Читать книгу "Чужой портрет"

Мария Зайцева
Чужой портрет

Глава 1

– Ты зачем приехала, Марусь? – голос Ланки полон усталости и раздражения.

Я молчу.

Переминаюсь на пороге, стискиваю дорожную сумку сильнее.

Да уж… Не на такую встречу я рассчитывала, конечно… Хотя, с другой стороны, чего ожидала-то, свалившись на голову дальней родни, внезапно и без предупреждения? Но все же, наверно, другого, да.

Мы с Ланкой были двоюродными сестрами, в детстве каждое лето проводили вместе. Она с мамой к нам приезжала на все три месяца, оздоравливаться, дышать морским воздухом…

И мы дружили…

И переписывались даже. Правда, последние пять лет общения не было, тетка моя умерла, а Ланка вышла замуж и сменила место жительства, только один раз в соцсетях написав свой адрес и телефон.

Я звонила по этому номеру и писала ей сообщения, но ответа больше не было. А сама соцсеть говорила, что Ланка уже три года туда не заходила… Так что ничего я особенного не ждала от встречи, пожалуй… Наудачу приехала…

И вот теперь стою, словно бедная родственница, переминаюсь с ноги на ногу… И обтекаю.

Ланка смотрит с напряжением, периодически оглядываясь назад, в полумрак коридора, нервничает.

– Я… В гости… – растерянно отвечаю я, понимая, что все зря. И приехала зря, и воскресить наше общение тоже зря пытаюсь.

Нет уже больше той веселой, солнечной Ланы, Светланы, Светы, что бегала со мной по кромке прибоя, задыхаясь от смеха. Передо мной стоит усталая женщина, с серым от недосыпа лицом, в растянутой футболке такого же серого оттенка. И видно по ней, что явно я не к месту…

И я бы ушла, правда ушла бы… Но некуда.

Последние деньги я потратила, чтоб добраться сюда, в этот город, и теперь только на вокзале ночевать.

– О гостях предупреждают, Марусь, – устало отвечает Ланка, и, поколебавшись, отходит в сторону, давая мне возможность пройти, – заходи.

– Спасибо… – я пользуюсь приглашением, разуваюсь в прихожей, оставляю сумку и иду в комнату.

Оглядываюсь по сторонам. Двухкомнатная хрущевка, ничем не отличающаяся от миллионов других таких же, телевизор, диван, стенка. И дверь в другую комнату, закрыта.

– Садись, – кивает Ланка на диван, – чаю хочешь? Ты прости меня, я что-то… По телефону сейчас говорила, разговор неприятный, а тут ты… Прости…

Последнее слово она произносит с легким выдохом и улыбается, на мгновение становясь чуть-чуть похожей на ту прежнюю Ланку, что освещала своей улыбкой все вокруг.

Что с ней случилось? Почему она погасла?

– Ничего, Лан, я понимаю, что я… Не вовремя… Просто ты не отвечала по телефону, и в соцсетях, вот я и…

– Ой, да я сто лет назад пароль потеряла ото всего, – машет Ланка, – когда телефон посеяла… И номер сменила тогда же… Ну ладно, ты-то как? Чего сюда?

– Я… Понимаешь, у меня тут обучение… – я начинаю путанно объяснять причины своего приезда именно сюда, в город, где родилась и выросла моя мама, но Ланка слушает невнимательно, постоянно оглядывась на закрытую дверь.

И я умолкаю, тоже глядя в том направлении.

Потому что дверь чуть открывается, и на пороге появляется маленький, лет четырех примерно, мальчик…

Он смотрит на меня, щурясь удивленно, и неожиданно улыбается.

И я с восторгом изучаю такие знакомые ямочки на щеках, озорную прореху в передних зубах и веселый прищур.

– Вальчик, – зовет его Ланка, – иди, познакомься с тетей Марусей.

И я вижу, как мальчик идет ко мне, медленно переставляя странно искривленные ножки и покачиваясь неуверенно при ходьбе.

На последних шагах он не удерживается и падает. Прямо мне на руки.

Ловлю, тяну к себе, сажаю на колени, аккуратно, постоянно посматривая на Ланку. Но она не возражает, а значит, я не наврежу, если посажу и обниму.

– Привет, – говорю я, придерживая тонкокостную фигурку Вальчика, – а ты у нас Валентин, да?

– Да, – кивает он серьезно, – а ты кто?

– Я – сестра твоей мамы, тетя Маруся.

Он смотрит на меня, внимательно, серьезно, совсем не по-детски, и я теряюсь под этим пронзительным взглядом.

Вальчик проводит ладошкой по моей щеке и сообщает:

– Ты красивая.

– Ты тоже, – улыбаюсь я.

Я смотрю на него, перевожу взгляд на Ланку, и она пожимает плечами:

– Вот, как-то так, Марусь…

Глава 2

– По диагнозу – врожденная патология… Но я уверена, что родовая травма, – Ланка крутит ниточку от пакетика с чаем, самым простым, самым дешевым, резко пахнущим отдушкой манго.

Мама обычно сама делала чайные сборы. И после ее смерти их так много осталось, лет на десять хватит… Хватило бы.

Мы сидим на маленькой кухоньке, с чистеньким, но очень старым гарнитуром, сбоку тарахтит ветхий холодильник, периодически принимается биться в припадке стиральная машинка… Короче говоря, обычный быт небогатой семьи.

Мой до недавнего времени мало чем отличался, хотя… Хотя у меня был дом. И в этом доме – большая, двадцатиметровая кухня, в которой мы с той же Ланкой, было дело, танцевали даже когда-то…

Я вспоминаю, какая она тогда была: веселая, летящая, искрилась буквально. Я каждый год с нетерпением ждала их с тетей Мариной приезда, точно зная, что именно тогда начнется настоящая жизнь…

Ланка тяжело вздыхает и двигает мне вазочку с печеньем:

– Вот… Извини, магазинное… У меня совсем нет времени печь… А помнишь, как мы с тобой пекли торт?

– Ага… – улыбаюсь я, с готовностью подхватывая легкую тему про наше общее счастливое прошлое, – и сожгли его… Мама ругалась…

И замолкаю, осекаясь.

Ланка опять вздыхает, видно, тоже вспомнив мою маму.

– Долго лежала она? – спрашивает тихо.

– Полгода, – говорю я, – врачи говорили, это мне повезло… Могла и дольше лежать…

– Твари, – отворачивается Ланка, – все твари вокруг…

Встает, подходит к окну, смотрит на серую весну, особенно неуютную в этом регионе, мокрую и с противными, пронизывающими ветрами.

– Ты прости, что я так… Пропала… – глухо говорит она, – просто сначала мама… Я как-то потерялась после… А потом встретила Сергея… И показалось, что нашлась… Замуж вышла, квартиру взяли в ипотеку… Забеременела, родился Валька… Жизнь, знаешь, шла как-то и шла… А потом взяла и кончилась.

Я смотрю на ее худые плечи, обтянутые серой футболкой, и смаргиваю непрошеные слезы, пока их не стало заметно.

Ланка всегда была очень сильной, и сейчас моя жалость и сочувствие ей явно не нужны.

– И что? Никаких вариантов? – аккуратно спрашиваю я, – он же… Ходит…

– Понимаешь, если бы сразу заметили… – тихо и безжизненно отвечает она, – но у таких маленьких вывихи диагностируются не всегда, а я же ничего не понимаю в этом!

Голос ее срывается, плечи вздрагивают, и я тянусь непроизвольно вперед, чтоб обнять.

Но Ланка передергивает плечами, и моя рука опадает, так и не успев дотянуться.

– Сложные роды, – говорит она, – сутки почти… Я орала, просила прокесарить, но они твердили все, что сама рожу… Я плохо помню, понимаешь? И никого рядом из родных… Сергей, он… Не важно. Короче говоря, я в себя только пришла на третьи сутки… В реанимации, живота нет, шрам есть… Когда начала спрашивать, сказали, что с ребенком все нормально… Принесли, когда в палату перевели… Знаешь… Он не плакал даже. Смотрел на меня, серьезно так… Словно уже все-все про меня знает…

Ее голос теплеет, а я улыбаюсь.

Племянник в самом деле очень серьезный парень. И да, взгляд такой, пронзительный, словно реально все знает…

– Когда выписали, все как обычно… Патронаж, осмотры… Никто ничего, понимаешь? Никто! Ничего! Это сейчас я все по этой теме знаю, а тогда… Тогда я замотанная была. Вальчик болел, плакал все время, то животик, то сопли, то зубы, то питание не подходит, весь коркой покрывается… Короче, ни одного дня из этого первого года я не помню. Сергей, он… Работал… И тоже уставал. А я дома. Типа отдыхала.

Она усмехается уже даже не обиженно, а устало.

И я думаю о том, что верное слово в голове моей возникло сейчас.

Здесь все, в этой квартире, усталое. Старая кухня, продавленный диван, допотопный холодильник, коврики в прихожей и хрусталь в стенке. И Ланка тоже. Хроническая усталость, от которой даже шевелиться не хочется.

И только Вальчик, несмотря на все невзгоды, кажется лучиком света в этом сером мороке усталости.

– Ну, а потом он должен был начать ходить… И не начинал никак… А еще медсестра на участке сменилась и забила тревогу…

Ланка долго, со всхлипом, вдыхает и выдыхает…

Затем поворачивается, и глаза ее вообще сухие. Красноватые, воспаленные, но слез нет совершенно.

– Короче говоря, такие диагнозы редкость. Запущенный вариант. И теперь только замена суставов. А это порядка двух миллионов. В Израиле. И делают эти операции детям до пяти лет примерно, а потом уже поздно… Так что у меня есть еще год, чтоб найти нужную сумму.

– Но подожди… – я пытаюсь собрать мысли в кучу, что-то сообразить, – но есть же госпрограммы… Фонды всякие, наконец…

– Под госпрограмму мы не подходим, – Ланка морщится, – там… Долго объяснять, короче говоря, не подходим. А в фондах… Меня там в лицо уже знают… Поставили в очередь… Пока все. Время идет, Вальчик растет… Я работаю сейчас на двух работах, но неофициально. Сама понимаешь, мне постоянно надо с ним быть, отпрашиваюсь, подменяюсь… А официально-то меня на больничный отпускать должны… Кому это надо?

– Я… Лан, если бы я знала… Я бы помогла… Но у меня ничего не осталось… Дом пришлось продать, чтоб маме лекарства оплачивать… А больше у меня ничего и нет…

Мои слова звучат жалко, я понимаю это, но Ланка неожиданно опускается передо мной на колени, обнимает порывисто:

– Марусь… Спасибо тебе! Я не буду говорить, что отказалась бы… Не отказалась бы. Спасибо за то, что предложила. Это уже так много!

Мы с ней сидим пару минут в таком положении, словно в детстве, обнявшись и запрятавшись от всего мира под одно одеяло…

И одновременно вздрагиваем, когда открывается входная дверь, и на пороге появляется высокий мужчина.

Наверно, это и есть тот самый Сергей, который…

Глава 3

Который муж.

Мы с Ланкой замираем под его внимательным взглядом, словно застигнутые светом фар на ночном сафари косули. Я ощущаю, как руки сестры напрягаются, деревенеют словно, а затем она чуть отталкивает меня и встает с коленей.

Все это время Сергей стоит молча и смотрит на нас.

– Сергей, это моя сестра, Маша, – спокойно говорит Ланка, – поживет у нас.

Взгляд Сергея обращается ко мне, и я чуть напряженно улыбаюсь:

– Здравствуйте, приятно позна…

В этот момент Сергей просто разворачивается и уходит в комнату.

Я так и замираю на полуслове, а Ланка, вздохнув, говорит:

– Не обращай внимания. Он с работы. Устал.

– Может, я все же…

Идти мне откровенно некуда, но после такого приема лучше, наверно, на вокзале заночевать. Да и у Ланки сто процентов проблемы будут теперь.

Вот я тетеря, все же, права была мама, не от мира сего словно!

О чем я думала, когда ехала сюда, без звонка, без возможности убедиться, что это уместно?

Наугад?

Просто в голове все время были приятные воспоминания о наших с Ланкой теплых, сестринских отношениях, и я как-то рассчитывала… Дура, чего уж там…

– Сиди, – спокойно отвечает Ланка, – чай пей. Я сейчас.

Она уходит в комнату, куда до этого зашел Сергей, плотно закрывает двери.

А я остаюсь сидеть, трусливо схватившись за кружку чая и чувствуя себя ужасно плохо. Неуместной, ненужной, незваной. Короче говоря, именно такой, какая я и есть.

Помимо воли, чутко прислушиваюсь к голосам за стеной, одновременно желая разобрать хоть что-то и боясь этого.

Но стены в хрущевке не оставляют возможности быть не в курсе происходящего.

– Какого черта? – мужской голос, грубый, тяжелый такой.

– Это моя сестра, – отвечает Ланка, спокойно, но с легким напряжением, от которого мне больно. Она и без того в постоянном стрессе, вот уже столько лет, а тут еще и из-за меня…

– Ты не говорила, что у тебя еще и сестры есть, – раздраженно говорит Сергей, – и какого черта она без предупреждения? Надолго вообще?

– Двоюродная, все детство вместе провели. Нет, ненадолго. На пару дней.

– И куда ее спать класть? Между нами?

– Сергей!

– Что “Сергей”? Меня уже достало это все! И ты, и этот выродок, и теперь еще и сестра какая-то нарисовалась!

– Это твой сын! Не смей! – а вот теперь голос Ланки становится низким, шипящим, злобным таким.

Да я и теперь задыхаюсь от злобы и обиды за Вальчика, потому что обозвать ребенка, больного ребенка, выродком… Это уже за гранью. Как-то сразу за гранью.

– Да пошла ты! – возмущенно отвечает Сергей, – еще неизвестно, чей он! У меня в семье такого не было никогда! Все здоровые рождались! Надо еще и тест днк сделать, а то я, может, чужого кормлю!

– Делай! И разводись уже со мной!

– Да прям побежал! Чтоб ты у меня половину имущества оттяпала? Да пошла ты!

– Было бы что брать! Одна квартира, и за ту я плачу!

– На мои деньги покупали!

– И на мои тоже!

– Да твоего там ерунда была!

– Да что ты?..

Мне хочется закрыть уши руками, чтоб не слышать эту мерзкую ссору, хочется выбежать отсюда, из этой серой, усталой квартиры, которую делят и никак не могут поделить.

Почему-то кажется, что даже воздух здесь давит, спирает грудь.

Зачем, вот зачем я приехала???

– Мама… – тихий голос из другой комнаты едва звучит, и, конечно, ругающиеся родители его не слышат.

А я слышу и поспешно встаю, пока ребенок не испугался все усиливающихся звуков ссоры.

В крохотной детской едва помещаются диван, письменный стол и шкаф.

На окне висят темные легкие занавески, там же, на подоконнике, стоят игрушки, машинки и большой корноухий заяц.

С другой стороны дивана спрятались костыли, а за дверью – складная инвалидная коляска. Все маленькое, тоже словно игрушечное.

На диване сидит и тревожно смотрит на меня Вальчик.

Глаза его, огромные, красивые, такие же, как у его мамы в детстве, испугано расширены.

И я торопливо падаю перед ним на колени, обнимаю, ощущая, как он сразу же тянется ко мне, доверчивый и теплый со сна.

– Тетя Маруся… – шепчет он, – а где мама?

– Мама чуть-чуть занята, Вальчик, – я глажу его по худенькой спинке, поражаясь, что все позвонки прощупать можно, – она позже подойдет… Ложись… Или ты попить хочешь? В туалет, может?

У меня нет опыта в общении с такими маленькими детьми, в группе рисования, которую я вела в нашем Доме молодежи, детки все же были постарше.

– Нет… Мне просто приснилось что-то… – он говорит тихо, очень чисто выговаривая звуки, задумчиво так.

И я опять глажу его, шепчу, что это всего лишь сон, что он уже кончился, и можно ложиться спать, чтоб увидеть новый, хороший и сладкий.

Шепчу специально чуть громче, чем надо, чтоб Вальчик не услышал ссорящихся за стенкой родителей.

Но Сергей повышает голос, ругаясь уже матерно и жестко, и Вальчик в моих руках напрягается:

– Папа пришел?

– Да… – вынуждена признать я, – но ты не слушай, просто ложись…

– Опять с мамой ругается… – шепчет Вальчик, под моим напором все же укладываясь на кровать.

– Не слушай…

Я тихонько укладываюсь рядом с ним на диван, поджимаю ноги и обнимаю тоненькое тельце, с готовностью прижавшееся ко мне.

Одной рукой обхватываю его поперек талии, а вторую просовываю под голову, удобно укладывая мальчика на сгиб локтя.

И шепчу, стараясь перекрыть крики:

– Песенку хочешь, спою? Мне мама пела…

– А твоя мама – моя бабушка?

– Да, бабушка… Двоюродная…

– А я свою бабушку не видел… Мама говорит, мы разминулись на этой земле…

– Так бывает, да… Мы с моей бабушкой тоже разминулись… Я ее никогда не видела. А песенка эта – от нее осталась…

– А про что песенка? – голос Вальчика звучит уже сонно, и я радуюсь этому, потому что ссора за стеной не утихает, а, кажется, только набирает обороты.

Мне жутко, неприятно, и жаль этого маленького мальчика, пугливо вздрагивающего от слишком резких звуков. И ужасно страшно за Ланку. Вдруг, Сергей ее обидит? Ударит?

Я чувствую, кроме всего прочего, еще и полную беспомощность, потому что понимаю, что, случись что-то страшное, вообще не смогу защитить сестру! Этот Сергей – высокий, крепкий очень мужчина, моя Ланка по сравнению с ним – совсем малышка. И я тоже…

Если ему придет в голову…

Но думать об этом тоже страшно, я невольно вздрагиваю, и эта дрожь передается Вальчику.

Он испуганно сопит, и я, опомнившись, усилием воли заставляю себя переключиться и начинаю петь песенку, самую простенькую, немудрящую, которую, как говорила мама, пела еще ее мама.

 
Сонные избушки дремлют в тишине,
Снег укрыл верхушки елочек и крыш.
Обними подушку и прижмись ко мне,
День был очень долгим, ты устал, малыш…
В небе светит ярко первая звезда,
От твоих ресничек тени на щеках.
Будет сон твой сладким пусть всегда-всегда,
Пусть тебе приснится небо в облаках.
Пусть тебе приснится майский летний дождь,
Как ты, босоногий, по полю бежишь.
Пусть тебе приснится все, чего ты ждешь.
Будешь ты счастливым. Засыпай, малыш.
 

М. Зайцева

Я так и засыпаю, рядом с мирно сопящим Вальчиком, под звуки ссоры, доносящиеся из-за стены, и вижу во сне маму. Она легко укрывает меня одеялом и шепчет: “Все пройдет… Засыпай, малыш…”

Утром я встаю и, тревожно прислушиваясь к тишине, иду на кухню.

И вижу там Сергея, спокойно завтракающего кофе и яичницей.

Замираю, проклиная себя за то, что так рано вскочила, а он поднимает на меня холодный взгляд…

Глава 4

– Доброе утро, – так же холодно здороваюсь я, хотя в первое мгновение появляется огромное искушение просто развернуться и уйти обратно в комнату, там лечь на диван и прижаться к теплому боку Вальчика.

Человек, так называющий своего сына, пусть и за глаза, так обращающийся со своей женой, пусть и чувств между ними не осталось, мне ужасно неприятен. И разговаривать с ним – значит, разрушать себя.

Но я у него в гостях, да и нет гарантии, что он не отыграется на Ланке, где она, кстати?

Оглядываюсь, в поисках сестры.

– Ланка на работе уже, – отвечает на мой мечущийся взгляд Сергей, – она по утрам в офисном здании неподалеку полы моет.

Киваю, разворачиваясь, чтоб уйти, но он продолжает:

– Садись, кофе попей.

– Нет, спасибо, – отвечаю я, – я к Вале… Он, может, уже проснулся…

– Этот нахлебник дрыхнет до десяти дня, – говорит Сергей, и я не могу удержаться, ну вот никак не могу!

Ярость топит до черноты в глазах, не успеваю даже обдумать свои слова, свое поведение, просто поворачиваюсь и говорю:

– Ему всего четыре года. Вы хотите, чтоб он зарабатывал деньги? Мог себя прокормить?

– Да он никогда этого не сможет делать, – отвечает Сергей, совершенно не впечатляясь моими словами и яростью и равнодушно прихлебывая кофе. – До самой смерти на моей шее будет сидеть.

Мне настолько противны его слова и настолько жаль маленького мальчика, спокойно спящего сейчас в комнате и не подозревающего, что про него говорит его отец, так больно за него, что дыхание перехватывает и слезы на глаза наворачиваются.

Понимаю, что продолжать разговор бессмысленно, но и уйти, просто смолчать невозможно.

Да, я никто и пришла в его дом, но есть же какие-то человеческие пределы!

– Такие травмы операбельны, – говорю я, – и ребенка можно восстановить. Полностью. Главное, прикладывать для этого силы…

– А ты думаешь, я не прикладываю? – хмурится он, отставляя кофе в сторону, – думаешь, я не стараюсь? Да ты хоть знаешь, сколько денег я на него уже спустил? Сколько сил? Ты тут приехала, вся такая правильная! А ты поживи с ним каждый день, попробуй! Потаскай его по разным врачам, и каждому на лапу сунь! И каждой медсестре! И… – он задыхается собственной злобой, бьет кулаком по столу и рычит, – ты какого хрена тут вообще?..

А после поднимается и делает шаг ко мне. И я невольно отступаю.

Сергей здоровенный, давит массой, злобной, животной энергетикой настолько, что я теряюсь, отступая все дальше и дальше по коридору и в панике осознавая, что совсем одна в квартире. Ланки, судя по всему, умеющей дать отпор этому быку, нет, а я… Я вообще не боец…

И в этот момент, когда хозяин квартиры вот так жутко и неотвратимо наступает на меня, что-то внутри звенит, словно струна, напрягается и рвется, высвобождая бесшабашную, осатанелую храбрость. С таким чувством, наверно, люди в атаку поднимаются. Не думая ни о чем, не боясь уже ничего, на одних нервах.

И я, несмотря на то, что ужасно хочется развернуться и трусливо выбежать из коридора, спрятаться за дверью в комнате Вальчика, выпрямляюсь и смотрю прямо в глаза Сергея:

– Это ваш сын. Ваша кровь. И просто больной мальчик. Вы не должны так себя вести, так говорить о нем даже за спиной. Это недостойно отца. – Он молчит, смотрит на меня, но не двигается, что удивительно, и я добавляю тихо, ставя точку в нашем разговоре, – и мужчины.

После этого разворачиваюсь и иду в комнату Вальчика, очень надеясь, что он не проснулся и не слышал этого всего.

– Чтоб вечером ноги твоей не было в моем доме, – тяжело падает мне в спину, но останавливаться не собираюсь.

И, в принципе, принимаю это.

Я влезла в его дом, принялась что-то выговаривать… Логично, что он меня вышвырнет… Странно, что не прямо сейчас, я бы не удивилась…

Захожу в комнату Вальчика, с облегчением вижу, что он по-прежнему безмятежно спит, присаживаюсь на край дивана и смотрю на милое детское личико.

Он очень похож на свою маму в детстве.

Тот же разрез глаз, носик курносый, веснушки, светлые волосы… Солнышко, как и сама Ланка.

Больно думать о том, что, если так пойдет дальше, то все изменится. Уже меняется. Уже в нем нет той сумасшедшей яркости, что была в его маме когда-то. Болезнь наложила отпечаток даже на такого маленького, едва начавшего свой жизненный путь человека.

Больно смотреть на его маму.

Почему она моет офисы?

Она же дизайнер!

Мы вместе с ней поступали на художественный факультет университета в моем городе, но потом, после того, как тетя Марина заболела, Ланка перевелась сюда…

Она должна была закончить уже обучение.

Я и правда летящая… Погрузилась в свои проблемы и беды и совершенно забыла о сестре.

Не отвечала она в соцсетях, я и не поднимала тревогу, уверив себя, что сестра просто вся в семье… И не подумала, что это неправильно, ненормально, вот так оборвать отношения…

Безответственная клуша.

Может, если бы раньше связалась с Ланкой, то смогла бы оказать помощь вовремя… И сестра не оказалась бы в такой ужасной ситуации.

Но я эти пять лет была полностью замкнута на себе, а потом еще и мама…

Я сижу, смотрю на Вальчика и слушаю, как передвигается по квартире Сергей.

Он тяжело топает, заставляя старый пол скрипеть, чем-то грохает на кухне, ругается…

А затем хлопает дверь, и становится тихо.

И я выдыхаю с облегчением.

Тяжелая, грубая энергетика этого мужчины давила даже на меня, постороннего человека. Что уж говорить о Ланке? О Вальчике?

Неудивительно, что сестра такая усталая, такая замотанная.

Он мало того, что не помогает, постоянно попрекая ее больным ребенком, так еще и просто энергию пьет, словно вампир…

Встаю, иду на кухню, чтоб приготовить завтрак Вальчику.

Конечно, хозяйничать в чужом холодильнике, особенно после того, как меня прогнали из дома, не очень хорошо, но, с другой стороны, меня же уже выгнали?

Второй раз-то явно не выгонят.

А ребенок проснется и захочет есть.

Горе-папаша не оставил ему завтрак.

Достаю яйца и молоко, взбиваю, прислушиваясь к звукам из комнаты.

Вибрирует телефон.

– Марусь, ты как там? – голос Ланки безжизненный, усталый, – вы так спали хорошо, не стала будить…

– Все хорошо, Лан, – бодро отвечаю я, – я тут у тебя чуть-чуть хозяйничаю, ничего? Вальчик омлет любит?

– Он все любит, – голос Ланки теплеет, – спасибо тебе большое… А то я не успеваю вернуться к десяти, покормить его… Тут авария на работе, чтоб ее…

Слышу, как у нее там фоном шумит вода, ругаются мужчины, но решаю не уточнять по поводу происходящего.

Мне кажется, Ланка сейчас явно не в состоянии что-то пояснять.

– Не волнуйся, я приготовлю покушать… И с Вальчиком погулять схожу, только скажи, где ключ…

– Марусь… Да не надо… – Ланка в явном замешательстве от моего предложения, – я вернусь в двум точно. Мне на другую работу потом бежать, так что…

– Лан, мне не в тягость… Он в коляске гуляет обычно?

– Да… Ключ у меня в комнате, в шкафу, в шкатулке маминой… Помнишь ее?

– Да, конечно, с лебедями, да?

– Да… – Ланка делает паузу, за время которой шум и голоса мужчин становятся громче, – этот… Ушел?

– Да, – спокойно говорю я, – все нормально…

– Ох… – выдыхает с облегчением Ланка, – а то я переживала, что он тебе что-нибудь скажет… Не обращай внимания на него вообще…

– Лан, не переживай, все хорошо, – с убеждением говорю я, – работай спокойно.

Она кладет трубку, а я на мгновение замираю, думая, что не представляю, как буду говорить Ланке, что Сергей меня прогнал из дома.

И что делать дальше, тоже не знаю.

Ясно только одно: больше я сестру в беде не оставлю.

Ехала я сюда в надежде на свое светлое будущее, а вышло… Вышло, как вышло. К тому же, может, помощь сестре и есть оно, то самое, светлое?