Текст книги "Квантовая неопределенность. Сборник рассказов"

A postgraduate student must be proficient in both prepared and unprepared monologue and dialogue speech, as well as in the ability to communicate in a foreign language in conditions of natural (both domestic and educational) communication.

…И обалдело посмотрел в зеркало гардероба чтобы убедиться в том, что там по-прежнему отражается моя физиономия. Поверьте мне, не было ничего удивительного в том, что я засомневался. Дело в том, что суконный текст оригинала прозвучал в моем

переводе настолько органично, что я грешным делом заподозрил методичку в плагиате с английского. Зато мое красноречие в эдинбургском бистро уже не представлялось мне бредом. Правда, никаких идей о причине такого лингвистического прорыва у меня и в помине не было. Более того, я тщательно старался об этом не думать, чтобы ненароком не свихнуться.

Теперь пришло время привести мысли в порядок. Итак! Как выяснилось, дверь во внутреннюю комнату нашего соседа по коммуналке имеет милую привычку открываться в благоразумно безлюдный проулок в центре шотландской столицы. Это порождало множество вопросов, ответов на которые не было и, возможно, быть не могло. Тем не менее, от вопросов никуда было не деться, они копошились в мозгах так, что чесалось под черепом. Вопросов было много и разных. Например, не могут ли через таинственную дверь проникать в Ленинград подлые шпионы? Или контрабандисты? Но, признаюсь честно, несмотря на весь мой патриотизм, проблема шпионов беспокоила меня не слишком сильно. Ну что они могут такого интересного узнать? Причину появления корюшки сразу после ледохода или сакральную тайну бесконечного разбавления пива в пивных ларьках? Контрабандистам, как и ворам тоже нечем было поживиться в нашей квартире. Нет, не это меня интересовало, а совершенно иное. Вот скажите на милость куда, во имя всего святого, девалась вторая комната Николая Петровича? Существует ли она вообще? А ведь у Соловейчиков несомненно было две полноценные комнаты, я же собственноручно таскал чемоданы из второй. Помнится мне, было в той комнате высокое окно в полстены, батарея парового отопления под ним и какая-то мебель. Да нет же, не могло мне показаться, да и не поместилось бы семейство Соловейчиков в одной только прихожей! А еще, мне очень и очень хотелось бы знать, каким таким фантастическим образом я приобрел несвойственные мне лингвистические способности? И, скажите на милость, как человек перенесенный черт-те куда умудрился не свихнуться, не испугался, не заистерил, а, напротив, испытал нечто сродни эйфории разумного масштаба.

И тут меня кольнула острая, как лезвие рапиры, мысль. А что если, подумал я, та дверь больше никогда не откроется? Что, если даже каким-то чудом я снова попаду во вторую комнату Николая Петровича, то увижу лишь поблекшие на солнце обои, окно на улицу, соседний дом и услышу не тишину Роуз-стрит, а перестук трамваев по окном? Я посмотрел на часы. Мои приключения в Шотландии заняли не слишком много времени. Оказывается, для того чтобы выпить кружку пива в «Суровом» под веселый треп, взглянуть издали на эдинбургский замок и вернуться, мне понадобилось менее часа и сейчас мои часы показывали одиннадцать с минутами. Колебался я не более двух секунд. Английский я теперь знаю, дорогу до парка помню, а там не может не быть дорожки до самого замка. Несколько минут до парка и еще полчаса от силы на подъем к замку, да столько же на обратную дорогу. Ничего сверхъестественного. Двери, открывающиеся за тысячи миль, я почему-то не считал сверхъестественными.

Второй поход в неизвестное дался мне много тяжелее первого. Признаюсь, на сердце было немного неспокойно, да к тому же где-то глубоко шевелилась совесть и тихо ныла непонятно о чем. Поэтому к Николаю Петровичу я шел по нашему коридору на цыпочках и даже его первую дверь открывал с великой осторожностью, так что же говорить о второй? Ее я отворял двумя пальцами, опасаясь не только сквозняков с Роуз-стрит, но и еще чего-то, непонятного мне самому. Наверное больше всего я опасался увидеть обои второй

комнаты и услышать, как пробегает трамвай за окном. Но, когда дверь послушно открылась, я с облегчением увидел дорожное покрытие и стену дома по другую сторону переулка. Облегчение мое, впрочем, длилось недолго: увиденное мною вовсе не было коленом Роуз-стрит. Действительно, на этот раз переулок был много уже даже южного ответвления Роуз-стрит, которое и так было настолько нешироким, что пешеходный тротуар приходилось обозначать на нем желтой полосой. Тут же речь не шла не только о тротуарах, но и вообще о проезжей части. Действительно, то что открылось мне за дверью было скорее проулком, на котором с трудом могли разминуться двое пешеходов. В общем, это было совершенно другое и, на первый взгляд, не слишком привлекательное место. И все же я осторожно, предельно осторожно, ступил через порог.

В отличие от виденного мной прежде, здесь не было брусчатки, а стоял я на бетонной дорожке с грубыми водосточными канавками по обеим ее сторонам. По канавкам весело журчал спокойный поток довольно чистой воды. Нет, это явно была не Шотландия: все здесь было иным и даже запах был тоже не таким как в Эдинбурге. Разумеется, столица современной европейской страны должна была пахнуть бензиновым перегаром и так оно, скорее всего и было. Однако во время моего быстрого набега на Эдинбург мне почему-то все время чудился запах торфяного дыма, как будто со времен Стивенсона и Вальтера Скотта шотландцы не переставали топить камины. А может быть именно так и было?

А вот в новом месте пахло совершенно иначе. Запахов здесь было великое множество и все они смешивались в непередаваемую обонятельную симфонию, поразившую мое обоняние своей богатой палитрой подобно тому, как поражают меломана богатством обертонов первые аккорды органной музыки. Все же два запаха превалировали. Один из них я легко узнал: это был резкий аромат жареной салаки. Причем речь шла о настоящей океанской салаке, а не о нашей ленинградской корюшке, которая в сыром виде пахнет свежим огурцом, а в жареном не пахнет ничем. И пусть ихтиологи говорят что хотят, но только истинно океанская салака пахнет так резко, подпрыгивая на сковороде. Второй из главных запахов был странным, не знакомым моему обонянию.

Как направо, так и налево от двери Николая Петровича тянулась все та же бетонированная дорожка. Нависшие с обеих ее сторон дома, хоть и не слишком высокие, полностью скрывали перспективу и создавали полумрак. Нет, понял я, то не полумрак, а темнота, ночная темнота, подсвеченная многочисленными подслеповатыми лампочками, торчащими из стен. Только тут я догадался взглянуть на наручные часы. В мой первый выход через таинственную дверь в Эдинбурге был день и я не обратил внимания на разницу во времени. Сейчас же она была настолько разительной, что не заметить ее было трудно. Видимо, законов физики никто не отменял. А может быть и отменил, подумал я, вспомнив открывающиеся неизвестно куда двери, но все же не все. Итак, я попал в иной и, надо полагать, довольно далекий часовой пояс. Прежде всего следовало осмотреться, но особенно осматривать было нечего. Вдоль обеих сторон бетонированного прохода (язык не поворачивался назвать его переулком) стояла сплошная стена плотно прильнувших друг к другу домов. Были они трехэтажными, но этим их сходство и ограничивалось. Казалось, какой-то безумный архитектор расставил вдоль улицы бетонные коробки, не заботясь даже о том, чтобы выровнять их края. Поэтому дома вдоль прохода стояли вкривь и вкось, то выпирая на десяток-другой сантиметров, то утопая на столько же. Из-за этого прямая, в принципе, дорожка казалась изломанной. Чтобы

дополнить впечатление хаоса, из стен торчали какие-то трубы: от тонких водопроводных, до толстенных и гофрированных воздуховодов. Не отставали от труб и непонятного назначения счетчики, навесы, хаотично подвешенные балконы и эркеры, коробки непонятного назначения механизмов. И, при всем при том, это жуткое нагромождение всего на свете непонятным образом выглядело довольно гармонично. Наверное строительный хаос достиг здесь некоего предела, за которым архитектурная какофония породило новое качество и новую, прежде неведомую, красоту некрасивых форм. Почувствовав себя истинным диалектиком, я направился в левую сторону на запах жаренной рыбы.

Через пару десятков шагов проход стал немного шире и бетон сменился асфальтом от края до края уже без всяких канавок. Тут я с удивлением заметил такие же как и на Роуз-стрит полосы, отделяющие тротуар от проезжей части, правда не желтого, а красного цвета. Провел их, надо полагать, какой-то шутник, потому что по «проезжей части» не смог бы проехать и «Запорожец», а «тротуар» был плотно заставлен цветочными горшками у одних домов и столь же плотно захламлен строительным мусором у других. Впрочем нет, кое-где на «тротуаре» под углом к «проезжей части» (наверное, чтобы не перекрывать ее) были припаркованы мотороллеры. Как они только проезжают здесь, подумал я и тут же, услышав гудок за спиной, отскочил на свободный пятачок «тротуара». Мотоциклист пронесся довольно быстро, тщательно огибая выпирающие на «проезжую часть» доски, стулья, сохнущее белье на стойках. Больше всего это напоминало упражнение по слалому и мотоциклист выполнял его изящно и профессионально.

Запах рыбы усилился и я увидел его источник. На «тротуаре» стоял колченогий мангал, а на нем благоухали дары моря в виде тощих сардинок. Над всем этим великолепием довлел синий тряпичный навес с двумя идущими сверху вниз надписями: 炸魚 и 周金龙. Странно, подумал я, «жареная рыба» это понятно, но «неделя» и «золотой дракон»? При чем тут дракон? Именно это я и подумал, и только в следующий момент до меня дошло, что я читаю китайские иероглифы. Первая моя мысль была на изумление продуктивной: «Ну, ни хрена себе!» Наверное я неосторожно и слишком громко высказал ее вслух по-русски, потому что какой-то старик выглянул из «жареной рыбы» и спросил:

– Добрый вечер, господин. Будете ужинать?

– Великодушно прошу меня простить – вылетело из меня – Я совершенно напрасно вас побеспокоил.

– Ничего страшного. Прошу меня извинить – скороговоркой пробормотал он и исчез в недрах «рыбы».

– И вам того-же – обалдело произнес я, на этот раз, для разнообразия, по-русски.

Все это короткое действо походило на сцену из плохонькой китайской пьесы в еще худшем русском переводе, ведь думать-то я продолжал по русски. Хорошо еще, что он не пожелал мне процветания и в этом и в верхнем мире. А ведь мог же, наверное. Тут я сообразил, что имел счастье лицезреть и «неделю» и «золотого дракона». Значит хозяина «рыбы» зовут Чжоу Цзиньлун.

Я двинулся дальше по переулку, который становился все шире и шире. В нем стало оживленнее и начали попадаться продуктовые лавки, магазины товаров для дома с выставленными на обочину метлами, швабрами, ведрами, кухонными раковинами, сливными бачками и разной всячиной. Попадались и маленькие ресторанчики, а то и

тележки с незатейливой едой. Среди последних преобладали переносные мангалы со все той-же салакой, поэтому резкий рыбный запах то утихал, то усиливался, но окончательно не исчезал, забивая все остальные запахи. Наконец мой переулок выплеснулся на оживленную улицу. Да, нет, это была не совсем улица, а скоре базар с проезжей частью посередине. Но машин было мало, зато от тарахтения мотороллеров и мопедов и дребезжания велосипедных звонков раскалывалась голова. Они неслись в обе стороны десятками, как стаи рычащих и жаждущих добычи хищников. И вывески, вывески, вывески. Казалось, здесь продают все, от свадебных костюмов до жирных угрей (и то и другое можно было потрогать). При этом ожидаемого шума и крика зазывал не было слышно, лишь ровный гул разговоров многотысячной толпы. Вот он, результат всеобщей грамотности, подумал я, увертываясь от очередного мотороллера. Но где же я нахожусь? Судя по надписям, я в Китае и это же подтверждают как мои наручные часы так и темнота на улице. Но в Китае вроде бы все должны ходить в одинаковой одежде темно-синего цвета, а здесь вокруг меня гудела многотысячная разноцветная толпа. В Гонконге я, что ли? Но тогда почему почти не видно надписей на английском языке?

Перейдя, точнее – перебежав – улицу перед несколькими угрожающе рычащими мотоциклами, я оказался в обжорном ряду и углубился в него. О, чем здесь только не потчевали. Из огромных чанов доставали белые, наверное рисовые, клецки-шарики, клали в сито, сливая кипяток, обливали блестящим соусом и перекладывали в миски с полупрозрачным бульоном, приправленным зеленью. Рядом, на чем-то похожем на капустные листья, лежали маленькие креветки и очищенные мидии с язычком какого-то неестественно-яркого соуса. Тут-же на крошечных шампурах жарились неизвестные науке продукты во фритюре, а за ними лаконичные меню обещали суп из акульих плавников и лягушек в карамели. Тут-то я вспомнил, что ограничил свой завтрак стаканом желудевого кофе, да и после этого мне не досталось ни крошки ни в Ленинграде, ни в Эдинбурге. Неудивительно, что мой рот наполнился слюной и я готов был положить в него даже лягушку. Но на мои три рубля тут не удалось бы получить и жареного таракана, которые, я в этом не сомневался, продавались за углом. Продавцы смотрели на меня понимающими взглядами и снисходительно улыбались.

Быстрым шагом я пересек соблазнительные ряды и уткнулся в храм, точнее – в храмовый двор. Думаю, ставь режиссеры Ленфильма фильм про китайское средневековье, им стоило бы не придумывать декорации, а лишь установить свои камеры в дальнем углу этого двора и снимать. Тут было все, что только подсказывает нам воображение при слове «Китай»: драконы, бронза, мрамор и изящные черепичные крыши. Ветер раздувал дымок по храмовому двору и я сразу распознал второй из главных запахов – это был запах благовоний. Он шел из двух огромных бронзовых чанов-треножников с гнутыми драконьими лапами вместо ножек. Из равномерного слоя пепла внутри курильниц торчали то ли использованные, то ли готовые к употреблению курительные палочки, от которых и стелился благовонный дым. Над курительницами возвышались изящные беседки, защищающие их от дождя, а в стенки каждого из чанов вцепились по два забавных дракончика. Сам храм, довольно приземистое одноэтажное здание, поражал своей крышей. Она была выполнена, разумеется, в «императорских» цветах: золотом, ярко-красном и лазоревом. Изящную черепицу украшали бесчисленные фигуры драконов с длиннющими, завитыми в кольца хвостами, богов и уже совершенно

фантастических животных, наверное пресловутых цилиней. С крыши свисали резные наличники огромного размера, а вход в храм охраняли два плачущих льва. Я прошел между двух резных колонн, минул львов-охранников и вошел в открытый портал храма. В дальнем конце зала, там, где по христианским канонам полагалось быть алтарю, стояли две пирамиды из маленьких свечей-плошек и две мрачные фигуры с поднятыми мечами. Подойдя ближе, я разглядел оскаленные лица из глазированной карминно-красной керамики, черные косы, парчу халатов, красные головные уборы наподобие чалмы и золоченые лезвия занесенных над головой коротких мечей без гарды. Гигантские близнецы злобно косили глазами на меня, намекая на то, что европейцу здесь не место. Я огляделся. Храм был отнюдь не пуст, но и не слишком переполнен. Местные занимались своими делами: молились на коленях, сложив ладони лодочкой перед собой, размахивали курительными палочками, читали многочисленные объявления, перечисляющие имена жертвователей и расписание праздников. На меня они не обращали ни малейшего внимания: наверное привыкли к туристам и их не смущало даже отсутствие у меня фотоаппарата. Пресытившись созерцанием непонятных мне символов, я вышел через боковой портал и снова оказался на базаре. Оглянувшись назад, я увидел, что покинул храм через изящные ворота с неизменными драконами и цилинями на черепичной крыше и надписью крупными буквами: «Храм бога города Синьчжу». Это название ничего мне не говорило.

Только тут я сообразил, что не знаю куда идти. По идее мне уже пора было возвращаться к двери Николая Петровича, точнее – к ее местной ипостаси. Но я уже не представлял в каком направлении находится вожделенный переулок с рыбным заведением господина Чжоу и заветной дверью. Я остановился в растерянности и начал вертеть головой в надежде увидеть устье того самого переулка. Но я безрассудно вышел из кулинарно-храмового комплекса совсем не там, где в него вошел и теперь меня окружали лишь прилавки, вывески и мотороллеры. Громко повизгивая и распугивая прохожих, прополз раскрашенный всеми мыслимыми цветами автобус с надписью «Школьники» на лобовом стекле. Стало заметно прохладней.

– Не могу ли я чем-либо помочь? – спросили меня.

Эту фразу на ломаном английском языке произнес пожилой господин в легкой спортивной куртке с логотипом «Адидас», серых хлопчатобумажных брюках свободного покроя и обутый в сандалии на босу ногу. На голове у него красовалась бейсболка со непонятным гербом на ней, а из под козырька виднелись необычно темные для его возраста и густые пряди черных волос.

– Вы очень любезны – сказал я – Не знаю даже, как объяснить… Видите ли, это несколько странная история…

Глаза пожилого господина полезли вверх.

– Однако! – воскликнул он – Ни разу не слышал, чтобы иностранец так чисто говорил на нашем языке.

Только тут я сообразил, что ответил ему на том же самом языке, на котором говорил с хозяином рыбной забегаловки. Но было уже поздно.

– Однако! – повторил незнакомец – Это необычайно интересно. Но позвольте, я совсем забылся. Меня зовут Ляо Интай.

Я тоже представился, хотя вряд ли господин Ляо смог бы повторить мое русское имя, не говоря уж о фамилии.

– Так в чем же ваша проблема? – спросил Ляо, старательно избегая называть меня по имени.

– Видите ли… – я тоже повторялся, а может и тянул время, не зная что сказать – Я даже не представляю, где нахожусь.

– Ну, это не беда – рассмеялся Ляо – Я вам подскажу: вы сейчас в самом сердце ночного рынка.

– Разумеется – настала моя очередь улыбаться – А что это за город, ваш Синьчжу?

И, кстати, в какой он стране?

Ляо осторожно хихикнул раз, другой и, увидев наверное по моему лицу, что я не шучу, осекся.

– Однако! – еще раз произнес он – Такого я тоже не встречал. Впрочем, извольте… Наш Синьчжу город как город, довольно древний и с историей. Есть у нас и университет, как и в недалекой столице, а вот метро у нас нет, уж не обессудьте.

– Так что, Бейджинг недалеко отсюда? – поинтересовался я, сам удивляясь тому, что называю Пекин Бейджингом.

– Почему Бейджинг? – удивился Ляо – Мы же в Китае, а не в Китайской Народной Республике?

– Тайвань? – догадался я наконец.

Если верить телевизору, то на Тайване плотно засели империалисты. Но господин Ляо на империалиста никак не походил, если, разве что, не считать подозрительной бейсболки. Базарная толпа тоже не вызывала желания бороться за права рабочего класса. Люди вокруг явно не собирались эксплуатировать друг друга, а были скорее озабочены тем, где купить продукты к ужину.

– Зовите уж лучше Формозой – улыбнулся Ляо – Но, постойте! Случай ваш весьма необычен, однако я кое-что вспомнил и кажется знаю, чем вам помочь. Точнее, я возможно знаю того, кто может вам помочь! Только скажите… Впрочем, не стоит. Лучше подождите здесь пару минут.

Сказав это, он повернулся и исчез в воротах храма. Ждал я его не пару минут, а чуть ли не полчаса и все это время вокруг меня кипел и бурлил ночной рынок, аромат жареной салаки смешивался с запахами обжорного ряда, а ветерок со стороны храмовых ворот добавлял дымок ароматических палочек.

Наконец, вернулся Ляо. Он пришел не один, а привел совсем уж древнего старика, одетого в светло-серый халат с длинной цепочкой янтарных четок на шее и обутого в такие же, как у Ляо, сандалии. На голове у него ловко сидела такая же бейсболка, как и у Ляо, с тем же непонятным логотипом. Честно говоря, с его одеждой более гармонировала бы какая-нибудь черная шапка с необычными полями, потому что это явно был монах, не могу только сказать какой: буддийский или даосский. Был старичок не то лыс, не то начисто выбрит, насколько позволяла судить бейсболка. Темные очки на носу не давали увидеть глаза.

– Это преподобный Ши – представил Ляо монаха – Он хотел бы поговорить с вами.

– Большая честь для меня, Ши-даочжан – не совсем понимая, что сейчас произнес мой голос, я счел за лучшее вежливо поклониться.

– Бросьте вы это – сказал монах по-русски и по его сморщенному лицу побежали веселые морщинки – Давайте-ка лучше оставим китайские церемонии для Голливуда. Нам ведь есть о чем мило побеседовать, не правда ли?

При этих его словах я потерял дар речи. Боюсь что злоупотребляю литературным штампом, но по другому не назовешь то, что со мной произошло. Я не знал, что сказать и только открывал и закрывал рот, как только что вытащенный из воды карась. И было от чего! Мало того, что монах Ши говорил по-русски так-же чисто как и я, у него было еще и идеальное произношение, гордо именуемое в моем городе «петербургским». Я бы не удивился, если бы он назвал бордюр «поребриком», а подъезд «парадным». Но до поребриков дело не дошло.

– Не стоит так волноваться – сказал монах, с легкой усмешкой наблюдая за моими мучениями – Все обстоит благополучно. Более чем.

Вообще-то мне сейчас полагалось вопить от ужаса, но эдинбургские приключения кое-чему меня научили и я воздержался,

– Не приходилось ли вам, случайно, открывать некую дверь? – продолжил Ши.

– Двери я открываю по сто раз на день, особенно дверь в туалет, правда большинство из них не «некие» – огрызнулся я, но тут же понизил тон – Но вас, я полагаю, интересует вполне определенная дверь. Та самая, через которую я попал в ваш город. Верно?

Сказав это, я с опаской оглянулся на Ляо и сразу успокоился. Он слушал с таким внимание и с таким умным лицом, что его незнание русского языка становилось очевидным.

– Верно – подтвердил монах и снял очки.

Нет, его глаза вовсе не были «никакими», а были они, наоборот, не по-возрасту яркими и насмешливыми. И все-же он чем-то напомнил мне незабвенную троицу: Николая Петровича, соседа снизу и «доктора Ватсона» с Роуз-стрит.

– Сейчас мы решим вашу маленькую проблему…

Заявив это, монах начал о чем-то шептаться с Ляо. Глаза у того немедленно полезли на лоб, он вопросительно взглянул на монаха, получил кивок в подтверждения сказанных, но не услышанных мною слов, и покорно пожал плечами. Интересно, о чем они шептались? Может быть о том, как бы по-тихому зарезать меня в темном переулке? Но ни страха, ни даже беспокойства я не испытывал. Действительно, после моих похождений на двух континентах в один и тот-же день, бояться еще чего-либо было бы по меньшей мере глупо.

– Господин Ляо проводит вас – сказал наконец монах, закончив свой разговор с ним

– И учтите, те двери, о которых у нас шла речь, это вещь весьма забавная, несомненно полезная, но порой – непредсказуемая или даже опасная. Советую вам учесть это и не забывать.

Его слова не обидели меня: в них не прозвучало угрозы, лишь спокойная доброжелательность. Вежливо наклонив голову, монах произнес:

– Могу ли я теперь пожелать вам процветания в обоих мирах?

Он снова перешел на китайский и эта фраза уж точно прозвучала как реплика из китайской оперы. Диссонансом правда выглядели глаза монаха: веселые, насмешливые. Но он тут-же снова одел свои темные очки и покинул нас через храмовые ворота.

– Пойдем? – неуверенно спросил Ляо.

– Веди меня, мой Вергилий…

Вместо «Вергилия» у меня получился «Вейджиар», да и вообще на китайском языке эта цитата звучала не слишком удачно, но Ляо понял и, похоже, оценил. Мы двинулись по рынку, рассекая толпу и уворачиваясь от мотороллеров и велосипедистов. Вскоре Ляо махнул рукой на неожиданно открывшийся за прилавками знакомый переулок.

– Ши-даочжан не велел мне идти дальше – сказал мой спутник, не глядя на меня – Мне, конечно, очень любопытно, но приказом даоса не следует пренебрегать. Поэтому мы попрощаемся здесь.

– Спасибо вам Ляо – горячо поблагодарил я его – Вы меня просто спасли. Какое счастье, что мы смогли объясниться по-китайски.

– Я тоже получил удовольствие – наклонил он голову – Прощайте!

– Всех благ!

Ляо отошел на два шага, снова повернулся ко мне и сказал:

– Между прочим, говорили мы не по-китайски, а по-тайваньски. Вы прекрасно знаете наш язык, но боюсь, что в Шанхае вам будет потруднее.

Сказав это, он улыбнулся, помахал мне на прощание своей бейсболкой и вскоре скрылся в рыночной толпе. А я углубился в недра переулка. Вскоре, миновав заведение Чжоу, я нашел памятную дверь. Здесь, в Синьчжу она выглядела совсем непрезентабельно, простая белая дверца из древесно-стружечной плиты с почти такой-же, как и с ленинградской стороны, ручкой-язычком. Я еще раз оглянулся на переулок, по которому медленно пробирался мотороллер и нажал на ручку. Дверь и не подумала открываться. Я нажал сильнее и… с тем же успехом. Вот тут-то, мое олимпийское спокойствие, не то природное, не то наведенное таинственной дверью, меня и покинуло. Я отчаянно забарабанил в дверь кулаками, рискуя пробить хлипкую плиту. Это тебе не Шотландия, думал я терзая дверь, здесь ты не найдешь советского консула и твоя тайваньский не слишком поможет тебе в полиции, которой скоро надоест выслушивать безумные истории. Как бы не пришлось пасть на колени перед преподобным Ши и податься в даосы, пришла в голову еще одна, столь же мудрая мысль. Наконец по ту сторону двери послышались шаркающие шаги. Николай Петрович, мелькнуло в моей голове. Сейчас я готов был на все, даже на то, чтобы увидеть гневное лицо сурового соседа, лишь бы выбраться из Синьчжу. Дверь распахнулась и… Нет это был не Николай Петрович, а китаянка средних лет, держащая за руку девочку лет пяти. Она уставилась на меня, как на привидение, наверное не находя слов на иностранном языке и подозревая, что иностранное чучело (то есть я) не понимает человеческий язык. Я тоже пытался сказать что-либо умное, но ничего такого в голову не приходило. Выручила нас девочка.

– Твоя дверь не здесь, она там – сказала она и махнула рукой в сторону.

– А откуда ты знаешь? – удивился я.

– Оттуда! – авторитетно заявила она и уткнулась в грудь матери, вероятно высказав все, что хотела.

– Вы уж извините ее господин – затараторила женщина, сообразив, что иностранец говорит по-китайски, то есть, тьфу, по-тайваньски – Она иногда несет невесть что. Ребенок, что с нее возьмешь.

– Извините, госпожа – пробормотал я – Похоже на то, что я действительно ошибся дверью.

Какое там «похоже», да я сейчас был в этом просто-напросто уверен. И действительно, в следующем доме, на который указал ребенок, виднелась такая же точно дверь. С замиранием сердца я нажал на ее ручку и, о чудо, она послушно пошла вниз. На этот раз дверь открылась с приглушенным скрипом и я с неописуемой радостью увидел знакомые обои. Прихожая была пуста и, захлопнув за собой сначала «тайваньскую» дверь, а потом и дверь в коридор, я смог наконец вздохнуть с облегчением. Но отдышаться мне удалось только в своей комнате, да и то не сразу.

Часы показывали два часа пополудни с минутами, но я никак не мог сосредоточить взгляд на минутной стрелке. Как ни странно, делать мне было совершенно нечего. Готовиться к экзамену по-английскому не имело смысла: я сейчас был способен сам указать какому-нибудь валлийцу на ошибки в грамматике. Оставался еще и второй язык кандидатского минимума, выбор которого я благоразумно оттягивал. Теперь же, после моего набега на Синьчжу, этот выбор стал очевиден. Я хорошо знал, еще со студенческих времен, что все китайские языки, в силу смыслового характера алфавита, во многом совместимы по текстам, но не по фонетике. У меня дома правда не было совсем никаких китайских тестов, но я был уверен, что они мне понятны. Итак, все препятствия на пути к моей диссертации были устранены, но удовлетворения это почему-то не приносило. Оказывается, отсутствие проблем тоже может стать проблемой, подумал я и не нашел ничего лучшего чем завалиться спать. Мне вовсе не свойственно давить подушку посреди дня, но тут наверное сказали свое эдинбургские и тайваньские переживания и я быстро отключился.

Спал я беспокойно. Подсознание – хитрая и непонятная штука, а тут она подсунула в мой сон продолжение утренних приключений. Мне снилось, что я снова открыл дверь Николая Петровича и очутился на необитаемом острове. Остров выглядел классически: белый коралловый песок, две перекрещенных пальмы и ослепительно бирюзовое море на 360 градусов вокруг. Замечательный пейзаж портила лишь одинокая дверь уныло зажатая между пальмами. Старательно обойдя ее с обеих сторон, я долго пытался понять, какая из двух сторон, открывается в прихожую в нашей коммуналке, но так и не понял. Пришлось открывать наугад и я не угадал. Теперь дверь открылась на изрезанную холмами долину, по которой, поднимая черную пыль, шли бесчисленные танки. Когда навстречу им понеслись острокрылые штурмовики, рассыпая хвостатые бомбы, я счел за лучшее снова распахнуть дверь, которая теперь, для разнообразия, торчала из базальтовой скалы. После этого кто-то невидимый увеличил скорость моего сна, потому что события понеслись в ускоренном темпе. Раз за разом я распахивал зловредную дверь в самые неправдоподобные места. То это был людный город, то непроходимые джунгли, то безумный карнавал полуобнаженных красоток и мускулистых атлетов. Однажды, например, открытая мной дверь оказалась входом в общественный туалет с видом на Тадж Махал. В другой раз я вышел из какого-то рабочего помещения на станции метро с подозрительным названием «Bastille», заполненной разношерстной толпой. Наконец, очередная дверь открылась в мою комнату и я, наконец, проснулся.

Часы показывали половину седьмого вечера и с кухни доносились звуки передвигаемых по плите кастрюль. Странно, подумал я, Николай Петрович никогда не

готовил ничего сложнее чая с бутербродами, а больше я никого не ожидал увидеть. Как ни странно, именно его, нашего удивительного соседа, я и обнаружил, спустившись на кухню. Он стоял у плиты и глядел в кастрюлю с водой с таким выражением лица, с каким крестьяне Тверской губернии смотрели на первый паровоз. Наверное, на моем лице

что-то отразилось, потому что он смущенно пробормотал:

– Вот, борщ хотел сварить.

– Борщ?

В моем глубокомысленном замечании можно было найти оттенки всех чувств, но превалировало, несомненно, недоумение. И не удивительно: на столе Николая Петровича я разглядел всего лишь одинокую согнувшуюся морковку и нечто, некогда бывшее половиной кочана капусты.