Текст книги "Кровавый круиз"

Калле

Они идут по коридору девятой палубы в каюту люкс, и Калле чувствует радость каждой клеточкой тела. Его душа, кажется, стала огромной, как Вселенная. Счастье Калле просто захлестывает, когда он видит, насколько Винсент потрясен.

– Не забывай дышать, – смеется Калле.

– Мне надо выпить. – Голос Винсента звучит глухо. – Пойдем в тот бар, где работает твой друг.

– Сначала я хочу побыть с тобой наедине.

Калле удерживается от того, чтобы рассказать, что на очереди еще один сюрприз. Они подходят к двери в конце коридора. Калле вставляет в замок карточку, чмокает Винсента в щеку и открывает дверь.

Винсент встает на пороге как вкопанный. Смотрит на розовые лепестки на полу. Калле зажигает свет, и глаза Винсента становятся еще больше.

– Как? Как ты это сделал? Мы ведь были здесь совсем недавно?

Калле берет друга за руку. Смотрит на новенькое кольцо из матового белого золота на пальце Винсента. Такое же точно, даже того же размера, красуется на его руке.

Они проходят в гостиную на первом этаже номера. Наступают на лепестки роз. На тумбочке у кровати стоит блюдо с розовыми желейными конфетами в форме сердца. С перил лестницы, ведущей в спальню, свисают спирали розового серпантина. Небольшой дождик мягко стучит в окно. Проходя мимо окна, Калле бросает взгляд на палубу. Белые перила ярко сверкают в свете прожекторов на фоне темной воды. Как стрела, указывающая в море. На палубе довольно много прогуливающихся, несмотря на моросящий дождь.

Они поднимаются в спальню. На одной из тумбочек стоит ведро со льдом и бутылкой шампанского. Пия и Филип рассыпали лепестки роз и на кровать. Над изголовьем висит плакат, на котором жирными краснобордовыми буквами написано: «Поздравляем!»

– Черт, они совсем с ума сошли, – смеется Калле. – Не хватает только розовых плюшевых мишек.

Но Калле очень тронут. Он садится на кровать, берет в руки один из лепестков. Такой мягкий и нежный.

– Иди ко мне.

Но Винсент все еще стоит на последней ступеньке. Смотрит на плакат, как будто не может прочитать, что там написано.

– Ты, должно быть, это долго готовил.

– А ты ничего не замечал?

Винсент качает головой.

– Неужели правда? Я страшно нервничал… – начинает Калле, но запинается, встретив взгляд Винсента.

Что-то не так. Винсент не просто потрясен. Он выглядит грустным.

– Ты в порядке? – спрашивает Калле.

– Мне нужно ненадолго в туалет. – Винсент снова идет вниз.

За дверью слышен шум воды в кране. Калле хлопает себя по коленям, выстукивая нервный ритм. Ему только кажется, нужно прекратить выдумывать всякие глупости.

Винсент сказал «да». Они поженятся. Он и Винсент поженятся! Понятно, что еще многое придется уладить.

Сам он думал об этом много месяцев, долго готовил эту поездку.

Калле смотрит на кольцо. Крутит его на пальце, поднимается с кровати. Пиджак ему кажется тесным. Он его снимает. Одергивает футболку, почему-то вырез давит на горло.

Потом подходит к лестнице. Смотрит вниз. Дверь в туалет отсюда не видно, однако он слышит шум бегущей воды.

Калле достает из ведра бутылку шампанского. Лед сильно гремит. Со дна бутылки капает. Он снимает с горлышка фольгу и крутит пробку, бутылка открывается с легким хлопком. Надо, наверное, дождаться Винсента. Но уже поздно. Калле наливает шампанское в бокалы. Ждет, пока осядет пена, подливает еще. Смотрит вниз. Сомневается еще секунду, но все же делает пару хороших глотков. Снова наполняет свой бокал. Жаль, что нет настоящих свечей, но свечи запрещены на всем пароме по соображениям пожарной безопасности.

Дверь туалета наконец открывается. Калле берет по бокалу в каждую руку и садится на кровать. Ждет. Слышит шаги. Появляется голова Винсента, но он сам остается стоять на лестнице.

– Я не могу. Мне страшно жаль, но я не могу.

– Что ты хочешь сказать?

Хотя Калле знает. Он сразу понял.

– Мы не можем пожениться, – говорит Винсент.

Внутри Калле все вдруг опускается с такой силой, что ее хватило бы на то, чтобы утопить всю «Харизму».

– Но ты же сказал… ты же сказал «да»… – Больше ничего произнести Калле не в состоянии.

– А что я должен был сказать при всех? Как я должен был поступить?

В голосе Винсента слышится почти обвинение. Калле встает с кровати. Несколько лепестков падают на пол.

– Я просто не понимаю.

– Прости. Я не хотел. Я просто не знал, как мне поступить. Как было бы лучше…

В глазах Винсента глубокая грусть, каку побитой собаки. Словно Калле сделал с ним что-то ужасное. Калле совершенно не понимает, что теперь делать. Он протягивает бокал шампанского, но Винсент только качает головой.

Буквы на плакате издевательски блестят. Калле выпивает залпом один бокал. Пузырьки лопаются во рту. Ему приходится отвернуться, чтобы проглотить шампанское. Он убирает бокал.

– Но почему? – Калле не смотрит на Винсента. – Мы обсуждали, что однажды поженимся.

– Я знаю. Но это было давно и…

– Давно? Мы говорили об этом в июне… что мы поженимся, когда все утрясется с переездом.

– Я знаю.

– Так что, черт возьми, случилось с тех пор?

– Я не знаю. Я сам хотел бы знать на это ответ.

Калле оборачивается. Винсент выглядит несчастнее некуда.

– Я не знаю, почему я не хочу. Меня не покидает чувство, что это неправильно.

– Ты встретил другого?

Винсент решительно мотает головой.

– Так в чем же дело?

Тишина.

– Ты не хочешь быть со мной?

Винсент сомневается на полсекунды дольше, чем нужно.

– Хочу, конечно же.

Но он уже отвернулся.

Калле хотел бы Винсента возненавидеть. Возненавидеть за то, что он делает сейчас. За то, что он все испортил.

– И долго ты уже так думаешь?

– Как так? Я сам не понимаю, что я думаю и чувствую.

– Сомневаешься. Думаю, это так называется. – Голос звучит холодно. – Значит, уже когда мы покупали квартиру, когда брали эти сумасшедшие кредиты…

– Прости. Прости. Я думал, что это пройдет. Я думал, что это такое чувство, которое приходит и уходит.

– Приходит и уходит?

– Да! Так бывает. У тебя никогда не было сомнений?

– Нет. Никогда.

Они смотрят друг другу в глаза. Расстояние между ними больше, чем Балтийское море.

«Наверное, наши отношения как это море за окном, – думает Калле. – Красивое и блестящее внешне, но полное мертвых участков, где не может существовать ничто живое. И я был настолько слеп, что не видел этого».

Калле вспоминает их новую квартиру. Там только что отшлифовали пол. Картины наконец-то висят на местах. Пришлось взять лишних двести тысяч в кредит только на ремонт кухни. Переезд в Стокгольм стал очень серьезным испытанием. Нервное напряжение перед покупкой квартиры, дизайн и внутренняя отделка, безумные суммы, крутящиеся в голове, когда они продавали души банку.

Винсент сомневался уже тогда?

– Я знаю, что последнее время было чертовски тяжелым для нас обоих. Может быть, не только последнее. Но все позади. Может быть, ты просто волнуешься оттого, что это серьезно?

Калле замолкает. Он не будет больше унижаться, уговаривая Винсента, хотя ничего другого он делать не хочет. «Ведь это же мы. Это Винсент и я. Я, наверное, что-то неправильно понял».

– Я не знаю, что произошло, – вздыхает Винсент. – Но я не могу жениться, пока не разберусь в себе.

– И как ты собираешься это делать? Попробовать секс там и сям и посмотреть, не найдешь ли кого-то лучше?

Калле уже сам не знает, что говорит. Мысли и чувства бегут бесконтрольно.

– Прекрати. Это не то, что ты думаешь.

– А что это? Что нам, черт возьми, теперь делать?

Винсент не отвечает.

– Я не могу быть с тобой, когда ты не знаешь, что ты чувствуешь, – говорит Калле. – Ты это понимаешь? Так не бывает. Я не могу все время бегать вокруг тебя типа: посмотри, как чудесно быть со мной.

– Я понимаю, что не могу от тебя этого требовать, – соглашается с ним Винсент.

– Значит, все кончено. Видимо, так.

Вдруг в душе Калле образовывается зловещая пустота. Чувства перестают раздирать его. Они исчезают. Совсем! И мысли больше не роятся в голове. Они приобретают ясные и острые очертания, как луч лазера. А потом превращаются в список дел на ближайшее будущее.

Им снова придется переезжать. Ни один из них не сможет себе позволить жить в этой квартире в одиночестве. Нужно пригласить агента, заказать оценку. Встретиться с менеджером банка – женщиной с густыми волосами и веселой улыбкой, которая так радовалась за них. Калле придется искать новую квартиру, а пока нужно уложить свои вещи в коробки, которые еще лежат в кладовке на чердаке.

Но первым делом он должен убраться с этого проклятого парома. Нужно пережить эту ночь и завтрашний день и подумать, куда он поедет, когда окажется на берегу.

Калле замечает, что Винсент плачет у лестницы. Его первый порыв – утешить близкого человека.

– Я должен уйти отсюда, – говорит Калле.

– Мы можем где-нибудь поговорить, – предлагает Винсент.

– Нет. Я не хочу разговаривать. Оставайся здесь. Или делай что хочешь. Но я не могу сейчас находиться рядом с тобой.

Калле протискивается мимо Винсента и идет вниз по лестнице. Старается не смотреть на плакат на стене, на лепестки роз на полу. Серпантин на перилах слегка шуршит, когда он проходит мимо. Наконец Калле у двери, выходит в коридор и закрывает дверь за собой. Дышит тяжело и часто.

К счастью, рядом никого нет. Калле подавляет плач, ему нужно сохранить ясность мысли.

Он слышит, как Винсент шевелится за дверью, и бежит прочь по коридору к выходу на лестницу.

Томас

Он смотрит в потолок неподвижным взглядом. Недоуменно оглядывается вокруг, пока не вспоминает, где он. Чувствует спертый воздух в закрытом помещении. Видит окровавленное – «Это моя кровь?» — маленькое тельце рядом с собой. Пытается понять, что произошло.

Чтобы подняться, Томасу приходится держаться за кровать. Адреналин, который, как бензин, придавал энергию телу, испарился, и теперь его просто трясет.

Это слишком просто, думает Томас. Мальчик был очень сильным. Он просто хорошо играет свою роль. Сейчас он откроет глаза, его рука снова вцепится в Томаса, и он набросится на него молниеносно, как кобра. Глаза мальчишки откроются, и все повторится сначала.

Кожа ребенка теперь более упругая. Мальчик выглядит бледным, но как будто живым, его плоть наполнилась кровью, щеки даже порозовели.

Вдруг в голове Томаса меняется угол зрения. Он видит сцену со стороны, и видит все так, как увидел бы посторонний. И начинает плакать.

Как ему объяснить, что мальчишка напугал его, напугал до смерти, напугал так сильно, что он едва понимал, что делает, когда убивал его…

«Я убил его, о, Господи!»

Рана на шее больно пульсирует. Томас смотрит в зеркало над письменным столиком. Замечает безумный взгляд, горящие глаза сумасшедшего. Раны на шее уже не кровоточат, остались только отпечатки острых зубов мальчика.

Самооборона. Все подумают, что ребенок кусал его, чтобы защититься.

Но кровь? В жилах мальчика течет его кровь, у него не было своей собственной. Это можно будет доказать с помощью анализов…

Томас пытается представить, как он будет объяснять это охранникам на борту. Он и сам себе почти не верит.

Он бежит в туалет и наклоняется, его тут же рвет в раковину смесью пива, крепкого алкоголя и желудочного сока. Слюна продолжает течь. Наконец в голове проясняется, и Томас осознает, насколько безумна вся ситуация.

«…настолько безумна, что просто не может быть правдой, настолько безумна, что, видимо, это я все выдумал, потому что я и ЕСТЬ безумец, у меня появились видения, я был пьян, меня переполнял страх, и психика просто не выдержала и сломалась, как старый гнилой сук, и теперь я убил невинного РЕБЕНКА, и мне некуда деваться с корабля…»

Мальчик явно был болен, но наверняка существовали другие способы ему помочь, вместо того чтобы убивать.

Томас плюет, но слюна такая липкая, что приходится убирать ее пальцами. Он смотрит, как плевок медленно уходит в канализационную трубу. И в то же время Томас знает, что он не сумасшедший. Он помнит все, что произошло.

«Но разве сумасшедшие не уверены, что они нормальные?»

Он заставляет себя выглянуть из туалета.

Тело на полу абсолютно неподвижно. Светлые волосы блестят.

«Никто не видел, как я входил в эту каюту. Я могу просто уйти и вести себя как ни в чем не бывало. Хотя нет, здесь везде камеры видеонаблюдения. Они потом просмотрят запись».

Нужно уходить. В голове опять шумит, и Томас опирается на раковину, чтобы не упасть. Он моет руки, но кровь остается под ногтями. Потом моет лицо холодной водой, пытается привести в порядок мысли.

На черном пиджаке и рубашке крови почти не видно. Томас смачивает водой носовой платок и стирает засохшее пятно крови с груди. Эта кровь вытекла из раны мальчика. Раны, которую он нанес горлышком разбитой бутылки.

Томаса снова рвет. Он достает телефон. Сейчас он не в зоне действия сети, но Томас и сам не знает, кому звонить. Времени всего лишь около девяти. Как такое вообще возможно? Как все могло измениться за считаные минуты?

Вдруг Томас вспоминает сапоги на высоких каблуках, которые стоят в каюте. Где-то на корабле находится женщина, и она может появиться здесь с минуты на минуту.

«Я убил ее ребенка».

Томас вытирает кран и раковину бумагой, выходит из туалета. Поднимает осколки бутылки с пола, вытирает их тканью рубашки. Где еще он мог оставить отпечатки пальцев?

Тело ребенка по-прежнему неподвижно.

Томас подходит к двери. Делает глубокий вдох. Открывает. В коридоре никого нет.

Нужно найти кого-то из ребят. Пео, например. Томасу просто необходимо поговорить с кем-то, кому он доверяет, перед тем как идти к охранникам.

Или просто молчать вплоть до Аландских островов – так советует ему внутренний голос. А потом выйти на остановке и бежать. Сесть на другой паром.

Мысль Томасу нравится. Но жизнь – это не американский боевик. И нет поблизости границы с Мексикой, куда можно рвануть. Ему некуда идти. И нигде не ждут его припрятанные наличные.

Рана на шее болит и пульсирует. Спина мокрая от пота. Томасу приходится часто прислоняться к стене и отдыхать. Из одной каюты выходит пара длинноволосых парней. Искоса взглянув на Томаса, они идут своей дорогой. Томас смотрит им вслед. Интересно, он выглядит как пьяный или больной? Или сразу видно, что произошло, и парни уже идут к охране, чтобы дать наводку? Может быть, они что-то слышали через стену?

Он должен уйти из этого коридора. Нужно найти место, где у него будет возможность спокойно все обдумать.

Дан

– Дамы и господа, добро пожаловать на вечер караоке! Меня зовут Дан Аппельгрен, и я ведущий сегодняшней программы!

Жидкие аплодисменты. Еще только ранний вечер. В основном пожилые пары, сидящие на диванах и креслах. Один мужчина уснул прямо со стаканом пива на огромном животе.

Дан уже вспотел в свете прожекторов. Кокс обостряет чувства. Дает ему нужный энтузиазм и в то же время защищает от уродства окружающей обстановки. Он все видит, но как бы со стороны, ничто его не трогает.

– Может быть, сегодня мы зажжем новую звезду!

Кто-то смеется. Одна старушка игриво толкает локтем мужа. Дан видит, кто хочет петь, но стесняется. Это те, кто больше всего косится на окружающих. Именно они потом войдут в раж, и их будет невозможно остановить. Они прямиком со сцены будут направляться к диджею Юхану и записываться на следующую песню.

– Я думаю, что будет правильно немного разогреть вас чем-то хорошо знакомым. – Дан подмигивает. – Поем все вместе. А если кто забыл слова, то вот они!

Он показывает на большой телевизор на стене. Пока что на голубом экране пусто. Зато он освещает лица сидящих рядом, и от этого они выглядят как синекожие морщинистые инопланетяне.

– Готовы? – Дан подкидывает микрофон и ловит после пары кульбитов. Он смотрит на диджея и слегка кивает: – Начинаем!

Свет прожекторов становится ярче. Под ними все жарче и жарче. Дан закрывает глаза. Расставляет широко ноги. Наклоняет голову в сторону. Крепко сжимает в руке микрофон.

Вот уже слышны вступительные аккорды. Эту песню Дан поет как минимум два раза каждый вечер на «Харизме». Однажды он пел ее перед полной слушателей ареной «Глобен» и миллионами телезрителей в финале музыкального конкурса «Мелодифестивален».

Один из пожилых мужчин в зале кашляет. Влажно и с мокротой. Бармен роняет на пол бутылку. Вступают барабаны. Кто-то из публики начинает отбивать такт. Кто-то еще присоединяется. Вступительные аккорды достигают крещендо. Дан подносит микрофон к губам. Открывает глаза и смотрит вперед. Позволяет прожекторам ослепить его.

Пару секунд он ничего не видит, кроме света.

«Как лихорадка в сердце моем, твоя любовь согревает, пылая. Я болен тобой, но не чувствую боль, я горю, в любви облаках витая…»

Дану улыбаются две пожилые дамы. Кто-то шепчется и смеется. Дядька с пивом на животе вдруг просыпается и удивленно озирается вокруг.

«Я хочу лишь тебя и улыбку твою… – продолжает петь Дан, подбираясь к припеву. – Ине может ничто излечить мой недуг… Потому что я счастлив…»

Слова песни высвечиваются на экране телевизора на фоне изображений счастливых пар, которые брызгаются водой на пляжах, качаются на качелях на залитых солнцем лужайках, меряют причудливые шляпы на ярмарках.

– Подпеваем все! Я знаю, что вы можете!

Несколько гостей слушаются и орут слова песни, которая принесла миллионы гомику, который ее написал. Этот мелкий лысый засранец хвастался впоследствии, что потратил на текст всего четверть часа. Дан двадцать лет потом в поте лица пел ее десятки тысяч раз на корпоративных праздниках, в «голубых» клубах, на площадях маленьких городов, и у него нет даже сберегательного счета.

«Мне не нужен врач, не хочу рецепт, не желаю я излечиться. Я, наверно, безумен, но я так рад, что горит лихорадкой сердце. Я горю, держа твою руку в своей…»

Новый куплет, припев, высокая нота и снова припев, пока песня наконец не заканчивается, и Дан, широко улыбаясь, кланяется в пояс. Пожилые зрители осторожно аплодируют.

– Как здорово! Спасибо! Если кто-то хочет продолжения, мой диск можно купить в баре или в магазине беспошлинной торговли!

До окончания смены еще целых пять часов. Дан смотрит на диджея, тот ему устало кивает.

– А теперь, я думаю, пора уже сделать Юхану первый заказ. Кто тот смельчак, что первым выйдет на сцену?

К сцене, переваливаясь, идет древняя толстуха в обтягивающей одежде, она похожа на динозавра из «Парка Юрского периода»[7]7
  Фильм Стивена Спилберга 1997 года.


[Закрыть]. Она нервно улыбается Дану, когда он подает ей руку и помогает взойти на сцену.

– Добрый вечер. – Дан изображает максимальный энтузиазм. – Как зовут молодую девушку?

В зале раздаются смешки.

– Биргитта, – тихо говорит толстуха на певучем диалекте провинции Даларна. – Биргитта Гудмундссон.

– И откуда к нам пожаловала Биргитта?

Толстуха нервничает. Очевидно, что она так волнуется, что почти не слышит Дана. Он уже готов был повторить вопрос, когда она наконец ответила:

– Из Грюксбу.

– Говорят, это прекрасное место.

Поразительно, но толстуха, кажется, не замечает иронии. Где, черт возьми, это Грюксбу находится?

Толстуха краснеет в тон своего темно-красного платья. Дан почти что чувствует, как горят ее щеки.

– Да, хорошее место. Мы все довольны. Это точно.

– Вы хотели бы спеть для кого-то особенного?

– Да, для мужа.

Биргитта светится, когда смотрит на скрюченного, тощего старичка в рубашке и жилете. Старичок тоже выглядит счастливым, глядя на нее. Интересно, он такой недокормленный, потому что вся еда в доме достается Биргитте?

– Что бы вы хотели для него исполнить?

– «Я дарю тебе мое утро» Фреда Окерстрёма. У нас много воспоминаний связано с этой песней.

– Вы давно женаты?

– Сорок лет, – гордо отвечает Биргитта. – Мы отмечаем здесь рубиновую свадьбу.

– Как же это замечательно! Я думаю, что Биргитта и ее счастливый супруг заслуживают аплодисментов.

Биргитта нервно смеется, слушая овацию. Дан не может не заметить, что пожилой паре публика аплодирует с гораздо большим энтузиазмом, чем ему.

Марианна

Времени уже за десять, и они танцуют в баре «Харизма Старлайт» в плотном влажном воздухе среди мигающих бликов светомузыки и таких же влажных тел, как их собственные. Марианну покрывает тонкий слой влаги, который заставляет блузку липнуть к коже. На висках тоже собрались капли пота. Она не знает, сколько выпила белого вина в ресторане. Там были краны, и она просто пила и пила вино, как воду. На самом деле оно было слишком кислое на ее вкус, но она не хотела переходить на красное, чтобы зубы не окрасились в фиолетовый цвет.

Йоран крепко держит Марианну за руки и не спускает с нее глаз. Это уже не доставляет ей неловкости. Наоборот. Мужской взгляд как будто делает ее настоящей. Лучше и четче очерченной. Почти красивой.

Марианна чувствует себя свободной в первый раз за много лет. Свободной от другой Марианны. Той, что всегда сидит в судейской будке и оценивает саму себя.

Йоран, кажется, знает только базовые шаги, но ведет ее в танце довольно уверенно. Время от времени они импровизируют. Когда Марианна спотыкается, партнер поддерживает ее и не дает упасть.

Певица в красном платье очень красива. Красный бархат занавеса позади нее ниспадает тяжелыми складками.

Марианна танцует и время от времени смотрит на соседние пары, когда они оказываются в полосе света прожектора. Руки мужчин ласкают спины, талии и ягодицы женщин; руки женщин обнимают шеи мужчин. Глаза, закрытые от удовольствия; глаза, ищущие выход, если кто-то из партнеров хочет уйти. Губы, то без стеснения целующиеся, то смеющиеся, то кричащие что-то в ухо партнера. Вокруг столько жизни, и Марианна в центре всех этих событий.

Йоран прижимает ее все крепче. Вот они уже обнимаются. Ее щека прижата к его мокрой шее. Песня заканчивается, начинается новая, но они все стоят и не двигаются. Это очень торжественно.

– Я знаю, чего ты хочешь, – шепчет Йоран на ухо.

Марианна почти уже ответила, что он не может этого знать, потому что она и сама не знает. Но именно сейчас это прозвучало бы лживо и не очень убедительно.

– Чего же?

Марианна затаила дыхание в ожидании ответа.

– Пива, конечно. – Йоран делает шаг назад и смотрит на нее с насмешкой. – А ты что подумала?

Марианна в смущении отворачивается.

Поведение Йорана все время на грани вульгарного. Но Марианне нравится, что у него получается все делать легким и непринужденным. Он ведет ее, словно она забыла правила игры.

– Пойдем.

Держась за руки, они покидают танцпол. Остальные пары то и дело встают на пути и путаются под ногами. Кто-то толкает Марианну локтем в спину так сильно, что она секунду не может дышать.

Она стоит возле танцпола и ждет, пока Йоран принесет им пиво. Между делом рассматривает танцующих. Одинокий мужчина средних лет в ковбойской шляпе качается из стороны в сторону, закрыв глаза и вытянув руки вверх, как будто в трансе.

За одним из столиков сидит большая компания финнов, они громко разговаривают, перебивая друг друга. Марианна украдкой смотрит на них. Пытается понять их настроение по странным интонациям незнакомого языка. Она вспоминает родные места своего детства. В шестидесятые годы много финнов приезжали работать на лесозаготовках. В то время они были единственными иммигрантами в их городке, и местные жители не уставали обсуждать, какие финны странные, как они громко разговаривают, какой у них некрасивый язык, как они много пьют и не пытаются подружиться со шведами. Говорили, что финны покупают новую машину перед каждой поездкой домой, чтобы похвастаться родственникам. Это было так давно. Кажется почти сказкой. И в то же время люди, похоже, совсем с тех пор не изменились.

Марианна слышит, что группа поет уже следующую песню, и начинает беспокоиться, что Йорана долго нет. Она поворачивается к бару и вздыхает с облегчением, когда видит его спину. Он спокойно стоит у стойки бара, протягивая две бумажные купюры, как бы показывая свою состоятельность и серьезность намерений.

Рядом с Марианной останавливается мужчина в пропахшем потом костюме. Она невольно смотрит на него боковым зрением. Он напоминает постаревшего ребенка со своими полными розовыми щеками и тонкими белокурыми волосами. Мужчина подходит ближе, прижимается к Марианне плечом. Она делает шаг в сторону и, не отрываясь, смотрит на танцующих. Она хочет, чтобы он ушел. Неужели он не понимает?

Но нет. Он снова прижимается. Кладет руку ей на талию.

– Простите.

Марианна разворачивается и идет в сторону Йорана.

– Ах ты, старая фригидная дура, – раздается ей вслед.

Марианна застывает на месте.

– Потанцуй со мной. – Мужчина догоняет ее и дергает за руку.

Йоран наконец снова рядом, постаревший ребенок бурчит что-то невнятное и ретируется.

– Ты уже нашла новых друзей? – смеется Йоран. – Что он сказал?

– Неважно.

Голос Марианны дрожит. Йоран лишь пожимает плечами, вручает ей пиво и указывает на только что освободившийся диван у бара.

– Мне нужно слегка передохнуть, – сообщает он. – Видит Бог, я уже не мальчик.

– Да, – соглашается Марианна. – Бог все видит.

Йоран оглядывается по дороге к диванам. Мужчина исчез из виду. Они усаживаются каждый в мягкое кресло и пьют большими глотками. Холодное пиво приятно освежает. Пузырьки воздуха утоляют жажду в горле и во рту. Йоран был прав. Марианна хотела именно пива.

– Ты не потерял своих друзей? – Она напрягает голос, чтобы перекричать музыку и компанию девиц, которые начали в обнимку прыгать под музыку.

– Да шут с ними, – отвечает Йоран. – Я сейчас здесь с тобой.