Читать книгу "Связано с любовью"

Глава 6

Морти ждала нас на окраине толпы, где женщины, похожие на нее, наблюдали за кукольным театром. На момент, когда мы с Молли, причитавшей о моей бестолковости, пробрались к краю площади, на помост, с которого вещал герцог, вышли силачи.

– Мы стояли в самом первом ряду, мама, и эта… – она с нескрываемым горем посмотрела на меня, – она икнула на всю площадь, да так, что стыдно стало даже мне. Она перебила герцога!

– Молли, перестань, там такая давка, что я уже начала переживать за вас, идите, посмотрите, какие смешные куклы! – подтянув нас к себе, указала она на зашторенную кибитку, внутри которой прятались люди, на чьих руках весело беседовали куклы.

– Я не маленькая, чтобы смотреть это. Ну, хорошо хоть увидела баронессу – о ней столько говорили, и сейчас я расскажу о ней всем подругам! – мечтательно заявила она.

– Молли, прости, я не специально, просто тот калач, что я съела всухомятку… – мне было действительно стыдно, да и сама пожалела, что пришлось уйти оттуда – герцог был просто прекрасен – как из сказки!

– Да ладно, самое главное – я рассмотрела ее платье, и теперь смогу сшить похожее на свою свадьбу, – она, похоже, уже представила себя в этом наряде, и сейчас пыталась не забыть всех деталей. К слову, ее светлая, как и у матери голова, была примерно того же цвета, что и у баронессы. Только вот, серый, почти прозрачный цвет глаз и достаточно крупный нос – были огромным минусом. И платье такого цвета могло ее сильно затмить. Если на баронессе оно подчеркивало ее достоинства, то на Молли такого цвета наряд сделает ее молью.

– Я еще погуляю здесь, а ты, проводи Рузи до дома, чтобы она не заблудилась, – обратилась к Молли ее мать. Я вдруг поняла, что время прошло достаточно много, и когда вернется моя блаженная, лучше мне быть дома. Я быстро заплела волосы в две косы, которые так и не смогла завернуть на прежнее место, поскольку шпильки, которыми крепилась вся эта конструкция точно потерялись в толпе. Морти достала из своей сумки небольшой клубок ниток и оторвала мне две нитки, чтобы я завязала косы.

– Не злись на меня, прошу, я и правда, не хотела испортить тебе этот просмотр, повторила я Молли.

– Ничего, все нормально. Все, что надо я уже видела, – подхватив меня под руку, Молли потянула меня назад, к моему дому, куда я хотела вернуться меньше всего.

– Слушай, а баронесса – хороший титул. Явно лучше, чем быть купцом, правда? Так чего же все так удивляются?

– Да, точно лучше, чем купец, только вот, не ровня она герцогу. Если бы меня выбрал барон, я была бы счастлива, потому что, тогда, смогла бы продавать все, что делаю много дороже, и у меня могли бы покупать графини и герцогини, а сейчас – максимум баронессы, и то, попробуй – пробейся к ним со своей вышивкой!

– Дорого стоят твои работы?

– Воротничок – четверть серебряного, а если постель для новобрачных – три серебряных, но мало кто покупает за эти деньги, и мне приходится продавать еще дешевле среди своих, да и мама еще предлагает мои с бабушкой работы в тех домах, где убирается – там продается дороже всего!

– А если рынки или магазины? Туда нельзя сдать свои работы?

– Нет, ты что! Там продают свои, у них много работниц, что трудятся за зарплату в мастерских, – скривив губы, ответила Молли.

Я снова вспомнила о сундуке. Если три золотых – такой лакомый кусок для Молли, сколько же денег было у моего отца? И почему он их не тратил и хранил дома? Мне срочно нужно понять – чем он занимался, и остались ли документы и связи. Моя блаженная, скорее всего, еще не вернулась – солнце пока высоко! Значит, у меня есть время, чтобы проверить дом, а что не успею – проверю завтра, – решила я, и поторопилась за Молли, которая тоже уже спешила закончить прогулку.

Возле дома она обняла меня, прошептав, что рада знакомству, и обязательно покажет свое подвенечное платье, чтобы я подтвердила, что оно похоже на платье баронессы. Я кивнула, соглашаясь, и посмотрев в след убегающей Молли, на людей, что гуляли по улице, засунула руку в сумку, где должен был лежать лишь один ключ.

Рука наткнулась на хрустящий бумажный сверток. Я дернула его из сумки, и увидев серую бумагу, похожую на пергамент, сразу поняла, что это – внутри свертка лежал надкушенный калач Молли. Мне не было стыдно – девушка оказалась такой же доброй, как и ее мать, и поняла, что это лакомство сейчас нужнее мне, нежели ей. Прижав его к груди, я открыла дверь, и прислушиваясь, прошла внутрь. Закрыла дверь изнутри, и выдохнула, поняв, что матери еще нет.

– Ладно, а теперь, мне надо заварить чай – какие-то травы точно были в банке, – сказала я вслух, и прошла в кухню. Дрова лежали небольшой кучкой возле очага. Интересно, где Морти их брала? Такая чистая улица – никаких сараев, дровяников я не заметила. И спросить забыла! Сейчас у меня есть и дрова, и вода, а завтра я все выясню.

Печурка быстро прогревалась, и когда я, переодевшись в своей комнате спустилась – вода в чайнике уже кипела. Заварив большой кувшин, что использовался как заварочный чайник, я решила не тянуть время, и поднялась на второй этаж снова. Аккуратно толкнула дверь в комнату своей родительницы и оказалась в странной, и очень захламленной комнате. Видно было, что вещи в доме, как и мебель – хорошие, явно дорогие, но то, как их «убили» за несколько месяцев – заметно невооруженным взглядом.

– Мда, уважаемая редакция, что решила направить меня в это место, скорее всего, вы решили дать мне понять, что все мои проблемы там – сущая ерунда. Спасибо за науку, я уже оценила ваше участие, – буркнула я вслух, и сделала несколько шагов к центру комнаты.

Сразу бросилось в глаза то, что отец любил роскошь. Не просто удобство и дороговизну, а именно роскошь! Кровать, что стояла ровно по центру, была сделана из какой-то дорогой породы дерева, и слой масла, которым дерево было пропитано, кое-где еще давал понимание – что там за рисунок на древесине. Высокое изголовье, по углам прекрасные деревянные колонны.

Тряпье, что не было стирано больше месяца, навалено на одной стороне кровати. Глядя на вторую часть кровати, мне казалось, словно какая-то неведомая большая птица свила гнездо, но сейчас улетела по своим птичьим делам, и это углубление среди одеял, покрывал и подушек пустует.

Окна занавешены так плотно, что полумрак добавляет комнате неприятного налета из фильма ужасов. Допустим, если бы я увидела это в кино, то ожидала бы, что за кроватью окажется еще одно гнездо, в котором уже вывелись эти огромные птицы, и щелкают клювами, в ожидании куска понажористей.

– Фу, Настя, прекрати выдумывать, – вновь сказала я себе вслух, и улыбнулась незнакомому голосу, что произнес мое настоящее имя.

Я подошла к окну и чуть отодвинула плотную и тяжелую штору. В моей комнате, в отличие от этой, штор не было вовсе. Или у маман еще руки до своей не дошли, или же у Рузи были свои заскоки – в ее комнате, хоть и такая же дорогая мебель, но ее значительно меньше.

Здесь же, кроме кровати, стоял массивный секретер, комод с резными деревянными же ручками, шикарный платяной шкаф и стол на вычурно выгнутых ножках. К нему приставлены два стула как набор – вся мебель темного, но явно не морёного дерева. В этом я кое-что понимала – за годы содержания мебельного завода приходилось самой погружаться в процесс, особенно тогда, когда принималось решение – будем ли мы делать эксклюзив, или же поставим на поток средние, более доступные народу изделия.

Ладно, у нас еще будет время повспоминать о прошлом, сейчас нужно проверить секретер. Думаю, все там! Лишь бы моя матушка не торопилась домой! Секретер оказался закрыт, вернее, не все ящики, а лишь тот, где столешница поднималась, образуя дверцу. Нижние два выдвижных открыты, это точно, потому что неаккуратно задвинуты – уголки бумаги торчат в нескольких местах.

Верхний ящик оказался тяжеленным. Мало того, что это дерево, и достаточно массивное, так там внутри, на мой взгляд, оказалось не меньше пяти пачек бумаги, размером с хорошую амбарную книгу. Я осмотрелась, но садиться на кровать желания не было. Скорее всего, пока я болела, Морти стирала мою постель, а сюда и вовсе не заходила. Лишь за корзиной, которая оказалась в доступе.

Я взяла две пачки бумаг, перетянутых бечевкой, и решила, что безопаснее, да и приятнее, будет в своей комнате. Когда матушка – ехидна заснет опосля тяжелых молитв, тогда и займусь выяснением дел. А сейчас меня ждет густой и ароматный чай. Морти оставила козье молоко, и его можно добавить немного к чаю. Вспомнился калач, но я твердо решила оставить его на утро. Сейчас можно доесть остатки сваренной утром каши, а завтра из крупы надо сварить супец. Да, нет у нас ни мяса, ни картошки, но похлебать горячего требовала моя внутренняя Анастасия.

–

Дверь внизу хлопнула достаточно громко. Я оставила щелку неплотно закрыв свою дверь, и решила, что настало время поговорить с матушкой. Она, не заходя в кухню, стала сразу тяжело подниматься по лестнице. Остановилась на площадке между нашими комнатами тяжело дыша, подошла к моей двери, постояла пару минут и вошла.

– Ну, я вижу, что ты уже здорова, – начала она, пытаясь выдавить капельку улыбки.

– Еще не полностью, болит при ходьбе, но уже лучше, спасибо. Скажи, ты не принесла хоть немного еды? – я решила не тянуть с неприятным разговором, и была готова к ее выпадам на тему моей «зажратости».

– Мне сказали, что ты бегала сегодня по улице и была на ярмарке, – сухо и неэмоционально прямо заявила она.

– Саму ярмарку я не видела, мы смотрели на то, как герцог представляет свою невесту, а после я вернулась домой, – я решила не скрывать, раз она в курсе, но была удивлена – откуда у нее доносчики? Вряд ли она нравится кому-то в этом районе.

– «Мы»? С кем ты ходила?

– С Морти и ее дочкой – Молли, она моя ровесница.

– Зачем? – она говорила как робот, у которого заранее припасены новые вопросы в зависимости от моих ответов.

– Просто, посмотреть. Мне нужно выходить на улицу, на солнце, иначе зачахну вовсе, – я начинала злиться, и мало того – мне хотелось со всей мочи отвесить оплеуху этой бабе, чтобы она очнулась наконец, и поняла, что происходит вокруг. Останавливало лишь уверенность в том, что она ничего не поймет.

– Завтра ты идешь со мной в церковь. Будь готова к шести утра. После молитвы будет обед, потом можно поговорить со святым отцом, и вторая часть молитвы. Тебе нельзя пропускать их – ты особенная, Розалин, ты чистое дитя, – в глазах ее снова загорелся тот огонек сумасшествия, которого я очень боялась.

– Если буду себя хорошо чувствовать, и, если ты покормишь меня утром. Иначе, меня и ноги не понесут, – я решила не выводить ее на ругань прямо сейчас, мне нужно было немного времени на то, чтобы разобраться с делами отца.

– Будешь, – уверенно ответила она и вышла из комнаты, оставив меня сидеть на кровати, под матрасом которой я и спрятала все бумаги.

Быстро встав, я закрыла дверь на швабру, и пообещав себе, что завтра, сразу после ее ухода, прежде чем завтракать и браться за бумаги, выясню где дрова и вода, и отмою свою комнату. Я вынула одну прошитую насквозь пачку бумаг, расположилась на подоконнике, куда я легко умещалась вся, и отвернула первую страницу.

Эти листы назывались приемными. Я долго не могла понять их предназначение, но на шестом или восьмом картинка по аналогии сложилась более-менее понятная. Это лист – документ на место покупки, по сути товарная накладная. В ней нет ни слова о налогах, хотя, они могли быть в другом месте. Теперь я знала, что покупал отец! Он покупал шерсть. Вторая пачка бумаг называлась «отъемными». Здесь были его продажи.

То есть, по сути, это «приход-расход». Очень хотелось, чтобы оставшиеся бумаги содержали ту самую интересную часть с выручкой, хотя, и по этим можно было понять, что дела шли не так уж и плохо: сотня шерсти покупалась за десять серебряных, а продавалась не сотней… продавалась штуками. Сотня, скорее всего, означала вес. Но чего сотня? Килограмм? Значит, либо он из нее что-то делал, либо фасовал. И стоимость штуки – четверть серебряного, а этих самых штук он продавал тысячами!

Внимательно читала самые последние приходники и расходники, пытаясь понять – сколько было времени между покупкой и продажей, но потом поняла, что продажа могла относиться не к этой партии, а предыдущей, или той, что закупил несколько лет назад. Но продажи были практически ежедневными, а это значит, у него должны были быть склады! До перекупа без хранения они додуматься еще вряд ли могли!

Заснула в этот вечер более спокойно – у меня была хоть какая-то информация об этом месте и о семье, в которой родилось мое несчастное тело. Матушка – ехидна начала было толкать дверь, но, поняв, что дело не выгорит, бросила, и молилась в молельном углу между комнатами, который, по сути, был ничем иным, как гардеробной.

– Розалин, ты готова? – голос матери разбудил меня, вернув из какого-то теплого и хорошего сна.

– Я не иду, у меня болит грудь, мне тяжело дышать. Я не смогу ни сидеть, ни лежать! – я боялась, что она станет настаивать, и тогда что? Орать на нее, кричать, что чуть не убила ребенка голодом? Кто мне поможет? Правильно, никто!

Пару минут тишины оборвал стук – закрылась дверь. Я выдохнула – хорошо, сейчас это сработало, но сколько она будет молча уходить? Заснуть я так больше и не смогла, да и калач в сумке, знаете ли, никто кроме меня не съест. Остатки каши, горячий чай с калачом – эта мысль заставила встать с хорошим настроением.

Разожгла печь остатками из двух небольших поленьев, поставила кашу, чуть разбавленную водой и чайник на огонь. Проверила входную дверь – она была закрыта снаружи. Выдохнула, принесла еще одну пачку бумаг из матушкиной спальни. Вот в них-то я и нашла то, что меня интересовало – договоры!

Отец покупал шерсть сам – он ездил по деревням, и скупал ее по низкой цене, а приемные листы от того и были такими грязными – их подписывали крестьяне прямо на месте, сразу после взвешивания. Сотня кальдов – вес. Сотня стоит десять серебрушек.

В договорах на продажу числится штука и вес штуки – тоже сотня. Но уже не кальдов, а лидов. Если представить, что кальд – килограмм, а лид – грамм, выручка составляла шестьдесят процентов. Но ведь эти штуки, скорее всего, не были просто фасовкой! Значит, шерсть была либо спрядена, что тоже не дешево, либо он имел наглость продавать ее такими вот небольшими кудельками? Но при таком обороте это просто глупо – кому нужна нестиранная пряжа маленькими клочками?

У меня, явно, было мало исходников. Должно быть производство! Я позавтракала парой ложек каши, налила чай, взяла свой калач, и отправилась на подоконник. Потом решила еще раз проверить секретер. В выдвижных ящиках бумаг больше не было, только записки, обрывки и какие-то расчеты, что не давали вовсе информации, а лишь еще сильнее путали меня.

Закрытый ящик ломать не хотелось. Не потому, что заметит мать, а потому что мебель была красивой, мне было жаль ее. Я планировала все отмыть и жить среди красивых вещей, да и перед мужчиной, что был отцом Рузи, было просто не удобно – сколько денег и сил он потратил на обустройство дома?

Ключ нашелся через час. Я проверила уже все в шкафу, осмотрела комнату, прохаживаясь там с кружкой, и откусывая ароматную еще сдобу небольшими кусочками, чтобы продлить этот вкус. И уже когда было отчаялась, и приняла решение ломать аккуратнее, заметила за шторой возле оконного проема небольшой гвоздик. Чуть ниже подоконника на шерстяной веревочке висел аккуратный ключ.

За откидной столешницей, что в закрытом состоянии играла роль дверцы, я нашла то, что хотела! В твердых обложках, перевязанных такими же, как и на ключе, шерстяными нитями, аккуратно были сложены листы. Они были мятыми, много раз там что-то зачеркивалось и дописывалось, но это, все равно, было отличной находкой! Там были имена мастеров, стоимость работ, перевозок, цена покраски и даже упаковки. Там же лежали описания заказов, где прописывалась толщина нити, ее цвет и количество.

Мой отец не имел завода, он был отличным организатором процесса! Покупал шерсть, искал мастеров по прядению, покраске и упаковке, привозил покупку сразу туда, а потом забирал готовое и отправлял на продажу в магазины и на рынки! Да, я, хоть и не была его настоящей дочерью, но гордилась сейчас им страшно! Эта система начала хорошо работать в моем родном мире только к двухтысячным! Хотя, может я и рано радовалась умственным способностям Барнабара – именно так, судя по документам дарения звали отца, может здесь это вполне себе уже используется… Нет, все равно, молодец дядька.

Настроение поднялось. Я решила перенести все бумаги в свою комнату, а завтра начать поиски хоть одного из этих мест – там могли остаться товары отца, неоплаченные поставки, ну, хоть какая-то мелочь, которая сейчас так нужна на минимум – пропитание.

Всегда моя голова работала как часы в моменты уборки. Моя мама толмила мне это с детства, но поняла суть сказанного только во взрослом возрасте – наводя порядок в доме, наводишь порядок в мыслях.

Внизу открылась и хлопнула дверь. Я напряглась, но голос моментально успокоил, и даже обрадовал:

– Рузи, привет. Это я – Молли. Мама отправила к тебе меня, потому что сегодня у нее много работы. Я принесла тебе яиц и немного молока.

– Молли, поднимайся, я занимаюсь уборкой! – крикнула я в дверной проем.

– Мама дала мне ключ, так что, извини, что вошла сама.

– Ничего, не переживай. По сути, двери можно вовсе не закрывать, потому что любой вор, войдя в наше жилище, сам оставит денег и записку, в которой напишет «Простите, но так не живут».

Мы посмеялись, Молли помогла помыть окна в моей комнате и кухне, показала где во дворах хранятся дрова и можно накачать воды. За дрова, кстати, как оказалось, мы тоже были должны, и пожилой мужчина, что встретился в дровянике, сказал, что еще пару вязанок, и больше не даст – получается, мы за счет соседей уже больше месяца пользуемся дровами. Да, где тонко, там и рвется.

В поисках штор я забралась в тот самый чулан – гардеробную, где небольшой столик, залитый воском, походил уже на огромный торт муравейник, и нашла то, чему обрадовалась больше, нежели шторам. Я нашла тряпичный мешок размером почти метр на метр, и толщиной в сорок – пятьдесят сантиметров. Там были белоснежные клубки пряжи. Нить, спряденная тонко и ровно, срощенная в двое, была мягкой и неожиданно приятной. Я была уверена, что чистая шерсть колючая, я сама умею прясть, и вижу, что здесь нет добавок, да и какие добавки в мире, где еду готовят на дровах? А вот козы или овцы с длинной высококачественной шерстью быть очень даже могли!

– Молли, скажи, а у ваших коз длинная шерсть?

– Нет, они молочные, но в стадах нашего соседа да, очень красивая, даже, как будто, светится на солнце! И мягкая как пух, – сделав умилительное лицо, ответила Молли.

– Ну и отлично! – улыбаясь, ответила я. Остается только одно – найти концы, что приведут меня в нужные места и правильно мотивировать матушку выступить от моего лица в делах, а это будет посложнее, чем провести в этот мир электричество!

Глава 7

Не дожидаясь, когда вернется мать – ехидна, я решила брать быка за рога. Дорог был каждый день, и кто знает, может эти документы, что я спрятала, вовсе и не проблема, и Лаура просто сходит в местный «паспортный стол», и восстановит их за пару часов.

– Молли, вот здесь у меня есть адреса, по которым находятся красильня и цех, где шерсть прядут. Скажи, это далеко?

Молли долго терла лоб, вспоминая, но, судя по ее лицу, она не знала, как туда попасть.

– Может мама знает? А я… я нет, не знаю. Но это точно не рядом, потому что такие мастерские на окраине города находятся, а красильня, похоже, вообще у черта на куличках, – она зажала рот, посмотрев на меня испуганными глазами. Скорее всего, это вот «Святоша Рузи» привязалось ко мне сильно.

– Не переживай, я тоже использую эти вот словечки про черта, просто мать не знает, так что…

Молли извинилась, что больше не может ничем помочь, сообщила, что швея через неделю сошьет ее платье, а уже через месяц, она будет в нем венчаться.

– Я не слышала ничего о твоем женихе, Молли, – удивленно ответила я, не переставая думать – где взять деньги хотя бы на бричку, или что у них здесь вместо такси.

– Его родители уже полгода как посватались ко мне, да и мы не против были – его отец купец! – похоже, этот статус здесь не так уж и плох, раз выйти замуж за сына купца – такая радость. Это только у меня геморрой в виде повернутой мамаши, что пила кровь отцу, а сейчас это грозит мне.

– Значит, ты его и не знаешь вовсе?

– Ну, знаю как зовут, и знаю, что он старший сын, а значит, жить мы будем вместе с его родителями в хорошем доме, и он переймет дело отца. Это очень выгодный брак! Отец за пять лет набирал для меня приданое – целых триста серебряных, и на эти деньги мой муж смог бы купить дом в хорошей улице вроде твоей, но часть из них пойдет на закуп товара для того, чтобы он сам начал дело, а вторая часть – на приданое для его сестры.

– То есть, твое приданое пойдет на приданое сестры мужа? – моему удивлению не было предела.

– Да, раз ему остается все от отца, он должен позаботиться о брате и сестре. Для брата он купит дом, а сестре даст приданое, когда придет ее время выйти замуж, – щебетала Молли, а я стояла и смотрела на девочку, которая всю свою жизнь будет работать на то, чтобы ее детям остался дом свекра, когда денег у нее сейчас ровно на то, чтобы иметь свой дом сразу. Говорить я ничего не стала, хоть на волю и рвалось негодование – все же лежит на поверхности! И все очень просто, но люди идут каким-то заведомо невыгодным путем.

Я проводила Молли, взяла бумаги с адресами, закрыла двери, и отправилась на улицу. Решила, что женщины, одетые как Молли, должны больше знать окраины, потому что живут там, а не в моем спальном районе для крепких средняков.

Все шарахались от меня даже не вникая в суть вопроса, а я все думала поговорить с Молли о том, что выгоднее отдать дочь за второго сына, так как деньги на дом у нее уже есть, а жениху вместо дома могут вполне отвалить денег на начало бизнеса, и будет жить девка без всяких там золовок и ухода за свекром и свекровью.

– В эту часть города одной лучше не ходить, девочка, – остановил меня неожиданно усатый солдат в мундире, какие я видела на площади. – Там и ограбить могут, и волос лишишься, коли серебра не найдут.

– Как это? – я понимала, что все больше на пути появляется препятствий, но соваться в опасные районы тоже не хотелось – и так проблем навалом.

– Так это. С такими волосами без отца или братьев сюда не ходи, за твои волосы в салоне мадам Болье дадут не меньше сотни серебряных! – подняв палец верх, назидательно сказал солдат, которого я в голове «окрестила» полицейским.

Я смотрела за его спину, где улица заканчивалась, и дорога круто спускалась книзу. Она была уже не мощеная, но хорошо утоптанная. Домов по обе ее стороны не стало, и только сейчас я заметила, что между домами здесь открыты широко, и от этого незаметны, железные ворота, верх которых венчают острые кованные пики.

– А ворота закрывают? – вместо того, чтобы спросить знает ли он хоть один из нужных мне адресов, спросила я.

– Да, после одиннадцати вечера не выйдешь и не войдешь!

– Но почему?

– Чтобы достойные жители спокойно спали в свих домах, дитя мое. Странно, что ты этого не знаешь. Приезжая? – он вдруг внимательно посмотрел на меня, от чего мне стало не по себе, ну, вроде как, вдруг поймет, что я из другого мира и посадит в тюрьму. Хохотнула тихонько своим мыслям и спросила:

– А где говорите этот салон мадам Болье? – раз уж мои волосы могут отрезать и продать, то почему мне не сделать это самой?

– Неужто ты решишь отрезать такую красу? Девка, ты ведь скоро, должно быть, на выданье соберешься? Знаешь какие женихи за тобой в очередь встанут с такой-то головой? Эх… Неужто денег нет? – он смотрел на мою голову с сожалением, чего я искренне не понимала, потому что длинные волосы – одна проблема.

– Ладно, не переживайте, может и передумаю. Так где тот салон?

– По этой улице обратно, через два квартала направо, и смотри с правой стороны – вывеска с прической.

– Спасибо, что не пустили меня туда, кто знает, может и правда, лишилась бы волос, – подмигнула я сердобольному полицейскому и направилась туда, куда он указал. Если моя прическа на его взгляд стоит треть дома и сто килограммов шерсти хорошего качества, значит, она представляет собой не только возможности, но и опасность! А тот факт, что мне предстоит найти эти адреса… Вопросов на эту тему я больше не имела.

Салон был красивым и снаружи, и внутри. За стеклянной витриной стояли головы – манекены с хитрыми прическами, украшенными цветочками и перьями, золотистыми бусами и серебристыми диадемами.

– Дитя, ты точно к нам? – внимательно посмотрела на меня женщина лет сорока, что сидела в кресле сразу при входе.

– Да, я хочу продать волосы, – ответила я, сняв платок, который я подняла с шеи сразу после того, как простилась с полицейским.

Судя по тому, как у нее расширились зрачки, можно было начинать со ста пятидесяти серебряных. Она обошла меня, сама, не спрашивая, вынула из головы шпильки, развалив туго стянутые «кральки» из кос.

– Ты уверена, дитя? А где твоя мать?

– Моя мать меня и отправила к вам, потому что мне не нужны волосы, а нужны деньги, но имейте в виду, дешево я их не продам.

– Пятьдесят серебряных, дитя! Я не стану обижать тебя, и дам сразу высокую цену, – делово отступив от меня, и посмотрев прямо в глаза, завила она, но глаза бегали, как это бывает у людей, что уже придумали куда и за сколько продадут готовый товар, на что потратят выручку и как ее обмоют. Таких я знала хорошо, и хорошо, что они не знали, что «покер-фейс» – лучшее лицо для торгаша.

– До свиданья, я думала мы с вами договоримся, – я накинула платок и поторопилась к выходу, но женщина поймала меня за ладонь и подтащила к себе:

– Восемьдесят…. И то, только из-за вашего редкого цвета. Он нынче в моде, и шиньон из него захотят многие женщины, – паника на ее лице и смирение с тем, что часть ее выручки, а точнее, та сумма, на которую можно отметить покупку, уплывает, дала понять, что я движусь в правильном направлении.

– Сто пятьдесят, и хоть одно ваше нет, или любое условие, я ухожу, и продам даже дешевле, но не вам, – я выдернула свою ладонь из ее, и быстрым шагом вышла на улицу. – Раз, два три, четыре, пять, – считала я под нос секунды, проверяя свои навыки.

– Дитя, вернись, я согласна! – раздалось сзади.

– Деньги вперед, и простите, как вас зовут? – я помнила, что с деньгами прощаться очень сложно, и поэтому всегда нужно менять тему – уходить от цифр и бумажек. После продажи ты должен вселить в покупателя мысль о том, что теперь он обладает сверхнужной фигней.

– Я мадам Болье, – грустно ответила женщина. Я вошла внутрь следом за ней. Она открыла железный ящик в нише, что был завешан шторами, и достала увесистый мешок. На вид, там было не меньше пары кило. – Вот, можешь пересчитать, я закрою салон, – поставив мешок на стол, она двинулась к двери. Я внимательно следила за всеми ее жестами и взглядами, особенно на другую сторону улицы – плавали, знаем, как делаются дела с такими суммами. Получаешь, выходишь, и тут-то тебя и принимают неожиданные воры.

– Идите сюда, мадам, будем вместе считать, – улыбаясь, сказала я.

Она знала цену и потому держала в мешках именно такие суммы. Благо, полицейский, а то таскала бы на себе пол дома, накликала бы еще беды. Замуж мне пока не грозит, только если за их Бога и его Детей. А вот интересно, монашество здесь как объясняется? Я начинала понимать природу того самого сундука с деньгами – отец хотел отдать меня замуж. Мне нужны сейчас адекватные люди, что знали моего папу. Я знала одно – честных искать бессмысленно, и нкто не вернет даже мало-мальского долга, но адекватные могут просто рассказать о нашей семье.

Мы договорились на том, что она оставит мне длину чуть ниже ушей. Я понимала, что с такой прической становлюсь уродиной, но живой и сытой уродиной. Мешок тянул лямку сумки, платок иначе теперь сидел на голове, и торопился свалиться при каждом шаге, но я спешно шагала к дому, и в первую очередь, подойдя к своему дому, пробежала меж домами и поспешила к дровянику.

– Я принесла долг, и хочу оплатить за месяц вперед, – буркнула я в спину старика, что не жалел для меня воды и дров, когда денег на это не было вовсе.

– С тебя два серебряных, дитя. Завтра я сам принесу тебе дров, – улыбнувшись, он принял два кругляка. Значит, дрова и вода не так уж и дороги! Пару месяцев не платили, и за месяц вперед – два серебряных. Ну, на месяц можно забыть хоть о дровах.

Я выглядывала из подворотни минут десять – пятнадцать, и уверившись, что сейчас в поле видимости нет ни одного человека, прошмыгнула в дом.

Деньги я спрятала в ванной под половицей. Которую пришлось выломать. Я взяла три серебряных и снова вышла из дома – нужно купить мяса. Хоть какого-то мяса, и сварить суп. Я так сильно хотела есть, что казалось, как только мой живот наполнится теплом и сытой негой, мозг мгновенно начнет работать. И сахар! Мне нужны были сладости!

Лавка с продуктами была в самом конце улицы – я запомнила ее, когда мы шли к площади. Цены, конечно, кусались, дневной рынок, где торговали крестьяне, конечно же уже был закрыт. Но я не могла ждать утра. Молодой человек, что стоял за прилавком улыбнулся мне самой широкой своей улыбкой:

– Вы за конфетами? – видимо, здесь в лавку девушки заходят исключительно за ними.

– Нет, мне нужен кусок мяса, крупу, сахар и овощи. А еще, молоко и яйца, – я хотела все и сразу, и боялась, что могу что-то забыть.

– Вы могли отправить слуг, мисс, чтобы не носить тяжести, – удивленно спросил он. Только сейчас я заметила за его спиной выставленные бумажные мешочки, а больше всего приковывали мое внимание куски буженины и корейки – они лежали на промасленной бумаге и этот запах копчений щекотал нос, добирался до желудка, заставляя его сжиматься.

– Мне во-он то мясо, я возьму весь кусок, – уверенно заявила я, указав на запеченную буженину, – я наблюдала как он складывает в мою сумку свертки, и начала бояться, что денег мне не хватит, слишком дорогую лавку я выбрала.

– До двух серебряных я могу добавить конфеты и пятьдесят лидов кофе, – словно понимая, о чем я думаю, сказал он и я выдохнув, мотнула головой, мол, согласна. На весах, что были похожи на земные он завешивал кофе – я была права – лиды это граммы. Кофе было раз на пять. Небольшие гири он выставлял правильно – за этим я следила.