Читать книгу "Лиходеева. Игры с нечистью"

Глава 13

На какое-то время я зажмурилась, чтобы снова посмотреть на Луку, и понять – увижу ли его опять вот так – как в прибор ночного видения. Открыла глаза. Бес сидел передо мной в прежней позе – сложив ноги под собой. Руки его упирались в колени. Он молча наблюдал за мной.

– И? Петроглифы, говоришь? Что-то я о них знаю, Анна Львовна, но не помню, что именно, – бес даже глаза прикрыл, будто пытаясь считать информацию откуда-то с изнанки черепа.

– Да, поехала в Карелию, на Онежское озеро. С первым попавшимся туроператором. А когда на месте оказалась, почувствовала внутри тишину. Впервые, Лука! Впервые сама с собой в мыслях не спорила, ничего не обсуждала. Пустота и тишина… и сосны шумят как-то…как-то особенно мирно, что ли… А когда к камню прикоснулась, лечь на него захотелось.

– Легла? – бес аж шепотом заговорил.

– Присела на землю, а к нему спиной прижалась. И заснула, кажется. А проснулась – вокруг ночь и тишина. Филин только один ухает…

– А может это сова ухала?

– Может, но это не важно.

– Еще как важно, Анюта! Филин это…

– Рот закрой, а то я рассказывать брошу, орнитолог мамкин!

– Почему это мамкин? – бес похоже, даже обиделся такому сравнению.

– В общем, детали, пожалуй, опущу, иначе, неделю еще придется рассказывать. Говорю с тобой только потому, что узда твоя нужна как воздух. А долги я отдаю! Монахи меня там ждали. А я голая…

– Прям целиком? Вся? – Лука аж присвистнул и встал на ноги.

– Сядь, дурак. Мне тебя там не видно. Шею выверну. И так не ворочается уже. Конечно вся! Мне потом объяснили, что одежда не может во времени переместиться – только живой организм. И с этими монахами я пришла ночью в монастырь.

– Голая? С монахами? – бес не только не сел, но и принялся суетно мельтешить, местами пропадая, но я видела колебания воздуха, похожие на пары от бензина, и всегда знала, где он находится.

– Сядь, а то ты когда активизируешься, воняешь еще сильнее. Ся-адь! – приказала я и он вернулся в прежнюю позу. – Как долго я была в монастыре, и чему меня там учили рассказать не могу, но видела я вашего брата достаточно, и одержимых вами тоже видела. Ну, ты и сам прекрасно знаешь, что от меня бесу не скрыться.

– Знаю, Анна Львовна, а как же, я ведь вам потому и доверился…

– Потому что или стать моим помощником, или вернуться на малую Родину тебе светило, поближе к адскому пламени, а ты не больно работать любишь, так ведь?

– Ну, вы не особо меня унижайте, знаете, – бес надулся и отвернулся, – я ведь тоже честь имею и…

– Хвост ты имеешь, да. А вот честь – это не про нас с тобой, слушай дальше. А будешь дуться, закрою разговор. Да, и осталось-то того рассказа, на пару минут. В общем, сначала мне попытались дать учителей этикета, письменности, но, когда эти две премудрые женщины увидели, что я и без них обхожусь, частично отстали. Единственное, танцам обучили на кой-то черт…

– Не поминай отца моего…

– Рот закрой, и не перебивай, а то я тебе с ним встречу обеспечу. Экстренную. И последнюю… перед твоей смертью, – прервала я очередное словоблудие беса. – На чем я там остановилась? А! после обучения меня привезли на... не важно, в общем… Так я стали подданной Российской империи, – этими словами хотела я закончить уже разговор, но Лука, все еще, кажется, обдумывающий слова «голая с монахами», цокнул языком.

– А про Победоносцева не хотите рассказать? Обер-прокурор Святейшего синода Константин Петрович Победоносцев… – Лука встал, заложил руки за спину, и принялся с видом университетского преподавателя расхаживать по шкафу. – Вы ведь все его протеже? Он начальник службы, в которой вы работаете? Он? Ви-ижу, как глаза у вас позеленели, значит я в точку попал. Слышал, он, с самим государем эту вашу службу планировал…

– Закрой рот и сядь. И вот эти имена, которые сейчас озвучил, не произноси больше, а лучше и вовсе забудь. Ирина Петровна, коли узнает, что ты в курсе тайной информации, даже разговаривать со мной не станет, – прошипела я, чувствуя, как внутри разгорается огонь: откуда этот недоумок узнал о тайне, и чем это грозит лично мне?

Константин Петрович Победоносцев – единственный, кто владеет полной информацией о нас – Невских стражницах, призванных из будущего, и странным образом оказавшихся женщинами. Все до одной!

Кроме меня в этой организации еще четверо, и увидела впервые каждую из них я только на присяге, после обучения в монастыре. Охарактеризовать их в тот момент я не пыталась даже, поскольку, несмотря на то что все были разными, я думала только об одном – возможности вернуться назад.

Наверное, я была единственной, кто так тяжело переживал эти перемены. Жить там, где нет хороших собеседников, коим в моей прошлой жизни являлся друг – бармен, жить там, где ты видишь на улице не только людей, но и бесов, плетущихся следом, а то и сидящих на шее, и все туже, туже заматывающих на этих шеях удавку из навязываемых грехов, я не желала.

– Удивительно, – наконец выдохнул он. – Значит, ты – гостья из будущего. Это объясняет твою странную манеру общения и то, почему ты так легко манипулируешь многими.

– Твоя очередь, – напомнила я. – Где Узда?

– Она в одном укромном месте, – тихо ответил Лука. – В одном из тайников. Правда, тебе придется покопать немного… пару метров в глубину… Но, чтобы её достать, тебе придется очень сильно постараться. Я расскажу подробности, когда мы выйдем. Думаю, сейчас самое время приказать мне удалиться подальше от этого дома, да и вообще, от Петербурга, – абрис беса колыхнулся и пропал в темноте.

В этот момент где-то в глубине квартиры раздался грохот выбиваемой двери и резкий, командный голос:

– Именем императора! Обыскать здесь всё! Каждую щель!

Я узнала этот голос. Панфилов.

– Приказываю покинуть пределы Петербурга, Лука! И вернуться, как только я окажусь в своей квартире одна! – быстро приказала я.

– Благодарствую, – выдохнул бес, и я почувствовала, как его энергия начала отдаляться, готовясь к рывку.

Дверцы шкафа распахнулись, и свет ударил мне в глаза. На пороге стоял Глеб Иванович, его лицо было бледным от ярости и беспокойства.

– Анна Львовна! – он бросился ко мне, выхватывая нож, чтобы перерезать веревки. – Жива… Слава Богу. Я же говорил брать с собой помощников!

Я хотела ответить, но язык едва ворочался от жажды. Я только посмотрела в угол комнаты, где на стене всё так же висели фотографии милых карапузов, и увидела, как вдова мелькнула в коридоре, уводимая Бесовой.

– От этих помощников пользы – ноль в квадрате! Только и могут, мышей дрессировать. Просто… отвезите меня домой. Но сначала, в туалет, умоляю!

Лука уже был далеко, я чувствовала лишь слабый его след. А еще, я хотела скорее встретиться с ним без связанных рук. Обязательно прикажу материализоваться и отхлещу полотенцем его слишком уж довольную, хитрую и любопытную до безобразия морду.

По дороге домой, сидя в карете с ротмистром, я вспоминала девушек, ставших стражницами, как и я. Бесова была одной из них.

Глава 14

Колеса кареты мерно постукивали по булыжной мостовой, и этот ритмичный звук, обычно усыпляющий, сейчас отдавался тревогой в моей груди. Хотелось срочно оказаться дома, помыться после пребывания в чреве этого чертового шкафа и улечься на свою дорогущую перину, купленную чуть ли не за половину месячного содержания.

Панфилов сидел напротив. Я видела, как он несколько раз глубоко вздыхал, собираясь что-то сказать, как шевелились его усы, предваряя очередной вопрос или нравоучение. Но стоило ему приоткрыть рот, как я, не глядя на него, резко подняла руку. Ладонь замерла в воздухе коротким, рубящим жестом.

– Не надо, – выдохнула я, глядя в окно на проплывающие мимо серые фасады домов, тонущие в вечерних сумерках. – Помолчите, ротмистр. Просто... дайте мне доехать в тишине.

Он замер, обиженно засопел, но уступил. В карете воцарилась тяжелая, липкая тишина, нарушаемая лишь скрипом рессор. Я прислонилась лбом к холодному стеклу. Ритм движения кареты начал играть со мной злую шутку, проваливая память в прошлое.

Закрывая глаза, я видела не темные улицы Петербурга, а тот самый день, когда такая же карета – только более казенная, строгая – везла меня к высокому, величественному зданию Синода. Помню, как меня поразил контраст: снаружи – строгое административное здание, символ государственной мощи, а внутри – храм. Меня вели длинными коридорами, где эхо наших шагов казалось слишком громким, почти кощунственным.

Когда тяжелые дубовые двери распахнулись, я замерла. Это был не просто зал для собраний. Высокие своды, лики святых, глядящие со стен с суровым осуждением, и тяжелые паникадила, чьи свечи едва разгоняли густой, почти осязаемый полумрак. Нас рассадили странно. Не кучно, как обычно сидят, а на большом расстоянии друг от друга. Мы переглядывались в этой полутьме – украдкой, короткими, пугливыми взглядами. Мы ждали присяги.

Это слово тогда казалось мне слишком тяжелым, военным. Но это была именно она – клятва, которая должна была навсегда связать наши судьбы со службой, о которой мы имели лишь смутное представление.

Девушки были похоже одеты, да и шляпки, прикрывая лица, заставляли думать, что все они на одно лицо. В отличие от меня, которая еще в карете сорвала и отбросила на сиденье дурацкий головной убор – ту самую «фиговину», которая мешала дышать и колола лоб.

Я сидела тогда на своей скамье, чувствуя себя самозванкой. Мои ладони потели, а в голове набатом стучало: «Зачем я здесь? Что я здесь делаю?». Мы все были там как на заклании, выбранные по каким-то тайным критериям, о которых нам не потрудились сообщить. В том полумраке Синодального храма я впервые почувствовала, что за нашими спинами стоят тени.

Карета подпрыгнула на выбоине, и я больно ударилась плечом о стенку. Видение рассыпалось. Я снова была здесь, рядом с сопящим Панфиловым.

– Анна Львовна, вы побледнели, – не выдержал мой начальник, который, я была уверена, всю дорогу станет меня отчитывать и в хвост, и в гриву. Его голос был полон искренней тревоги. – Может, велим остановиться у аптеки? Я заставлю открыть, провизор живет этажом выше… Нашатыря? Или воды?

Я медленно повернула к нему голову. Его лицо, доброе и немного нелепое в этом тусклом свете, вернуло меня в реальность.

– Нет, – я постаралась, чтобы голос звучал твердо. – Просто воспоминания. Знаете, Глеб Иваныч, мне кажется, я не справлюсь с чем-то серьезным. Думаю, мое призвание сюда было ошибкой.

Панфилов нахмурился, не совсем понимая, о чем я, но сочувственно кивнул.

– Это только кажется, Анна… Анечка. Ведь остальные стражницы тоже были не совсем удачливы сразу… А ваше прошлое, оно как незаживающая рана, тянет назад, – философски заметил он. – Но сейчас вы дома. Возврата нет… Ой, и правда дома. Почти приехали. Позвольте мне проводить вас до дверей, – он, как всегда, стараясь преподнести беседу максимально глубоко и философски, путался в понятиях, а потом, и вовсе, терял нить беседы. А сейчас, похоже, был рад, что меня можно высадить.

Пока я входила в парадную, поднималась на свой этаж, открывала двери квартиры, и завалившись в нее, сидела в кухне, перед глазами проносилась история того дня. Той самой присяги.

Возле алтаря стоял сам Победоносцев и священник в золотом облачении. Обер-прокурор кивком указал на девушек, они поднимались и подходили ко входу в алтарь. Дальше нас, естественно, не впускали.

– Вот и пришло, барышни, ваше время начать служение Империи. Вы, избранные, ныне стоите на пороге новой жизни. Вам дан дар видеть то, что сокрыто от обычных глаз. Но помните: великая сила – это и великое бремя. Бремя, которое отныне вы будете нести во имя высшей цели – защиты Державы от её невидимых врагов. Вы станете щитом, отражающим тьму. И помните, барышни, ваша плоть и дух отныне принадлежат Русской Земле и Православной церкви. Можете представиться друг другу.

– Полина Андреевна Туманова, – представилась немного дрожащим голосом красивая, худощавая, с русой косой, голубоглазка. Она какое-то время щурилась, а затем смешно пучила глаза, а потом хихикнула и добавила: – Я раньше видела плохо. Сейчас зрение наладилось, а вот привычка щуриться осталась.

– Татьяна Фёдоровна Ведовская, – эта заявила о себе громко и четко. Она мне понравилась сразу, наверное, потому, что мы были чем-то похожи: и ростом и цветом волос, и этой ехидной улыбкой.

Я не сдержалась и выступила из темноты, чтобы высказаться:

– Ну что, поздравляю, барышни. Теперь мы официально государственное имущество. Надеюсь, статус «священного инвентаря» хотя бы подразумевает приличный обед после мероприятия?

Полина с Татьяной посмотрели на меня, потом друг на друга. но хоть улыбнулись, и то вперёд!

– Анна Львовна Лиходеева, – представилась я. – Вас тоже бесит шляпа? – спросила у Ведовской, окинув ее более внимательным взглядом.

– Невероятно, – ответила Ведовская, и тоже скользнула по мне взглядом. – Антенна для приёма галлюцинаций. В моём случае в виде давно почивших граждан.

– О, медиум? – уточнила я. – Моё почтение.

– Мне показалось или я слышала слово «обед»? – За моей спиной словно пронесся ураган, разметавший мою тщательно уложенную прическу. Я обернулась, и столкнулась бы глаза в глаза с еще одной нашей «подругой», если бы она не была ростом под два метра.

Рыжие волосы и веснушки, щедро украшавшие несколько детскую мордаху, тем не менее, забывались, когда я встретилась с ее очень уж серьезным гетерохромичным взглядом. Было ощущение, что природа испытывала на ней все самое неожиданное. – Я не успела позавтракать, поэтому j’ai faim comme une louve[i]… – девушка, легко раздвинула нас и встала в начавший образовываться кружок.

– Бесова Ирина Петровна, – поспешила представиться «малышка». Я в тот момент подумала, что очень жаль, что у нас нет позывных. Ей бы пошло.

– А мне грустно. Так страшно начинать новую жизнь… – этот нежный голосок нас даже напугал, но, когда к нам вышла милая девушка с каштановыми волосами и глазами цвета коньяка, я загляделась на нее. Казалось, вот даже Туманова со своей косой выглядит тут органично, а эта «милота» не то, что нечисть травить, она тараканов, наверное, в коробочку собирает и в парк относит.

– Как писал великий Шопенгауэр: «Мир есть воля и представление.». Но, если честно, моё личное представление о реальности до сих пор конфликтует с чужой волей. Разве не иронично, что наша субъектность была нивелирована до уровня государственных активов? – продолжила философствовать девушка с медовым голоском.

– Как вас величать, жертва германского идеализма? – Спросила я и хмыкнула.

– Чуева Екатерина Дмитриевна. Ну почему же сразу жертва? Напротив, я нахожу в этом положении определённый метафизический уют, ma chère[ii]…

– Приступим к присяге, – раздался голос Победоносцева, и мы вернулись на свои места.

Священник открыл Евангелие в серебряном окладе.

– Подходите по одной. Кладите руку на Писание и повторяйте за мной…

Так мы стали поддаными этого времени и этой страны.

Да, после официальной части нас ждал банкет, и девочки даже шептались, что будет «сам».

Но закончилось все банально: мы ели и пили после скудного стола монастыря, как гренадеры после похода, а потом упражнялись в возможности поделиться историями из нашей, той, прежней жизни…

Тогда-то мы и узнали, что наш речевой аппарат в полной солидарности с челюстью никак не может выдавить хоть что-то членораздельное, если мы планируем обсудить будущее. То, которое для нас стало прошлым. Кто и как надолго заблокировал «функцию упоминания откуда мы» и возможность поговорить об этом, мы так и не узнали.

Пришлось подпитывать тоску по «родине» песнями. Они-то, как раз, удавались пяти пьяным и уставшим от многодневной новизны и хтони премного замечательно.

[i] j'ai faim comme une louve – я голодна как волчица

[ii] ma chère – моя дорогая

Глава 15

– Ну и долго ты будешь изображать соляной столп, Аннушка? – голос раздался так внезапно, что я даже не вздрогнула. Слишком устала для испуга.

Лука сидел напротив. Табурет был в кухне один, но он умело делал вид, что под ним тоже есть мебель, и сидел сейчас, закинув ногу на ногу. Его полупрозрачный силуэт в полумраке кухни казался чуть более плотным, чем обычно, но всё равно в нем чувствовалась какая-то изможденность. Он не кривлялся, не прыгал по шкафам. Сидел тихо, разглядывая свои длинные пальцы.

– Я тебя не звала, – буркнула я, хотя знала, что это ложь. Мысленно я тянулась к нему всю дорогу, хотела быстрее обсудить тот самый артефакт, хоть мысли и блуждали вокруг моего недавнего прошлого.

– Звала, дорогая, еще как звала. Твой ментальный фокус так искрил, что я едва не оглох, – он поднял на меня взгляд, и в его глазах, обычно полных насмешки, промелькнуло что-то похожее на осторожность. – Я сидел тихо, потому что не хотел тебя задевать. Вижу же, что ты сейчас как оголенный нерв – тронь, и либо убьешь, либо сама рассыплешься. Жаль, мысли твои читать не умею, устав не позволяет, да и силы не те, но по твоей физиономии понятно: состояние у тебя, мягко говоря, не сахарное.

Я перевела взгляд на печку. Холодная, черная пасть. Чтобы сварить кофе, нужно было вставать, тащить щепки, возиться со спичками... Мысль об этом отозвалась в челюсти тупой ноющей болью, словно у меня разом воспалились все зубы. Я издала какой-то неопределенный звук – не то стон, не то рычание.

– Ох, эти страдания по бытовому комфорту. А могли бы жить в хорошем доме со слугами, есть из хрусталя с позолотой… – Лука картинно вздохнул, но с места не сдвинулся. – А ведь раньше, Аннушка, в мои лучшие годы, когда я не был заперт в этой чертовой спальне на десятилетия, я бы щелкнул пальцами – и твоя печка запела бы, а твой этот... как ты его называешь? Отвратный черный напиток… Он бы уже дымился в чашке. Но увы. За годы вынужденного простоя я, знаешь ли, подрастерял былую прыть. Ослаб, усох, превратился в тень самого себя.

Он наклонился чуть ближе, и в его голосе зазвучали медовые нотки, за которыми всегда скрывался подвох.

– Это я к чему... Неплохо бы госпоже стражнице подумать о том, как помочь своему верному спутнику набраться сил. Ты ведь понимаешь, что сытый бес – это не только, как ты выражаешься: «ценный мех», но и куча решенных проблем?

– Сил ему набраться, – я наконец заставила себя встать и поплелась к ящику с дровами. – Еду я тебе точно не доверю. Зная твою натуру, после твоего «приготовления» меня ждало бы как минимум жесточайшее расстройство желудка, а как максимум – я бы начала плеваться серой. Так что сиди и не отсвечивай.

Я начала растапливать печь. Щепки были сухими, и вскоре веселое пламя заплясало на поленьях, отбрасывая на стены длинные, дергающиеся тени. Лука наблюдал за моими манипуляциями с каким-то странным выражением лица – смесью голодного интереса и легкого презрения к моему ручному труду. Когда джезва наконец оказалась на огне, а я снова рухнула на табурет напротив беса, я припечатала ладонью по столу.

– Всё, хватит прелюдий, Лука. Не исчезай, сиди здесь. Пришло время тебе выполнять свою часть нашего уговора. Я тебе всё выложила: и про прошлое, и про свою работу, и про то, как сюда попала. Теперь твоя очередь.

Бес заерзал на табурете. Он вдруг стал очень внимательно изучать трещину на кухонном столе, начал поправлять воображаемые манжеты, потом и вовсе попытался изобразить глубокую задумчивость.

– Ну, Аннушка, ты ведь так устала... Столько времени в путах, в этом шкафу... Это тебе не ерунда какая-то, это, знаешь ли, серьезная психологическая травма для существа твоего порядка. Может, сначала кофе? А потом, когда силы вернутся... Глядишь, я бы даже переодеться смог во что-то более приличное, а то этот облик уже приелся...

– Лука! – я повысила голос. – Об артефакте. Живо. Ты обещал.

Он втянул голову в плечи и как-то по-детски шмыгнул носом, хотя это выглядело в его исполнении крайне фальшиво.

– Какая ты всё-таки деспотичная женщина. Вся в прабабку свою, Аграфену. Та тоже, помнится, если чего втемяшит в голову – хоть святых выноси. Ладно, ладно, не сверли во мне дыру взглядом.

Я налила себе кофе, обжигающе горячего и горького, и впилась в Луку глазами. Тот наконец перестал кривляться, хотя вид у него был такой, будто его заставляют признаться в краже ложечек из монастырской трапезной.

– Артефакт этот... Узда Асмодея, чтоб его черти в аду побрали – хотя они и так его там берут, – начал Лука, и его голос стал непривычно серьезным. – Твои пра и прапрабабушки с этой штуковиной управлялись так ловко, что мне до сих пор икается при воспоминании. Для них ловля нашего брата была сущим пустяком, утренней разминкой перед завтраком. Они выходили на охоту, как на прогулку.

Он замолчал, поглядывая на меня. Я видела, что ему неудобно. Даже больше – ему было как будто стыдно. Бес, которому стыдно? Это было что-то новое.

– И что в ней такого особенного? – спросила я, прихлебывая кофе. – Почему ты так мнешься, будто я тебя спрашиваю о размере твоего... ну, ты понял… хвоста!

– Остроумно, Лиходеева, очень остроумно, – Лука поморщился. – Скрывать мне особо нечего, просто... обидно это. Понимаешь, это приспособление... оно… ну… узда с цепочками. Тонкими такими, из особого сплава, который в вашем мире и не встретишь. И секрет там в составе. Благодаря какому-то алхимическому вареву, которым эти цепи пропитаны, мы, бесы, не воспринимаем их как угрозу. Представь: ты видишь перед собой просто кусок железа. Никакой опасности, никакого магического фона. Мы не чувствуем ловушки, пока она не коснется кожи.

Он замолчал и как-то зябко передернул плечами. Я терпеливо ждала, хотя душило желание огреть его чем-то тяжелым прямо поперек довольной рожи. Чуяло мое сердце, что подвох есть в каждом его слове. Ведь должен же быть кроме этого артефакта какой-то талмуд – хоть какая-то-то, написанная этими самым моими прабабками инструкция по применению Луки. Внутренний голос говорил, что бес знает о записях, но ни за что не расскажет – будет по чуть выдавать тайны, но только если ему это будет выгодно. Вот, допустим, сейчас, проговорился про то, что силы может иметь побольше, даже такие, чтобы легко огонь разжечь и переодеться. А украсить себя – для него, считай, одно из самых важных деяний. Но этим я собиралась воспользоваться позже.

– И вот если этими самыми цепочками задеть беса – всё. Наступает ступор. Ты замираешь, как муха в янтаре. А если прижать покрепче да подержать какое-то время... – Лука заговорил тише, и в его голосе прорезалась искренняя жуть, – тогда мы уходим. Таем, как снег весной. Перемещаемся за Предел, в пустоту, откуда возврата нет. Это не просто смерть, это... растворение.

Пока он говорил, мое воображение, подстегнутое усталостью и кофеином, начало рисовать странные картины. Я видела своих прабабок в длинных платьях, но с какими-то невероятными, лихими манерами. Они представлялись мне эдакими ковбоями из вестернов, которые вместо лассо орудуют светящимися цепочками. Затянутые в тугие корсеты, с развевающимися волосами, они стояли посреди туманного Петербурга, а вокруг них, как дикие мустанги, скакали тени – рогатые, хвостатые, визжащие. И мои предки, точным движением руки, набрасывали эту «узду», приручая или уничтожая хаос.

Это было красиво, жутко и абсолютно нереально. Я хотела спросить что-то еще, но тепло от печки, горький кофе и мягкий, убаюкивающий голос Луки, продолжавшего что-то бубнить про «сплавы и составы», сделали свое дело. Голова стала невыносимо тяжелой. Я просто приложила лоб к прохладному дереву стола, решив закрыть глаза буквально на секунду...

Проснулась я от того, что в спину словно воткнули десяток раскаленных спиц. Шея затекла, рука, на которой я спала, превратилась в чужой, покалывающий иголками предмет. Я с трудом разогнулась, издавая стон, больше похожий на хруст старого шкафа. За окном уже брезжил серый, невнятный рассвет. Кухня выстыла. А прямо передо мной, на том же месте, сидел Лука. Он выглядел... вызывающе бодрым. Его силуэт был четким, а на губах играла самодовольная улыбка.

– Ну что, госпожа Лиходеева, – пропел он, и от его голоса у меня зазвенело в ушах. – Доброе утро! Мы наконец можем ехать за уздой? А потом, как и договаривались, обсудим вопрос возвращения моей былой мощи?

Я недовольно айкнула, пытаясь размять затекшие плечи, и фыркнула на него, как рассерженная кошка.

– Какого черта ты дал мне заснуть вот так?! – возмутилась я, оглядывая кухню. – У меня там в комнате перина стоит, на которую я последние деньги ухнула! Она вторую ночь пустует, пока я тут лицом стол полирую! Мог бы и разбудить, ирод.

– Разбудить? Тебя? – Лука рассмеялся, и в этом смехе было слишком много торжества. – Ты так сладко сопела, Аннушка, что я побоялся нарушить твой покой. К тому же, у меня был важный процесс... медитации. Пора завтракать, дева! Жор у меня с утра дикий, просто зверский.

Он потянулся, демонстрируя подозрительную бодрость для беса, который якобы «ослаб». Я посмотрела на него, потом в сторону своей спальни. Лука был слишком уж довольным, из чего я сделала выводы, что перина все же не пустовала.

– Жор у него, – проворчала я, вставая и пытаясь вернуть ногам чувствительность. – Надеюсь, ты хотя бы не храпел на моей перине, пока я тут спину гробила.

Бес лишь хитро подмигнул мне, и я поняла – этот день обещает быть еще длиннее, и ничуть не легче предыдущего.