Текст книги "Квантовая неопределенность. Сборник рассказов"

Вот так Николай Петрович поселился в нашей квартире. Вел он себя исключительно корректно, вежливо здоровался, мыл полы и унитаз в свою очередь, исправно платил долю за общественный свет и газ, и даже сдавал свой килограмм сахара на приготовление нашей бражки, хотя самогонку не пил. Тем не менее между нами сохранялась некая дистанция. И хотя мы к нему привыкли, но продолжали называть по имени отчеству: ни Колей, ни Николаем он так для нас и не стал, как и не стал своим в кухонном клубе. Его скромный и не привлекающий внимание вид не мог не вызвать справедливых подозрений в нашем ярком и склонном к фантазиям коллективе. Какие только безумные предположения не возникали на кухне в отсутствие Николая Петровича. Некоторые считали его глубоко внедренным шпионом (им ведь не следует выделяться, верно?), иные предполагали в нем столь же глубоко законспирированного адепта таинственного Ордена Розенкрейцеров, третьи же, а именно – женщины, как существа менее склонные к фантазиям и более – к страхам, были уверены, что в квартире поселился маньяк и извращенец. Последнему предположению способствовал и благообразный внешний вид подозреваемого, свойственный, по их убеждениям, именно извращенцам. О месте работы Николая Петровича высказывались столь же дикие и столь же обоснованные предположения. Но, как вскоре мельком обронил он на кухне, работал наш сосед всего лишь бухгалтером в каком-то тресте. Мы бы ему, разумеется, не поверили на слово, подозревая хитрую легенду подозрительного персонажа, но тут подоспело подтверждение. Как-то раз наш новый сосед приболел и из этого самого треста позвонила секретарша, справляясь об его здоровье. Разговаривала с ней моя жена, которая, как всем известно, умеет определять характер человека по телефону. Голос в телефоне несомненно принадлежал типичному «офисному планктону» и все наши фантазии моментально развеялись как дым.

Нового соседа можно было смело реабилитировать, если бы не случай с тестем Аркадия, гостившем у него пару дней. Этот тесть (и Светкин отец по совместительству) служил в управлении КГБ Удмуртии на полковничьей должности. Несмотря на высокое звание и не слишком симпатичное место службы, на нашей кухне товарищ полковник

показал себя неплохим мужиком, тихим и незлобливым. Последнее стало очевидным после того, как моя жена опрокинула ему на парадный китель лепешку свежеиспеченного хачапури, разумеется кипящим сыром вниз. Его порядочность следовало наверное объяснить технической специальностью, далекой от идеологии: он заведовал центром связи. Будучи технарем, какими-то навыками в области госбезопасности он все же, судя по всему, обладал. Наверное именно поэтому появление Николая Петровича на кухне вызвало у него нездоровый интерес.

– Странный тип – заявил он Аркадию, в ответ на что тот только пожал плечами: мы давно привыкли к «никакому» облику соседа.

– Надо бы поинтересоваться… – туманно заметил полковник и немедленно исчез на полдня.

Когда он вернулся, то выглядел странно. Не сразу, но я вспомнил, что именно такое выражение принимала морда нашего кота, промахнувшегося мимо вороны. Подумаешь, утверждала эта морда, не очень то и хотелось.

– Ну как? – неосторожно поинтересовался я.

– А никак! – мрачно и туманно заявил полковник.

Потом он взглянул на Светку, затем на мою жену и добавил:

– Не бойтесь, он не извращенец. Вот только…

– Что «только»? – вскинулся Аркадий.

– Ничего! – рявкнул тесть так, что нам расхотелось развивать эту тему.

До конца своего визита полковник был тих, задумчив и даже перестал поглядывать на не до конца вытертое пятно на кителе. Впрочем, этот случай быстро забылся.

Все, изложенное мной до сих пор, было лишь прелюдией, фоном для самой истории. А история та началась где-то пополудни в один прекрасный августовский день. Для меня, впрочем, тот день не был столь уж прекрасен, потому что я уже второй час уныло рассматривал мерзкую брошюру под названием: «Методические указания к кандидатскому экзамену по английскому языку». Если подразделы «Грамматика» и «Чтение» вызывали у меня лишь легкую оторопь, то параграф, изящно поименованный как «Говорение», утверждал следующее:

Аспирант должен владеть подготовленной и неподготовленной монологической и диалогической речью, а также умением общаться на иностранном языке в условиях естественной (бытовой и учебной) коммуникации.

Подобно известному персонажу, никогда еще я не был так близко к провалу, а моя застарелая дислексия торжествовала, ввергая меня в уныние. Поэтому, более всего мне хотелось немедленно впасть в депрессию, но к депрессиям я, увы, не склонен. Еще очень хотелось сочувствия, но и тут дела обстояли из рук вон плохо: посочувствовать мне было некому. Жена с дочкой сидела на даче у ее родителей, Аркадий укатил на гастроли, прихватив Светку и сына, скалолаз Толя падал сейчас в какую-нибудь пропасть на Хибинах, а Николай Петрович, сидя в своем тресте, сводил воедино кредит с дебитом, что бы это не значило. Впрочем, ожидать сочувствия от последнего все равно не приходилось. Итак, я был совершенно один и в квартире и в отчаянии.

И тут в коридоре послышались шаги. Это было более чем странно, потому что последним уходил Николай Петрович, отправляясь на службу, а он славился тем, что

никогда не забывал гасить свет в туалете, закрывать воду и газ, или запирать входную дверь. С некоторым холодком в груди я выскочил в коридор, запахивая на ходу полы халата.

– Здравствуйте, Николай Петрович! – ошалело пробормотал я.

Такого на моей памяти еще не случалось. Дело в том, что служба нашего соседа в тресте была в чем-то подобна ходу светил на небе: неизменна и упорядочена. Пять рабочих дней в неделю и по восемь рабочих часов каждый такой день, не считая тридцати-минутного обеденного перерыва. Отклонений от этого графика не случалось с начала периода наблюдений, если выражаться заумно, или с момента вселения Николая Петровича, если попросту. А тут вдруг такой катаклизм.

Внезапно я осознал, что вижу перед собой вовсе не Николая Петровича. Нет, этот человек несомненно был похож, весьма похож, но это не был наш новый сосед. Впрочем, не так-то и сильно он был похож. Незнакомец был пониже ростом, имел густые темные волосы, в отличие от лысеющего блондина-соседа и носил на носу очки с темными стеклами. Да нет, он же совсем не похож! Как это могло так померещиться? И тут он заговорил:

– Извините – произнес незнакомец – Ваша дверь была не заперта и я осмелился войти.

Тут до меня наконец дошло, почему я принял его за Николая Петровича. Незнакомец тоже был «никаким» и даже голос его был «никаким»: пустым и безэмоциональным.

– Я ваш сосед снизу – продолжил он, не добавив эмоций в голос – Не хотелось бы вас огорчать, но боюсь что у вас протечка и довольно серьезная. В моей комнате уже начинает обваливаться штукатурка.

Когда в многоэтажном доме случается протечка, в силу вступают некие неписаные законы, напоминающие правила оказания помощи на море. В этот момент забываются распри, склоки, срочные дела, болезни, международное положение и начинается стремительная спасательная операция.

– Пойдемте! – не долго думая предложил я и быстрыми шагами направился в ванную.

В ванной все было предельно сухо и идеальная чистота подсказывала, что последним убирался в ней аккуратист Николай Петрович. Теперь следовало спуститься по знаменитым ступенькам и проверить кухню и туалет. Но выскочив в коридор я, к своему великому удивлению застал незнакомца распахивающим дверь в комнаты Николая Петровича.

– Позвольте! – закричал я – Куда это вы?

– Так ведь протечка-то оттуда! – заявил он.

– С какой-такой стати? – возмутился я – Там и протекать-то нечему. Кстати, откуда такая уверенность?

– Может быть батарея парового отопления? – неуверенно проблеял он, игнорируя мой последний вопрос.

Ага, и это в августе месяце, когда в трубах сухо, как в душе алкоголика после завязки. И тут вдруг у меня в голове что-то щелкнуло. Старый Соловейчик всегда блюл неприкосновенность своих комнат и никогда в них никого не приглашал, а уходя – тщательно запирал. Единственный раз мне удалось увидеть эту святая-святых в день

отъезда, когда мы все помогали Соловейчикам выносить их многочисленные чемоданы. Николай Петрович не изменил традиции и тоже никогда не забывал запереть свою дверь. В моей бедной голове смешалось все подряд: наш подозрительный сосед, еще более подозрительный незнакомец снизу, распахнутые нараспашку некогда запертые двери, таинственная протечка и, наконец, странное поведение полковника. Смешалось и сложилось в некую головоломку, смысла которой я не улавливал, но существование которой было очевидным. Надо было что-то делать и из всех туманных идей единственно разумным показалось мне каноническое «держать и не пущать». Я даже успел подумать, что иные действия властей, следовавших этому принципу, возможно тоже были спровоцированы растерянностью.

– Нет – заявил я милицейским голосом – Никуда вы не войдете без жильца либо без ордера на обыск. Есть у вас такой ордер?.

Жилец снизу смотрел на меня, склонив голову набок, и молчал. Ордера у него явно не было. Молчал он долго, настолько долго, что это молчание начинало становиться зловещим. Причем смотрел он на меня без всякого выражения на лице. Не представляю, как такое вообще возможно. У меня вот на лице, надо полагать, промелькнул целый спектр выражений, от негодования до недоумения. Как бы то ни было, понять суть нашего молчания мне не удавалось. Он мог с равным успехом прикидывать как бы меня половчее придушить или, наоборот, как бы ему побыстрее убежать. Наконец он выбрал последнее и произнес голосом телевизионного диктора:

– Еще раз прошу меня извинить. Видимо произошло досадное недоразумение. Всего доброго.

С этими словами он развернулся и быстрым, но уверенным шагом направился к двери, всей спиной демонстрируя непричастность. Мой возглас: «А как же протечка?», он гордо проигнорировал и через пару мгновений исчез в лестничном пролете. Признаюсь, что после его ухода (или бегства?) я наконец-то вздохнул с облегчением. Теперь стоило бы собраться с мыслями, однако некоторое время это у меня упорно не получалось. Наконец я сообразил осмотреть обе двери: входную и в комнаты Николая Петровича. Никаких следов взлома мне обнаружить не удалось, но и мысль о том, что наш сосед забыл их закрыть, тоже казалась мне дикой: любой человек, хоть немного сталкивавшийся с Николаем Петровичем, не осмелился бы даже допустить, что тот что-либо забыл. Я запер входную дверь и вернулся ко второй распахнутой двери. Запереть ее без ключа я бы все равно не смог и хотел было просто прикрыть, как в голову мне внезапно пришла крамольная мысль. А что если там скрыта неведомая тайна Николая Петровича и у меня появилась уникальная возможность ее выведать? Тут же из хитрого подсознания выползла подсказка: вдруг там действительно протечка? Тогда мой долг это проверить, несмотря на бегство жильца снизу. И, заполучив столь серьезное оправдание вторжению, я решился.

До сих пор не понимаю, почему для похода в две смежные комнаты нашей квартиры мне понадобилось переодеться: снять домашний халат, надеть брюки и гавайку и обуть туфли. Потом, много позже я объяснял это интуицией. Действительно, чем еще это можно было объяснить? Таким образом, уже через пару минут я осторожно (но, все же, не на цыпочках) входил в «логово» Николая Петровича. Первая из двух смежных комнат соседа оказалась, по сути, прихожей: маленькой и квадратной, без окон. Перетаскивая чемоданы

Соловейчика, я не успел ее толком рассмотреть, хотя и смотреть-то в ней было не на что, кроме облезлого кресла, столь же облезлого журнального столика и двери в дальнюю комнату, которая уж точно, думал я, хранила все на свете тайны. Посмеиваясь над своим детским романтизмом, я осторожно надавил на ручку двери. Она легко пошла вниз и дверь немного приоткрылась, наверное благодаря сквозняку. И как раз именно в этот момент в квартире снова послышались шаги. Шаги были спокойные, не похожие на подкрадывание на цыпочках, но, в то же время, медленные. «Жилец снизу» – не столько понял, сколько почувствовал я. Не долго думая, а точнее – не думая совсем, я распахнул дверь и шагнул во вторую комнату. При чем сделал я это спиной вперед, потому что со страхом смотрел на дверь из коридора в «прихожую». Наверное, открой я ту дверь лицом вперед, этой истории бы не случилось, а то что открылось мне за дверью, я бы счел болезненным бредом и вымел бы из послушной памяти поганой метлой. Но я-то вошел во вторую комнату спиной и, не оглядываясь, быстро закрыл дверь за собой. Первое, что меня удивило, была сама дверь. Изнутри она ну никак не походила на свою внешнюю сторону. Во-первых, она была темно-коричневой с такого же цвета филенками, хотя ее внешняя сторона филенок не имела и была покрашена алебастровой краской. Во-вторых, дверь почему-то сидела в нише из грубо обработанных серых камней. Ну, и в-третьих, никакой комнаты не было и в помине. Я стоял на улице…

Впрочем, назвать это место улицей было бы явным преувеличением. Я стоял посередине узкого переулка, задавленного мрачными четырех– и пяти-этажными домами из того же, что и дверная ниша, грубо обработанного камня всевозможных оттенков серого и темно-бежевого.

– Блин! – констатировал я, и повторил – Блин!

Ничего более содержательного мне в голову не пришло. По идее, меня должно было удивить, нет, даже не удивить, а изумить многое. Например то, как можно открыв дверь в комнату на третьем этаже, оказаться на улице, не разбив себе при этом голову. И еще многое и очень многое могло бы меня изумить, но самым удивительным было совсем иное. Каким-то непостижимым образом, вместо того чтобы предсказуемо завопить от ужаса и начать звать санитаров, я стал с интересом осматриваться вокруг.

По мостовой, выложенной аккуратной серой брусчаткой, кто-то провел две ярко-желтые линии, условно отделяя «тротуар» от проезжей части и на этом «тротуаре» весело толпились восемь разноцветных мусорных баков. Переулок тянулся метров на триста в обе стороны, где упирался в те же серо-бурые каменные стены с грубо прорезанными окнами. Был он девственно пуст, если не считать криво запаркованного на желтой полосе светло-синего пикапа с веселенькой надписью: «BLUE VANS MEAN BUSINESS». Совершенно очевидно, что я оказался в другом городе, а, возможно, и в другой стране, а то и на другой планете. Впрочем, на другой планете мне бы вряд-ли встретились надписи на английском языке.

Немного поколебавшись, я, осторожно ступая по брусчатке, двинулся вдоль по переулку. Перед стеной, в которую он упирался, предсказуемо обнаружился поворот налево. На угловом доме я обнаружил табличку, гласившую: «ROSE STREET. SOUTH LANE», ничего мне не говорящую. Еще через несколько шагов, колено переулка вывело меня на более оживленную улицу. Все еще неширокая, она была выложена уже не грубой брусчаткой, а «елочкой» из кирпичного цвета керамических плиток. Впрочем, оживленной

ее можно было назвать лишь по контрасту с давешним переулком. Фантомное ощущение бурной жизни создавали не немногочисленные прохожие, а скорее многочисленные рекламы не то магазинов, не то ресторанов. Вывеска на ближайшем ко мне доме гласила: «Суровый». Вот тут-то я и заподозрил неладное. На самом деле на вывеске значилось: «The BAD ASS». Моего английского было как раз достаточно для того, чтобы перевести каждое из этих двух слов. Составленные вместе, они должны были, по-идее, означать «Злая задница». Но в моем затуманенном (или просветленном?) сознании они сложились в жаргонный термин «суровый», который впрочем можно было бы перевести и как «крутой». Интересно – почему? Объяснения у меня не было и искать его я почему-то решил в «Суровом».

Заведение оказалось гриль-баром. Массивная дверь подумала, поскрипела на низких тонах и позволила мне войти, отзвонив свое дверным колокольчиком. На первый взгляд «Суровый» показался мне копией бара из плохого советского фильма про «иностранную жизнь». Здесь наличествовало все, что предполагалось канонами этого жанра: массивная барная стойка красного дерева с круглыми высокими сиденьями перед ней, батареи разномастных бутылок за ней, четыре круглых столика, стилизованных под то же самое красное дерево и по три «венских» стула вокруг каждого из них. Присутствовал даже пожилой бармен с плохо закрашенной сединой, протирающий сомнительной тряпкой идеально чистый бокал. Два парня в одинаковый темных рубашках «поло» с невнятными логотипами, сидевшие по эту сторону барной стойки, резко крутанулись на своих табуретах и уставились на меня. Только тут я заметил, что на одном из них клетчатая юбка, открывающая волосатые колени и гетры над теннисными туфлями. Шотландец? Второй из местных носил обычные джинсы. Я подошел к ним поближе и осторожно пробормотал:

– Хелло!

– Добьрьо утро – отозвался «шотландец» – Какь дила?

– Спасибо, хорошо – машинально ответил я по-русски – Надеюсь, у вас тоже?

Только тут до меня дошло, что со мной заговорили на моем родном языке и я удивленно уставился на эту троицу. Реакция присутствующих на мои слова оказалась еще более неожиданной. Бармен звонко захохотал, а посетитель в джинсах расплылся в широкой улыбке и, приподнявшись на своем стуле ударил своей вытянутой вперед ладонью об ладонь бармена. Я видел такой жест в кино и предположил, что он означает нечто вроде празднования победы. «Шотландец», не выразив никаких эмоций, молча расстегнул поясную сумку и передал бармену две банкноты.

– Не обращайте внимания на этих придурков, сэр – улыбнулся мне бармен – Они поспорили на то, что первый же посетитель сумеет ответить по-русски. Вот же везунчик этот Даффи. А вот Фергусу вечно не везет, но он не унывает. Верно, Фергус?

«Шотландец» Фергус только криво усмехнулся. Все это было сказано барменом по-английски, но я, каким-то непостижимым образом, его прекрасно понимал.

– Что будете пить, сэр? – лицо бармена приняло профессиональное выражение.

Вот незадача: что же ему ответить? «Зис из э тейбл» тут явно не поможет. К тому же расплачиваться мне нечем, если не считать мятой трехрублевки в заднем кармане и мелочи на метро.

– Боюсь, я сегодня не при деньгах!

Эта фраза вылетела из меня как-то странно. Не то что бы я ее не собирался произносить. Собирался, разумеется, но не представлял, как это сделать. И вдруг, то что я собирался сообщить, вылетело из меня, оформившись в правильную иностранную фразу. То что она правильная я понял по реакции бармена, а точнее – по отсутствию какой-либо особой реакции. Не смутило его и то, что человек без денег поперся в пивную.

– Не беспокойтесь, мистер. Вам полагается пиво за счет Фергуса, уж таковы у них были условия пари. Что вам налить?

– На ваше усмотрение…

Бармен понимающе кивнул и стал медленно цедить в высокую кружку золотистую жидкость из крана на стойке. Наливал он, держа кружку под углом и мне вспомнилась каноническая надпись: «Требуйте долива пива после отстоя пены». Я сел на свободный табурет в конце стойки и тут же испугался, что бармен заставит кружку с пивом скользить по стойке в мою сторону, а я ее не поймаю. Но тот не стал унижать себя цирковыми номерами, а попросту поставил кружку перед Даффи, который и подвинул ее ко мне.

– Ваше здоровье! – провозгласил я, салютуя своим пивом обоим спорщикам.

Наверное, я сделал все правильно и в соответствии с местными обычаями, потому что они согласно кивнув, подняли свои кружки в ответ. Пиво оказалось много лучше, чем в пивном ларьке на углу Набережной Мойки и Малой Подъяческой, хотя призыва требовать долива я над стойкой не заметил.

– Простите, мистер…? – спросил Даффи. Я назвал свое имя и он продолжил:

– Надо полагать, вы изучали русский в нашем университете?

При этом он мотнул головой в неопределенном направлении, вероятно туда, где находился местный университет.

– Не думаю – произнес я, сам удивляясь исторгаемым мной изящным оборотам – Ведь это мой родной язык.

– Да ну? – недоверчиво сказал Фергус – Что-то я не слышу у вас не только русского, но даже и английского акцента.

Фраза по поводу английского акцента прозвучала довольно странно, ведь мы, как мне казалось, разговаривали по-английски.

– Да что ты пристал! – вмешался Даффи – Дай человеку спокойно выпить свое пиво.

Фергус улыбнулся и молча отпил из своей кружки.

– Позвольте узнать, друзья… – спросил я, приободренный доброжелательностью посетителей – Что это за город, в котором обитают такие славные джентльмены. Признаться честно, я не совсем представляю, где оказался?

Из меня буквально так и перли изысканные обороты речи, но посетителей восхитило не это.

– Ого! – произнес Даффи – Такого я еще не слышал! Вот до чего может довести изучение иностранных языков. Как хорошо, что я ни одним не владею!

– Заткнись, трепло – усмехнулся Фергус – Вы в Старом Коптильщике, сэр, самом лучшем городе из всех городов.

– Воистину так – согласился Даффи, легонько ударив дном кружки об стойку в знак согласия.

– Спасибо – только и мог пробормотать я.

Это название мне ничего не говорило, но уточнить я постеснялся. Расправившись наконец с пивом, я распрощался с веселыми спорщиками и барменом и вышел на улицу. На Роуз-стрит по-прежнему было малолюдно, что указывало на середину рабочего дня. Я задумался. Итак, открыв дверь в смежную комнату на третьем этаже ленинградского дома, я оказался на улице какого-то англоговорящего города. Более того, я, ни с того ни с сего, начал не только понимать английский, включая идиомы, но и заговорил на нем как на родном. По всем правилам мне следовало заподозрить в этом высокотемпературный бред, незаметно впрыснутое мне соседом снизу наркотическое вещество или еще какую-нибудь мерзость. Но придумывать простые объяснения мне почему-то не хотелось. И, самое главное, я был спокоен, подозрительно спокоен, к тому же мне было интересно, безумно интересно, хотя следовало ощущать страх. Тут, прервав мои размышления, снова хлопнула дверь «Сурового» за спиной. Вышедший оттуда человек не был ни барменом, ни одним из спорщиков и я заподозрил, что он сосал пиво в темном углу заведения, пока мы развлекались беседой. Своей одеждой он больше всего напоминал доктора Ватсона из телевизионного сериала. Наверное этому способствовала старомодная накидка и надвинутая на глаза шляпа-котелок, похожая на головной убор агента охранки из старого фильма про революцию. Опирался он (ну разумеется!) на длинный зонтик с изящной ручкой в виде головы сокола.

– Простите меня, сэр – начал персонаж в котелке – Это разумеется не мое дело, но не мог бы я узнать, куда вы сейчас направляетесь?

Наглый вопрос был задан подчеркнуто вежливым тоном. Очень хотелось ответить ему: «Вы совершенно правы, это действительно не ваше дело», но я ограничился неопределенным:

– Не знаю…

– В таком случае я бы посоветовал не затягивать вашу прогулку. Честь имею!

С этими словами он приподнял двумя пальцами котелок и я увидел его глаза. На мгновение мне показалось, что я снова вижу Николая Петровича: глаза у незнакомца тоже были «никакие». У меня отнялся язык не то от растерянности, не то от страха, а когда я немного пришел в себя, он уже орудовал своим зонтиком чуть ли не другом конце Роуз-стрит.

К совету следовало прислушаться, но это показалось мне обидным. К тому же я так и не выяснил, что же это за город. Выпытывать это у прохожих я побоялся, опасаясь той же реакции, что и у Даффи, поэтому просто поплелся вдоль по Роуз-стрит, в надежде почерпнуть какую-либо информацию. Красноватая плитка елочкой на Роуз-стрит сменилась серо-бурыми кирпичиками и я поднял глаза на уличный указатель. Оказывается здесь уже знакомую мне Роуз-стрит пересекала некая Касл-стрит. Это название, означающее «Замковая улица», меня заинтересовало и я наугад повернул направо. Касл-стрит меня не обманула: в ее створе немного смутно, в легкой дымке, виднелся черный замок, стоящий, как и полагается порядочному замку, на горе. Как здорово, а ведь мне так давно хотелось побывать в настоящем замке. Поэтому, недолго думая, я направился вниз по полого спускающейся улице. Чем ближе я подходил, тем сильнее крепло во мне чувство, что я уже знаю где нахожусь, но чувство это оставалось лишь чувством и превратить его в слова или, по крайней мере, в мысли, мне пока не

удавалось. Так я дошел до конца Касл-стрит, застроенной довольно унылыми трехэтажными домами, облицованными все тем же серо-бурым камнем. Не торопясь и стараясь не попасть под машины, почему-то идущие в противоположную сторону, я перешел трамвайные пути на довольно широкой и, для разнообразия, заасфальтированной улице и вышел к низине перед замковой горой. Внизу лежал изрезанный асфальтированными дорожками парк, по которым катались велосипедисты, проезжали дети на самокатах, с визгом двигались детские коляски, прогуливались парочки и почему-то стоял каменный солдат с каменным же медведем в обнимку. Мраморный постамент прямо надо мной попирал некий вдохновенный персонах, нежно обнимающий оборванного парнишку. А за всем этим: за парком, за памятником, за заросшей кленами и березами лощиной, возвышался замок, навалившись на черные базальтовые скалы. И тут, наконец, я понял где нахожусь.

Нет, я никогда здесь не был и даже не видел эти места на глянцевых иллюстрациях. Однако порой мне встречались строчки черным шрифтом на белой бумаге, такие, что будут поживописнее иных самых лучших фотографий. Вам случалось, закрыв глаза, увидеть только что прочитанное? Мне случалось и теперь я видел наяву (наяву ли?) то, что некогда прочел и увидел в своем воображении. Да, да, вон там, именно по этой отвесной скале спускался, раскачиваясь на веревке, нагловатый и бесшабашный виконт де Сент-Ив. А примерно там где я сейчас стою, проходила быстрой походкой прекрасная Флора Гилкрист. Все верно, замок отсюда неплохо просматривается и с крепостной стены несложно было для хороших глаз рассмотреть яркое платье здесь, на Принсес-стрит. Левее же замка начинается Королевская Миля, самая знаменитая и самая центральная улица города, и где-то в самой ее середине, вероятно в каком-нибудь Банковском переулке, располагалось некогда, а может быть располагается и до сих пор, Британское Льнопрядильное Кредитное общество. То самое, в двери которого вошел Давид Бэльфур, чтобы выйти богатым человеком и тут же неподалеку, в одном из переулков, спускающихся в лощину, встретить Катриону Друммонд в сопровождении закутанных в пледы мрачных горцев. В общем, Роберт Льюис Стивенсон неплохо отметился в своем родном городе, в Эдинбурге.

Почему-то меня уже не удивляло то, что, открыв дверь у Николай Петровича, я попал в Шотландию, за тысячу миль (мне почему-то лучше думалось в милях, чем в километрах или верстах) от нашей коммуналки. А еще мне было безумно интересно. Но тут я вспомнил, что дверь в комнаты Николая Петровича осталась незапертой, а дверь из прихожей во вторую комнату так и совсем открыта куда-то в южное ответвление Роуз-стрит. От этой мысли мне стало не по себе и, бросив последний взгляд на Эдинбургский замок, я поспешил обратно по Касл-стрит. Повернуть на Роуз-стрит и зайти в знакомый переулок с разноцветными мусорными бачками заняло у меня не более трех-четырех минут и все эти минуты я задавал себе вопросы, на которые у меня не было ответов. А что если дверь в нашу коммуналку заперта? Или, того хуже, она ведет на обычную эдинбургскую лестницу? Что мне тогда останется делать? Сдаться властям? Искать помощи? Наверное будет очень забавно заявиться в советское консульство в Шотландии, если таковое имеется, и рассказать им мою безумную историю. Боюсь только, что это будет совсем не забавно, а весьма и весьма тревожно. Интересно, меня сразу оденут в одежду с завязками сзади или вначале напоят чаем? Кажется местный дурдом

называется Бедлам, или это в Лондоне? Такие или примерно такие мысли обуревали меня, пока я судорожно давил ногами брусчатку эдинбургских улиц. А вот наконец и темный переулок, тихое южное колено более оживленной Роуз-стрит. С замиранием сердца ухватился я за ручку двери и на мгновение замер, не решаясь ее открыть. Простой нажимной язычок с нашей стороны, здесь она представляла собой массивную бронзовую загогулину с завитушками под старину. Наконец я рискнул и под моим нажатием ручка туго пошла вниз, но дышать в полную сила я все еще не решался. Дверь открылась без скрипа и, с чувством невероятного облегчения, я увидел тусклые обои светло-горохового цвета в веселенький блекло-голубой цветочек в прихожей Николая Петровича. Не размышляя более, я шагнул через порог с чувством подобном тому, которое наверное ощущал Бугенвиль, ступая на девственный песок очередного необитаемого острова. И, хоть ступил я всего лишь на линолеумный пол, счастлив был не меньше французского мореплавателя. Теперь, по всем канонам жанра дверь за мной должна была захлопнуться сама со зловещим грохотом. Но в реальности (хотя я не был уверен, что комнаты Николая Петровича подходят под этот термин), мне пришлось закрыть ее самому, да, к тому же, уже стоило поторопиться: с Роуз-стрит сильно дуло. Когда я захлопывал дверь, мне на мгновение показалось, что в конце проулка стоит эдинбургский «никакой» и приветливо машет мне на прощание своим старомодным котелком. Дверь, хлопнув язычком замка, послушно закрылась и я решил, что мне почудилось.

Вот тут-то на меня и навалились все те чувства, которые мне, по идее, следовало ощущать в Эдинбурге. Было ли мне страшно? Несомненно! А что, по вашему должен ощущать человек, перенесшийся в единый миг черт знает куда и вернувшийся обратно? Первое, что должно было прийти мне в голову, так это то что я свихнулся, лишился разума, съехал с катушек и у меня поехала крыша. Признаюсь, именно это мне голову и пришло, причем все синонимы одновременно. Теперь, для восстановления душевного здоровья совершенно необходимо было объяснить мои шотландские приключения каким-нибудь высокотемпературным бредом или внезапным помутнением сознания. И, разумеется, надо было немедленно убедить самого себя, а, в дальнейшем, возможно и санитаров, что ничего такого со мной не происходило и мне просто-напросто стало дурно от спертого воздуха в комнате, в которую я по дурости-то и залез. В общем, мысли мне в голову лезли самые что ни на есть благоразумные, вот только голова отказывалась их принимать. Каким-то образом я был абсолютно уверен в том, что на самом деле побывал в Эдинбурге. Впрочем, проверить это было несложно.

Я с опаской открыл дверь в коридор, убедился, что она действительно ведет в коридор, и поспешил к себе. Там я снова уставился в текст пресловутой брошюры-методички. Затем я, не долго думая и обращаясь к промежутку между кроватью и гардеробом, произнес вслух следующее: