была всеобщей любимицей. Казалось, высота рождения и красота защитят ее от непочтительного мужа, от ужасов и горестей жизни. Но именно высота рождения и красота и привели ее в итоге на ложе к убийце ее родных.

«Ты что, не думала об этом? – хотелось спросить Шемхет, но она молчала, прикусывая кончик языка, ведь знала: сестре ни к чему такие вопросы. – Царства переходят туда и сюда, цари сменяют друг друга, на царевнах женятся враги, царевен бросают в темницы, отдают на потеху воинам. Это страшно – быть женщиной, быть царевной – ужасно, а уж царевной Вавилона – тем паче!»

Но Неруд не мечтала о любви – лишь о покойном счастье. Верила, что оно обещано ей, – ее кровью и ее красотой. И сейчас она бродила в пурпурно-золотой клетке, как тигрица. Нет, Неруд была не тигрицей – она была павой.

«Какой ей еще быть? – подумала Шемхет. – Раз она не покидала дворца, и у нее не было ни пятна на лице, ни пятна в происхождении. Но при этом ни Инну, ни я – никто не решился лгать перед лицом царя, чтобы спрятать новорожденного брата. У меня не хватило бы ни ума, ни смелости. А у нее – хватило».

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Неруд, все еще не глядя на сестру, резко встала и отвела руки назад.

Шемхет ахнула: ткань туники плотно облепила живот Неруд. Слишком плотный, обозначившийся, очевидный.

– Говорят, есть средства, чтобы мне помочь, – тихо и напряженно сказала Неруд, снова сложив руки перед собой, закрывая ребенка.

Шемхет, пораженная ужасом, свидетельством отвратительной связи дяди и сестры, плотским, плотным ее воплощением, не сразу поняла, чего Неруд хочет от нее.

– Ты хочешь, чтобы… – Шемхет не решилась продолжать.

– Да, да! – страстно, но тихо сказала Неруд. – Ради нашей дружбы. Потому что ты моя сестра. Мне некого больше просить.

Шемхет снова замолчала, придавленная осознанием всего происходящего с Неруд.

– Неруд… – сказала наконец она, – как жрица пресветлой госпожи, я знаю больше о подземном мире, чем другие. Он не добр и не гостеприимен к людям. Он пуст и пылен. Там ничего не растет. Нет разницы между богатым и бедным, но есть разница между бездетным и тем, у кого есть дети. Щедро посмертие тех, у кого семь детей. Им даже музыка слышна временами. Горек хлеб тех, у кого только один потомок, но участь тех, у кого их вообще нет, – страшна. Кто напоит их в глухой и безводной пустыне? Кто вспомнит о них? Кто будет противостоять их тлению?

Лицо Неруд вспыхнуло алым, и она сказала:

– У тебя нет детей. Ты не знаешь, что это такое. Ты никогда не была в тягости. Ни один мужчина не делал с тобой того, что делает со мной тот… Тот, чьи слова вырвали из моих рук брата, новорожденного брата! Каково малышу теперь, раз у него нет детей, в этом твоем пыльном посмертии, а? Ты не понимаешь. Ты счастливая. Обо мне некому будет позаботиться? Пусть. Но и у него, у него не будет моего ребенка! Кровь нас не свяжет навсегда.

Шемхет, оглушенная такой яростью, не сразу нашлась, как ответить.

– Что касается… – она все-таки сделала над собой усилие, – что касается нашего брата, то нежившие дети пьют сливки и мед и играют на ковре перед самим престолом Эрешкигаль. А что касается меня…

Она запнулась. Боль, обида на Неруд подтолкнули ее высказать то, что она обычно прятала ото всех и от себя.

– Я… Я знаю, от чего мне пришлось отказаться, Неруд. Мое сердце болит об этом. Иногда оно перестает болеть, а иногда горе разгорается с новой силой. Это плата за служение. Моя жизнь – это служение, Неруд, и эта жертва к нему прилагается. Но если бы мне дали выбирать…

Голос Шемхет дрогнул. Но Неруд смотрела на нее все также яростно, только в глубине глаз мелькнуло что-то тревожное, нежное, что-то от прежней Неруд, которая так любила детей и всех их брала под крыло.

– Быть может, ты найдешь в нем счастье… – осмелилась еще сказать Шемхет.

– Прекрати! – свистяще прошипела Неруд. – Молчи, молчи! Ты можешь мне помочь или нет? Я не спрашиваю совета. Мне нужно только средство.

Сестры долго молчали, глядя друг на друга, и Шемхет подчинилась.

– Я не знаю средства, – наконец сказала она, – нас такому не учат. Мы только с мертвыми умеем обращаться. И с умирающими. И с остающимися жить. Нет, я не знаю такого. Я читала все таблички храма, там не было таких рецептов. И старшие жрицы не говорили. Тут, наверное, могут помочь только ашипту или жрицы Иштар.

– Ты могла бы сходить к ним для меня? – спросила Неруд, но смотрела на Шемхет не прямо, а слегка подкашивая левым глазом, словно пугливая лошадь, что вот-вот сорвется вскачь.

Шемхет задумалась. Это был риск: она, жрица, которая не должна беременеть, – чтобы она пришла за таким снадобьем? Могли пойти сплетни. Но на сплетни она могла ответить, ее девственное тело ответило бы за нее.

Шемхет подняла глаза и сказала, глядя на очерченный уже живот сестры:

– Да, я могу. Но не поздно ли, Неруд? Не опасно ли?

– Молчи, – прошипела Неруд, – тут все подслушивают.

Она отошла от окна, обхватила себя руками, опустила голову, словно хотела спрятаться. Это резануло Шемхет по сердцу. Обида на Неруд, которая так свысока, так надменно оценила ее, прошла. Во весь рост встал стыд. За то, что отсутствовала. За то, что отговаривала. Тот ад, в котором жила Неруд… Зачем вообще Шемхет сказала эти ужасные слова? Ее жгли стыд и раскаяние.

Она встала, подошла к сестре и сказала:

– Это моя вина. Меня не было так долго.

Неруд затрясла головой, не поднимая ее. Шемхет продолжила, мучимая раскаянием:

– Я приду завтра. Я все принесу. Обещаю тебе. Не дадут – силой отниму. Украду.

Она коснулась было плеча Неруд, но потом передумала, вышла быстро – в ушах стучало. Остановилась только за поворотом.

Мимо сновали слуги, писцы, стояли, важно посверкивая глазами, стражники. Прошло двое, разодетых в одежды бледно-розового цвета, украшенных золотом, жрецов Мардука. Никто, кроме царя и царицы, не мог носить пурпур, но жрецы Мардука носили цвет, ближайший к нему. Никто не обращал внимания на Шемхет. Она же, опасаясь встретить знакомых, пошла дальней, круговой и обходной дорогой.

Людей становилось все меньше, и потому неожиданно было услышать оклик:

– Шемхет!

Она испуганно оглянулась. Аран, это Аран позвал ее. Он стоял в темном проеме, и она сначала приняла его за статую, за рельеф на стене. Он был похож – в этих легких кожаных доспехах, которые носил, будучи начальником дворцовой стражи, – так похож на всех этих воинов на стенах, словно сам родился из стены образцовым воином Вавилона.

Она вздрогнула. Он не говорил с ней с того самого дня, как был убит Амель-Мардук. Его не было в городе – опять послали куда-то, она не знала куда. Быть может, разгонять кочевников, грабивших купеческие караваны, маленькие поселения вавилонян. Или подавлять мятежи.

Он приблизился к ней и спокойно, как шел, вдруг обнял ее, прижал к себе, обхватил со всех сторон.

Шемхет задохнулась на мгновение от его резкого запаха, от его мужского пота, ей вдруг почему-то показалось, будто она никак не может надышаться им. Она подняла руки, чтобы вырваться – увидят! – но он сам отпустил ее, выпустил с явной неохотой, шагнул назад.

– Я боялся тебя не найти.

Она смотрела на него и не знала, что сказать.

Аран понял это превратно и махнул ей рукой, чтобы следовала за ним. Шемхет, помедлив, подчинилась и последовала.

Они шли не самой людной дорогой, петляли по сплетению коридоров и вышли наконец к висячим садам. У входа в них всегда стояли стражники, но теперь их не было, и Аран сказал:

– Я услал караул, чтобы они не видели тебя вместе со мной.

Шемхет кивнула. Он подумал о ней, он всегда думал о ней.

Аран открыл дверь – та отчаянно заскрипела, словно очень давно никто не заходил внутрь. Шемхет шагнула вперед, Аран зашел за ней и закрыл за собой двери.

Печальное зрелище предстало их взгляду. Сады были покинуты, когда умерла Амитис, бабка Шемхет. Их просто заперли и оставили быть. За полвека все насосы пришли в негодность, все деревья погибли, истерзанные пустынными ветрами. Все занесло песком: и прекрасные некогда фонтаны, и квадратные бассейны, и арки, и остовы деревьев. Солнце нещадно палило и жгло, и от него не было спасения.

– Идем, – сказал Аран, – там есть павильон с крышей. В нем не так жарко и меньше песка.

Шемхет последовала за ним, задаваясь вопросом, часто ли он бывает тут, зачем он бывает тут. В павильоне когда-то бил фонтан, но теперь мраморно-синяя рыба, из пасти которой должна была литься вода, стояла одиноко, голо, словно вытащенная на берег. Аран сел на край фонтана, рядом села Шемхет.

Оба молчали, и молчание затягивалось. Шемхет хотела сказать многое, но слова не шли – так угнетающе подействовали на нее разрушенные сады.

– Вот что остается от великой любви, – проговорила она против воли. – Пустыня. Пыль. Песок. Один песок.