Читать книгу "Титус Гроун"

КАМЕННЫЕ ДОРОЖКИ

Флей содрогнулся от негодования – шеф-повар свалился на замусоренный пол, и ученики окружили его. Конечно, теперь они могут сколько угодно потешаться – и имеют на то полное право. Хватит с него отвратительных зрелищ. Смачно сплюнув на пол и резко оттолкнув в сторону зазевавшегося поваренка, камердинер широкими шагами направился к другой двери – напротив той, через которую он вошел в кухню. Не обращая внимания на суматоху, возникшую из-за неожиданного для поваров падения их начальника, Флей пошел дальше, решив в обозримом будущем больше не заглядывать на кухню. Ну, разве только что по острой необходимости...

Со стороны камердинер герцога походил на журавля. Серо-черный камзол его, кое-где заплатанный, был изрядно поношен. На узких плечах громоздилась продолговатая голова с длинным носом – ни дать, ни взять птица. Костистое лицо цвета старого почтенного пергамента было обычно хмурым – потому, возможно, у Флея не было друзей.

Теперь камердинер шагал по направлению к комнате, в которой находился лорд Сепулкрейв – оставшийся один впервые за несколько недель. В это время, пока старик мерил шагами бесконечные коридоры замка, в своем Барельефном зале храпел Ротткодд – ставни на окне были по-прежнему закрыты, отгораживая смотрителя скульптур от воздействия внешнего мира. Гамак все еще мерно покачивался – с тех пор, как Ротткодд, проводив незваного гостя, поспешно запер за ним дверь на ключ и радостно плюхнулся на свое лежбище. Лучи солнечного света умудрялись-таки протискиваться сквозь дощечки ставен, однако это обстоятельство не мешало смотрителю скульптур продолжать так некстати прерванный отдых.

Тот же солнечный свет наполнял кухню, где все по-прежнему шло своим чередом. Солнце особенно рельефно освещало ту самую колонну, о которую еще совсем недавно облокачивался шеф-повар, теперь перенесенный заботливыми подчиненными в более приличествующее для отдыха место.

Постепенно становилось все жарче, так что люди, не занятые на кухне непосредственно работой, перешли в прохладные помещения.

Стирпайк, наблюдавший от начала и до конца старания шеф-повара произвести впечатление на подчиненных своим красноречием и осведомленностью, теперь бежал по коридорам – ему было все равно куда бежать, мальчика одолевало одно только желание – поскорее глотнуть свежего воздуха.

На ходу Стирпайк осознал, что он забежал куда-то не туда – в этой галерее он, кажется, прежде не бывал. Впрочем, это было сейчас не слишком существенно, главное – выбраться наружу. Однако выбраться отсюда было как раз непросто – по обе стороны галереи тянулись однообразные проходы, освещенные пылающими шандалами или оплывающими свечами в залитых воском подсвечниках. Стирпайк долго кружил по галереям, но выхода так и не нашел. Несколько раз натыкался он на запертые двери, но там, скорее всего, были какие-нибудь кладовые. Самое страшное, что он даже забыл, откуда именно пришел. Он поднимался по лестницам и опускался по ним несчетное число раз, так что теперь затруднялся даже предположить, где находится – выше уровня земли или ниже. И тут явилось спасение – в виде... старика Флея. Да, это на самом деле было так. Едва только Стирпайк увидел вечно хмурого камердинера, как смекнул – если тот куда-то идет, то наверняка к выходу. Он тут живет чуть ли не с рождения, знает все ходы и выходы. Прячась, насколько это было возможно, паренек следовал за ним, моля всемогущие силы, чтобы Флей только не обернулся. Иногда свечи были укреплены на слишком большом расстоянии друг от друга, и Стирпайку приходилось напрягать слух, чтобы уловить еле слышные шаркающие звуки шагов старика. Не хватало только потеряться тут. Но пока пареньку удавалось следовать незамеченным за Флеем, что вселяло в его сердце надежду. На ходу Стирпайк досадовал на собственную неосторожность – угораздило же его так неосмотрительно заблудиться. На фоне горящих свечей и факелов старик казался вороньим пугалом. Стирпайк ужасно устал – еще на кухне, ведь прежде, чем выслушивать пьяные откровения шеф-повара, ему пришлось много возиться с работой, а потом еще дышать всеми кухонными испарениями. К тому же его окончательно добило долгое блуждание по коридорам. Ведь ему едва исполнилось семнадцать. Он чувствовал себя чужим даже среди ровесников-поварят. И теперь, двигаясь короткими перебежками вперед, он испытывал одно-единственное желание – выбраться на свежий воздух и спрятаться где-нибудь, чтобы отдохнуть – сегодня его наверняка уже никто не хватится. Однако этому желанию не суждено было исполниться – задумавшись, Стирпайк начисто забыл об осторожности, и именно это его погубило. На очередном повороте он зацепился пряжкой башмака об острый камень и с грохотом повалился на пол. Флей тут же остановился и обернулся, инстинктивно хватаясь за висевший на поясе нож. Но на него так никто и не напал, и тогда старик, щурясь на яркий свет висевшей прямо над головой огромной свечи, осторожно спросил:

– Эй, кто здесь?

Ответа не последовало. Флей подумал и медленно направился назад – он все равно не успокоился бы до тех пор, пока не проверил – откуда мог исходить странный шум. Однако дальше, как назло, был большой неосвещенный участок. Но тут же камердинеру пришла в голову простая идея – сняв со стены медный подсвечник с горящей свечой, он двинулся по коридору и через десяток шагов наткнулся на распластанного на пыльном полу человека.

Подойдя вплотную к Стирпайку, старик остановился, и тут же в воздухе повисла зловещая тишина. Паренек уткнулся лицом в пол, и у Флея даже мелькнула мысль – а может, он потерял сознание? Во всяком случае, ждать не имело смысла, и носком башмака старик перевернул его на спину. От толчка Стирпайк пришел в себя и приподнялся на локте, испуганно вглядываясь в склонившееся над ним лицо.

– Где я? Где я? – зашептал он ошалело.

– Один из щенков Свелтера, – тут же определил для себя Флей, пропуская вопрос мимо ушей. – Э, ты, кажется, из кухни? А ну, вставай, чего разлегся! Что ты тут делаешь?

– Я сам не знаю, где я, – слабо отозвался парнишка, чувствуя себя загнанным зверем. – Я заблудился. Честное слово. Мне бы на свет выйти...

– Я спрашиваю, что ты тут делаешь? А ну отвечай! Ведь кухня далеко отсюда. Говори!

– Но я случайно оказался тут. Выведите меня на свет, я обещаю, что никогда больше не приду сюда.

– На свет? Куда ты хочешь?

Стирпайк наконец-то пришел в себя, хотя в голове у него по-прежнему была тяжесть, да и тело ломило. Он был наблюдателен – еще в кухне заметил, с каким презрением этот человек смотрит на его начальника, и потому теперь поспешно сказал:

– Мне все равно куда... все равно. Только бы подальше от господина Свелтера – он ужасен.

Флей несколько мгновений вглядывался в лицо паренька, не зная даже, что сказать. Наконец он спросил – чтобы только не молчать:

– Ты что, новенький?

– Я-то? – спросил Стирпайк жалобно.

– Ты, ты, – с легким раздражением подтвердил старик. – Я спрашиваю, ты новенький на кухне?

– Мне семнадцать лет, господин, – затараторил подросток – но на кухне я, верно, недавно...

– Как давно? – настаивал камердинер.

Стирпайк уже освоился с манерой самого главного слуги замка коротко выражать свои мысли, и потому довольно бойко отозвался:

– С прошлого месяца, господин. Как мне хотелось бы уйти от ужасного Свелтера.

Последнее предложение, несомненно, было своего рода козырной картой – старик, по идее, должен был клюнуть...

– Говоришь, заблудился? – в голосе Флея по-прежнему звучала полная бесстрастность. – Ха-ха, заблудился на каменных тропинках. Как забавно – один из прихвостней Свелтера заблудился на каменных тропинках. Да, бывают в жизни забавные моменты.

– Свелтер – просто пень, – выпалил мальчик.

– Вот это верно, – сразу посерьезнел камердинер. – Так что ты там вытворял?

– Вытворял, господин? – изумился Стирпайк. – Когда?

– Ты что, не веселился вместе со всеми? – не поверил своим ушам старик. – Там ведь все веселились.

– Я не веселился, – признался паренек.

– Как не веселился? В такой день. Да это же почти бунт.

– Нет, только господин Свелтер веселился...

– Свелтер, Свелтер, заладил тут... Оставь это имя там, где ему и положено быть – в дерьме и грязи. Здесь, на моих каменных тропинках, даже не упоминай этого имени. Я по уши сыт твоим Свелтером. И попридержи язык. Так, возьми свечу. Обеими руками, и не дрожи. Вот так, теперь поставь ее на место. Ну все, пошли. Налево. Теперь прямо... Налево, там будет поворот налево – сверни в него. Вот так. Теперь прямо, дальше направо. Тут ступени где-то должны быть – не свались. Ага, поскользнулся? Я говорил – осторожно. Что за молодежь пошла – никакой внимательности. Я преподам тебе урок, чтобы в день появления наследника рода Гроунов на твоем лице не было траурных улыбок. Все, теперь прямо.

Стирпайк повиновался распоряжениям, не говоря ни слова...

– У Гроунов народился ребенок, – продолжал бурчать Флей, и концовки его фразы мальчик не разобрал. – Да, народился, – неожиданно голос камердинера поднялся на высокую ноту. – А ты шастаешь, сам не зная, где. Совсем не стало почтения к господам. Ты хоть понимаешь, что означает появление нового мужчины в семье? Тебе уже семнадцать, а мозги, что у сосунка. Эх! Так, теперь направо... направо, я сказал. Ты что – оглох? Видишь впереди арку? Да? Значит, все в порядке. Э, ты, кажется, сказал, что не любишь Свелтера?

– Не люблю, господин.

– Гм, забавно-забавно... Ну-ка, подожди.

Стирпайк послушно остановился и наблюдал, как старик невозмутимо извлек из кармана огромную связку разнокалиберных ключей и, подслеповато щурясь, выбрал один. Через секунду замок противно заскрежетал...

– Ага, – удовлетворенно проговорил Флей. – Эй, ты, свелтеровец! Что встал, как истукан. Пошли.

Юноша пошел вперед и вдруг оказался в кромешной темноте. Тут же ударившись головой о низкую притолоку двери, он инстинктивно выбросил вперед обе руки, боясь наткнуться в темноте на какое-нибудь препятствие. И тут же пальцы его сами собой вцепились во что-то мягкое – не сразу Стирпайк сообразил, что это была пола камзола его невольного провожатого. Злобно шипя, Флей ударил его по руке, почему-то вспоминая о смертных грехах.

Между тем старик уже открыл дверцу, ведущую в следующее помещение, и бормотал:

– Ну, вот тут у нас кошачья комната.

Стирпайк ничего не понял – при чем тут кошки?

– Тут кошачья комната, – снова с нажимом повторил старик.

Наконец дверь распахнулась и Стирпайк удивленно прикусил язык – в самом деле, на полу, на громадном голубом ковре (сколько же стоит такая драгоценность?) – возлежали несколько пушистых белых кошек. Кошки не обратили на вошедших никакого внимания. Впрочем, люди тоже пришли сюда не ради зверей, так что Флей и его спутник уже шли по следующей комнате, когда Стирпайк услышал за спиной приглушенные кошачьи вопли.

ГЛАЗОК ДЛЯ СЛЕЖКИ

– А чьи они? – наконец решился нарушить тягостную тишину паренек, когда они уже поднимались по лестнице с выщербленными ступенями. Стена по правую сторону была завешана полусгнившими циновками, некоторые из которых отслоились от стены, открывая взору позеленевшую каменную кладку.

– Чьи они? – снова спросил Стирпайк.

– Чьи – кто? – переспросил Флей, оглядываясь по сторонам. – Эй, ты еще тут? Все идешь за мной?

– Так ведь вы сами велели идти следом, – удивился юноша.

– Ха-ха, хорошая память, когда надо, разумеется. Так что тебе нужно, свелтеровец?

– Он мерзкий, – паренька даже передернуло. – Я не вру, честное слово.

– Как зовут? – внезапно бросил Флей.

– Меня?

– Тебя, да, тебя. Свое имя я вроде пока помню. Что за молодежь такая непонятливая пошла.

– Стирпайк, господин, мое имя.

– Как? Спиртпайк?

– Да нет же – Стир-пайк.

– Как-как?

– Стир. Стирпайк.

– Для чего?

– Простите, не разобрал?

– Для чего тебе двойное имя? Стир, да еще и Пайк к тому же. По-моему, достаточно было бы одного. Тем более, для работы на кухне под началом Свелтера.

Мальчик неопределенно пожал плечами – дискуссии на такие темы можно вести бесконечно долго. Наконец он все же не удержался и снова задал давно мучивший его вопрос:

– Простите, господин... Я вот все хотел спросить – чьих это кошек мы видели в комнате? Тех, что на ковре...

– Кошки? – искренне удивился камердинер. – Какие такие кошки?

– Ну, те, что сидят в кошачьей комнате, – терпеливо заговорил Стирпайк. – Мне просто интересно, кому они принадлежат...

Флей просиял и величественно поднял вверх указательный палец:

– Эти кошки принадлежат моей госпоже. Все ее. Она любит белых кошек.

Стирпайка такой ответ, однако, не удовлетворил, и он продолжил допытываться:

– Вероятно, она живет поблизости от своих любимцев?

Камердинер неожиданно разгневался:

– Заткнись, кухонное помело. Какое тебе дело? Разболтался вообще.

Юноша покорно замолчал и проследовал за стариком в громадную восьмиугольную комнату, на семи стенах которой были развешаны портреты в тяжелых золоченых рамах.

И вдруг Флей подумал – он что-то загулял, его сиятельство наверняка уже ожидают его. Для Стирпайка вдруг произошло неожиданное – камердинер, подойдя к одному из чуть наклонно висевших портретов, бесцеремонно сдвинул его в сторону, открывая взору крохотное – величиной с фартинговую монету – отверстие в стене. Флей тут же приник к отверстию, и юноша заметил, как пергаментного цвета кожа на шее старика собралась в глубокие складки. Видимо, старик увидел сквозь глазок то, что и ожидал увидеть.

Глазок был просверлен в стене в самом удобном месте – отсюда открывался обзор сразу на три важные двери. Центральная вела в покои госпожи – семьдесят шестой по счету герцогини Гроун. Дверь была окрашена в черный цвет, и поверх этого мрачного фона кусочками перламутра был выложен рельефный силуэт большой белой кошки. Окружающие же дверь простенки были изукрашены такими же инкрустациями в виде сказочных растений и птиц. Центральная дверь была закрыта, но зато две боковых были распахнуты настежь, и Флей тут же жадно принялся изучать, что там происходило. В дверях то и дело мелькали фигуры. Людей там было много, все они суетились, но их движения, несомненно, имели какой-то смысл. Во всяком случае, для Флея.

– Ну вот, – воскликнул камердинер, не поворачивая даже головы.

Стирпайк тут же подскочил к старику:

– Что там?

– Та дверь, на которой кошка – ее, – прошептал старик и, схватив себя обеими руками за мочки ушей, отчего-то скучно зевнул.

Стирпайк приник глазом к отверстию в стене и заметил, как из средней двери вышел худой мужчина с пышной шевелюрой черных волос, в которых уже пробивалась седина, и, воровато озираясь, начал спускаться по лестнице. Однако, сделав несколько шагов, он остановился. В его руке был небольшой сундучок – точно такой же, какие обыкновенно носят при себе лекари. Конечно, это был врач. После из двери появился второй мужчина. В руках он держал легкий серебряный жезл, украшенный на конце зеленоватым камнем. Подойдя к доктору, он задумчиво постучал по его груди этим жезлом, и лекарь слегка закашлялся. После чего владелец жезла выразительно посмотрел врачу в глаза и спросил:

– Ну, Прунскваллер?

– Да, господин мой? – почтительно спросил тот, наклоняя голову в знак уважения.

– Что скажешь?

Лекарь сцепил пальцы на животе:

– Я абсолютно удовлетворен. В самом деле. Да.

– Насколько я понимаю, в профессиональном плане? – спросил человек, в котором Стирпайк вдруг с ужасом признал лорда Сепулкрейва, семьдесят шестого герцога Гроуна, хозяина всего, что вокруг, и всех, кто это самое «вокруг» населяет...

– В профессиональном плане, господин мой... – бормотал эскулап, словно подыскивая подходящий ответ. – Я, право слово, удовлетворен... Я – весь в почтении... Я – человек гордый и счастливый...

Странный смешок в словах доктора Прунскваллера несколько встревожил Стирпайка – но только потому, что он слышал его впервые. Говорить с легкой улыбкой всегда было в манере лекаря.

– В самом деле, господин мой, все хорошо, все отлично, ха-ха, я очень даже удовлетворен... Я...

– Ну и прекрасно, – сказал герцог, бесцеремонно прерывая излияния врача. – Ты ничего не заметил? Ну, такого странного? Может, что-то показалось тебе в нем не так?

– Необычным, хотите сказать? – уточнил Прунскваллер.

– Именно, – повторил терпеливо аристократ. – Можешь мне смело все доверить и ничего не бояться.

Тут же хозяин замка посмотрел по сторонам, но ничего подозрительного не заметил.

– Вообще-то все в порядке, звенит, как колокольчик, ха-ха, – продолжал эскулап.

– Да к черту колокольчики! – воскликнул герцог.

– Но, мой лорд, ха-ха... Я, признаться, несколько растерян, ха-ха... Если не как колокольчик, то как именно?

– Я про лицо, про лицо спрашиваю, – гневно закричал аристократ. – Ты видел его в лицо?

Врач нахмурился и потер подбородок. Наконец он поднял глаза, и герцог требовательно посмотрел на него. Наконец-то лекарь сумел сформулировать ответ, но, разумеется, в своем стиле:

– Ха-ха! Лицо у него, точно как у вашего сиятельства!

– Ты сам подметил это, не врешь? – упорствовал герцог. – А ну не темни.

– Да, я определенно разглядел его лицо, – затараторил эскулап, забывая на этот раз о своем неприятном смехе.

– А ну, говори теперь – тебе показалось это странным или нет? А может, оно вовсе не мое – лицо?

– Говоря профессиональным языком, – заговорил доктор Прунскваллер, – впрочем, тут нужно употреблять непонятные вам термины... Я бы сказал иначе – лицо было несколько необычно...

– Необычно – значит, уродливо? – уточнил лорд Гроун.

– Несколько нестандартно, – сыпал эвфемизмами лекарь.

– Но какая разница-то? – застонал аристократ.

– Прошу прощения, сударь?

– Я спросил, безобразно ли оно, и получил ответ, что оно необычно. Почему ты виляешь? Говори ясно.

– Господин, – воскликнул Прунскваллер, хотя и на сей раз в его голосе не слышалось особо выраженной интонации.

– Если я спрашиваю, отвратительно ли лицо, отвечай мне тем же словом, понятно? – тихо, но грозно спросил лорд.

– Понял, понял, господин...

– Выходит, ребенок отвратителен, – мрачно заметил Гроун, но тут же встрепенулся и с надеждой спросил: – Слушай, а ты видел когда-нибудь более уродливых младенцев?

– Ха-ха, ха-ха, никогда! Никогда не видел малыша с такими... э-э-э... необычными глазами.

– С глазами? – сразу насторожился аристократ. – А что там такое с глазами?

– Что такое? – переспросил доктор. – Ваше сиятельство, вы, кажется, сказали, что с глазами? А разве вы сами их еще не видели?

– Ты меня доконал, мерзавец. Быстро говори, иначе я найду средство развязать твой язык. Итак, последний раз спрашиваю, что с глазами моего сына? Какого они цвета?

– Они... они... фиолетовые!

ФУКСИЯ

Пока хозяин замка застывшими глазами смотрел на поникшего врача, на лестнице появилось еще одно действующее лицо – девочка лет пятнадцати с черными волосами и длинными ресницами. Конечно, возраст с одиннадцати до шестнадцати лет еще не дает будущей женщине достойно показать свою красоту, так что если бы не длинные волосы, девочку можно было бы принять за долговязого подростка. Но зато у нее были удивительно правильные яркие губы и красивые глаза.

Желтый шарф бессильно мотался вокруг худенькой птичьей шейки девочки, а ярко-алое, словно рдеющие угли, платье висело на ее угловатом теле, словно на вешалке.

– А ну, постой, – остановил ее лорд Гроун, видя, что девочка собирается незаметно прошмыгнуть мимо него и лекаря.

– Да, папа, – сказала девочка, послушно останавливаясь.

– Что-то за последние две недели я тебя почти не видел... Чем ты занимаешься?

– Да так, папа, бываю то здесь, то там, – ответила она, потупив глаза. Сейчас, когда девочка стояла, ссутулясь, только человек с большой фантазией мог бы угадать в ней несколько хотя бы приблизительно женских черт. Разве что одежда...

– Ага, то здесь, то там, говоришь, – тихо спросил лорд Гроун. – Интересно, как я должен это истолковать, скажите на милость? Ты мне конкретно скажи, где ты скрываешься? Ну, Фуксия, я жду.

– Много читаю в библиотеке, в арсенальных кладовых бываю, там ведь так интересно, – еле слышно ответила Фуксия, и глаза ее неожиданно сузились. – Пап, я что-то слышала нехорошие разговоры о маме... Говорят, что у меня родился брат, и что он... Идиоты, идиоты – ненавижу их. Ну, ведь я... Ах!

– Действительно, на свет появился новый человек, твой младший брат, Фуксия, – подал голос доктор Прунскваллер. – Он как новая зеленая веточка на генеалогическом древе вашего прославленного семейства. Кстати, он как раз находится за этой вот дверью. Ха-ха, ха-ха, в самом деле, это так, ха-ха.

– Нет! – вдруг яростно закричала Фуксия, вызывающе глядя Прунскваллеру прямо в глаза. Врач испуганно потупился, а лорд Гроун, удивленный вспышкой ярости дочери, сделал шаг вперед, губы его были сурово сжаты...

– Все это вранье, – закричала Фуксия, в бешенстве притопнув ногой. – Я не верю, не верю! Дайте же мне пройти!

Впрочем, кричать девочке не было совершенно никакой необходимости, поскольку никто и не собирался ее удерживать. Проворно взбежав еще на несколько ступенек, Фуксия со всех ног бросилась по темному длинному коридору. Она бежала все дальше, и крик ее замолкал вдали:

– Как я ненавижу людей! Ненавижу! Ненавижу!

Все это молча наблюдал Флей. Он мгновенно оценил обстановку и решил, что было бы неразумно сейчас показываться на глаза герцогу. Кроме того, камердинер был изрядно обижен на герцога – как никак, он прослужил ему верой и правдой сорок лет, и теперь, в такой ответственный момент, тот мог бы не то что посоветоваться с ним, а хоть попросить слова утешения. Старику очень хотелось, чтобы лорд Гроун вспомнил о нем и испытал бы угрызения совести. Хотя если он так разгневан... Не зная, что предпринять, Флей растеряно куснул краешек ногтя. Что-то слишком долго он простоял у глазка. Повернувшись, камердинер с ужасом вспомнил о существовании молодого Стирпайка. Живо вскочив на ноги, Флей привычным движением водрузил на место картину, закрывая смотровое оконце и, схватив парнишку за плечи, потащил на середину комнаты, жарко шепча:

– Ну что, видел ее комнату, видел, свелтеровец?

Стирпайк, ошалевший от столь неожиданного проявления чувств, нашелся далеко не сразу:

– Что теперь будет?

– А ничего, у тебя же есть занятие, вот и делай свою работу...

– Как, вы снова отправляете меня к Свелтеру? О нет, только не это – он ужасен.

– Мне некогда возиться с тобой, у каждого свои дела, – отрезал камердинер мрачно.

– Не хочу к нему. А ведь он просто отвратителен.

– Кто отвратителен? – спросил Флей с подозрением.

– Он, кто же еще. Ведь лорд Гроун сказал это. И доктор тоже. Он мерзок.

– Это кого ты называешь мерзким, кухонная крыса? – вскричал камердинер, дергая парнишку за рукав.

– Как кто? – удивился Стирпайк. – Вы же сами только что слышали, что разговор шел о ребенке. Который только что появился на свет. Они же именно об этом говорили. Что ужаснее его еще не было на памяти доктора.

– Да что ты такое болтаешь? – заревел Флей. – Что ты мелешь? Кто такое сказал? Ты ничего не слышал! Тебе показалось! Ах ты, тварь, я тебе уши оборву!

Но Стирпайка совершенно не страшили брань и угрозы старика – после того, что ему приходилось терпеть на кухне, это был безобидный лепет. Вырвавшись из кухни, он был полон решимости любым способом закрепиться здесь – на любой должности, в любом качестве, только бы не возвращаться обратно на кухню... Конечно, природная сообразительность подсказала поваренку необычный выход из ситуации, и он не преминул воспользоваться нечаянным подарком судьбы:

– Господин мой, если я пойду обратно к Свелтеру, меня станут спрашивать, где я был, и тогда мне придется рассказать, где я был и что тут слышал...

– Ах ты, выползок змеиный! – закричал Флей, хотя теперь его голос звучал уже несколько тише. – А ну, иди сюда.

Не дожидаясь, пока паренек сдвинется с места, старый слуга мощным ударом толкнул его в один из проходов в коридоре, потом еще дальше, после чего, отомкнув замок на двери, впихнул Стирпайка в крохотную каморку и захлопнул дверь. Поваренок услышал, как снаружи в замке противно заскрежетал ключ.