Читать книгу "Такая невозможная жизнь"

14159

– Не бывает двух одинаковых ног… – объявила хирург. – Даже у одного человека. Даже если они выглядят идентичными. Вены всегда формируют свой узор. Как и отпечатки пальцев.

После этих слов я задумалась о математике. Все эти примеры непредсказуемости в постоянстве. Если умножить длину диаметра на число π, всегда найдешь окружность круга, хотя числа после запятой не подчиняются никакой последовательности.

3,14159 и так далее, до бесконечности, со всей – абсолютной и ошеломляющей – случайностью.

Элемент непредсказуемости есть во всех, даже самых предсказуемых событиях. И если жить так, будто непредсказуемости не существует, жизнь выбьет почву из-под твоих ног, чтобы ты принял,14159.

Я пялилась на голую стену и перевернутые вверх тормашками часы. Я почти ничего не знала про Ибицу. Разве что это именно такое место, которое мне бы никогда в голову не пришло посетить. Или которое я бы не захотела посетить.

«Блонди» запели по радио. Не «Воскресную девчонку», а «Стеклянное сердце»[8]8
  «Heart of Glass» (1978).


[Закрыть]. Непредсказуемость внутри закономерности. Как сама жизнь.

– Вы ведь в ближайшее время никуда не летите? – спросила хирург несколько минут спустя. – Потому что это опасно, с вашими-то ногами.

– Предлагаете мне лететь без них?

Она не оценила шутку.

– Нет, – сказала я, следя за тем, как медсестра медленно натягивает мне на ногу компрессионный чулок. – Нет. В ближайшее время я никуда не полечу.

Давненько такого не было, чтобы я заведомо говорила неправду.

И я почувствовала себя шкодой, насколько это возможно для вдовой учительницы математики. Ведь в эту секунду, все еще оставаясь вверх тормашками на операционном столе, я поняла, что у меня есть план.

План был прост и ни к чему не обязывал. Полететь на Ибицу, взяв обратный билет с открытой датой, взглянуть на дом, который по какой-то нелепой причине завещали мне, остаться там до тех пор, пока я не возненавижу его так сильно, что даже пустой коттедж с ворохом воспоминаний в Линкольне покажется мне милее.

Но прежде мне нужно было сделать кое-что еще. Мне нужно было посетить единственное по-настоящему важное для меня место. Кладбище.

Беседы с усопшими

По дороге на кладбище я столкнулась со своим прежним начальником, бывшим директором твоей школы, мистером Гуптой – он выходил из кофейни. Перекинувшись со мной парой фраз, он спросил меня, как я поживаю, но мне было грустно, и вместо того, чтобы признаться в этом, я призналась ему в другом.

– Ибица? – переспросил он. Поднял брови, сдержанно улыбнулся. – Никогда не думал, что вы из тех, кому подойдет это место.

– Да, – ответила я. – Я тоже не думала.

И вскоре продолжила свой путь.

Позже, сменив цветы на могилке Дэниела, я села на скамейку под тисом. Пялилась на простое серое надгробие, незамысловатый выгравированный шрифт с тенью, который складывался в слова.

ДЭНИЕЛ УИНТЕРС

Любимый сын.

15 марта 1981 – 2 апреля 1992

Я пробыла там в тот день около часа.

Сидела, как и всегда, молча. Я никогда не знала, что ему сказать. Его воображаемому присутствию. Дело не в том, что мне не нравилось говорить с мертвыми вне дома. С Карлом я постоянно разговаривала. Но с Дэниелом мне было трудно это делать по многим причинам. Прошло больше тридцати лет горя, мы жили уже в другом веке, даже тысячелетии, но мне все еще не хватало слов. Мне нечего было сказать, кроме как просить прощения. И как всегда, я успокаивала себя тем, что считала надгробия, складывала числа.

Я не хочу чрезмерно утяжелять эту историю разговорами о печальном, но мне бы хотелось объяснить тебе, какой он был замечательный. Я бы хотела, чтобы ты представил его. Он был не по годам высоким и худощавым, читал книги на ходу. Он был умным и веселым и даже в плохом настроении слегка улыбался, будто считал, что весь мир разыгрывает какую-то комедию. Он любил книжки из серии «Выбери себе приключение»[9]9
  Серия детских книг, особенно популярных в 1980–90-е гг., в которых повествование ведется от второго лица и читатель должен выбирать следующее действие, от которого зависит, как дальше развернется история.


[Закрыть], поп-музыку, сериалы для взрослых («Блюз Хилл-стрит»[10]10
  Американский полицейский телесериал, изначально выходивший с 1981 по 1987 г. на канале NBC.


[Закрыть] он пересматривал вместе с отцом, когда ему было всего девять лет, хоть я это и не одобряла). Сооружал себе тройные сэндвичи с ореховым маслом и «мармайтом». Рисовал комиксы о собаке, которая путешествовала во времени. Он не слишком-то любил школу, по крайней мере новую, потому что не любил спорт и не желал притворяться. Вообще, он был очень честным ребенком. Ему никогда не приходило в голову соврать. Так мне кажется. А еще он был мечтателем. Если бы он не поехал на велосипеде в тот дождливый день, он бы занялся чем-нибудь творческим. Может, стал бы иллюстратором. Он любил искусство, и ему оно давалось легко. В одиннадцать лет он нарисовал чудесную картинку – синюю птицу – и подарил ее мне на День матери, потому что знал, что я люблю птиц.

Он умер, еще не войдя в отрочество и тем более не повзрослев, так что трудно сказать, кем бы он стал. Есть два вида призраков, которые мучают нас, когда погибает юный человек. Призрак того, кем он был, и призраки тех, кем он мог бы стать. Его смерть проделала во мне дыру, которая больше никогда не зарастет. На протяжении многих лет каждый день давался мне с таким трудом, словно я участвовала в Олимпиаде. Я испытывала нескончаемый ужас от осознания, что жизнь посмела продолжиться без него. Мне было трудно не злиться. В основном на себя. Я не должна была отпускать его на велосипеде в дождь.

Я знаю, что ты познал скорбь, Морис, и мне так жаль, что твоя мама умерла. В первые два года после смерти Дэниела я была сама не своя. Сама не своя. Любопытная формулировка, верно? Я наблюдала за собой в третьем лице. За персонажем в жизни, который был похож на меня, но не был мною. Я так сильно тосковала по сыну, но еще я чувствовала, что мне не хватает и себя тоже. Такова скорбь. Она будто бы топит тебя в смерти. В смысле, ты еще биологически функционируешь, разумеется. Ты тут, дышишь, смотришь, говоришь, но уже не живешь по-настоящему.

– Я люблю тебя, – наконец-то прошептала я. – Я уеду ненадолго. Я буду думать о тебе каждый день. Прощай.

А потом я сделала один из тех глубоких, неуверенных вдохов, как всегда рядом с ним, сглотнула слезы, прежде чем они полились, прошла к могиле Карла неподалеку. Мне всегда казалось, что это тропинка во времени. Ты ведь понимаешь, о чем я, когда я говорю о кладбищах? Каждый ряд – новая эпоха, дальше и дальше. Надгробие Карла было из мрамора, только черного. Он специально просил, чтобы ему сделали надгробие из черного мрамора.

– Так более рок-н-ролльно, – сказал он.

В нем было столько же рок-н-ролла, сколько в сырном сэндвиче, но ему нравилась эта музыка, а больше всего он любил «Блэк Саббат»[11]11
  «Black Sabbath» (осн. 1968) – британская рок-группа, игравшая в том числе в жанре хэви-метал.


[Закрыть], так что это, пожалуй, объясняет его выбор.

КАРЛ УИНТЕРС

20 января 1952 – 5 октября 2020

Любящий отец и муж.

Я знаю, что слово «отец» далось ему с болью, но любовь была подлинной. Когда мы переехали в коттедж, он настоял, чтобы мы взяли с собой столько вещей Дэниела, сколько сможем. Его старые фигурки из «Звездных войн», игрушечные машинки, комиксы, альбомы для рисования, другие работы. Он будто стал музейным смотрителем, и я вечно чувствовала вину, оттого, что задыхалась, натыкаясь повсюду на воспоминания о сыне. Но даже когда Карл умер, я ничего не отнесла в благотворительный магазин.

– Карл, я приняла решение, – сообщила я его надгробию, стоя там на своих новеньких ногах.

Он молчал, так же как и всегда, когда я объявляла о том, что ему не нравилось. Я почти видела вживую, как он поднимает брови. Он никогда не был склонен к беседам, а его смерть не слишком-то улучшила ситуацию.

– Я лечу в Испанию. На Балеарские острова. На… Ибицу, прости господи. – Меня слегка передернуло, когда я сказала это. К тому же я подчеркнула название острова, когда говорила это вслух. Все кладбище слышало, насколько я безвкусна. – Прошу, не осуждай меня.

Карл бывал на соседнем с Ибицей острове, Майорке. Он провел три дня в Пальме много лет назад, на конференции по строительной инженерии. Очевидно, это было на взлете его карьеры. Но Майорка в моем сознании, полном предрассудков, вызывает у меня другие ассоциации по сравнению с Ибицей. Майорка – это сдержанный старший брат с уверенной улыбкой. А Ибицу я представляла шумным хулиганистым подростком, пошедшим вразнос. Ибица, как я ее представляла, шкода. В одном ряду с Лас-Вегасом, Канкуном, Рио во время карнавала и полнолунием в Таиланде – место, которое я выберу посетить в последнюю очередь, даже будь у меня деньги. Там, где проходят вечеринки для молодежи, у которой есть поводы праздновать. Или там богатые люди с ковриками для йоги. Полная противоположность мне. Я была слишком стара, мой банковский счет наводил уныние, я не танцевала десятки лет. И была глубоко убеждена, что у меня нет повода праздновать.

В общем, я была полна предрассудков. Конечно, у меня не было ни малейшего представления об Ибице. Она оставалась для меня пустым звуком. Обозначавшим шумное веселье. А я давно решила в своем мазохистском самонаказании, что любое веселье – последнее, чему я должна предаваться. Или последнее, чего я заслуживаю.

– Вряд ли я буду посещать ночные клубы… – заверила я могилу Карла.

Затем я почистила его вазу, положила в нее новую губку, прежде чем вставить в горлышко стебли хризантем. Я всегда так делала, но сегодня приложила больше усилий. Не хотела, чтобы цветы сдуло. Мне нужно было, чтобы они остались надолго.

– Итак, я не знаю, как долго меня не будет, прежде чем мы снова увидимся. Но я не продаю коттедж, ничего такого. Нет никакого продуманного плана. Я просто посмотрю, как пойдет. Сменю обстановку.

Слезинка скатилась, солнце появилась из-за облака, я ощутила его тепло. Смахнула слезу и улыбнулась какой-то женщине, тоже вдове, тщательно вытиравшей новое мраморное надгробие. Я уткнулась взглядом в траву, внезапно такую блестящую и яркую. Когда скорбишь по кому-то, видишь его послания повсюду. Даже в солнечном луче на травинке. Весь мир передает его ответы.

А затем я сказала ему то, что говорится так легко, когда уже слишком поздно.

– Я люблю тебя, милый. Увидимся позже. – А потом добавила, даже не подумав: – Прости меня за то, что я сделала.

Высокая скала

На самолете до Ибицы передо мной сидела молодежь, оживленно обсуждавшая ночные клубы. Новый, едва знакомый язык. Какой-то шифр.

– Итак… «Ушуайя» завтра, в понедельник «Ди-Си-десять» с «Цирколоко», «Амнезия» в среду, «Ушуайя», потом «Хай» в пятницу, «Паша» в субботу…

Мне пришло в голову, что я никогда не была молодой. Даже в двадцать один год я находила такое расписание – танцевать ночи напролет и спать на днем на шезлонгах под солнцем – утомительным.

Но это были милые молодые люди. Одетые во все цвета радуги, жизнерадостные, как лабрадоры. Они пытались сообразить, сколько им нужно денег на билеты, я посчитала и подсказала им, и они все разом выдохнули и пересмотрели свои планы. Бурно благодарили. Учитель всюду видит детей. Представляет, как бы они вели себя на уроке. Особенно те, что только покинули школьную скамью.

В самолете летели самые разные люди.

Непосредственно слева от меня сидел симпатичный испанец, длинноволосый, в шлепанцах, с татуировкой в виде пера на предплечье, спокойный, как буддистский монах, терпеливо пытающийся читать. Справа полноватая женщина средних лет, сильно надушенная, с поднятым воротничком, обращалась через проход к женщине по имени Валери с ледяным взглядом, сравнивала цены на недвижимость на Балеарских островах:

– На Ибице сейчас бешеные цены. Бешеные. Она снова вдруг стала шиком. Престиж и богема! Я бы выбрала какие-то другие острова. Менорку, а не Майорку для инвестиций. Так говорит Хэмиш. Рынок как раз для покупок. Знаю человека, который переоборудовал там усадьбу и учетверил ее стоимость! Учетверил!

Три женщины за тридцать, сидевшие впереди, собирались провести неделю в агроусадьбе на ретрите по йоге, но пытались выкроить время, чтобы посетить рынок хиппи и увидеть закат на пляже, чье название я забыла, едва услышав. Одна сказала, что намерена не писать посты в «Инстаграм»[12]12
  Instagram принадлежит компании Meta, признанной в РФ экстремистской организацией, деятельность ее сервисов на территории РФ запрещена.


[Закрыть] и не заглядывать в «ТикТок» всю неделю.

Мальчик-подросток очень ласково объяснял маме про тиктокеров, ютуберов, рэпера по имени «Твенти Ван Севедж» и прочие символы нового мира, которые я на тот момент даже не надеялась понять. У него были такие теплые отношения с мамой. Я пыталась не думать о Дэниеле и просто радоваться за них. Мать была очень молода. Они сидели через проход от меня, и я видела их отчетливо. У матери были коротко стриженные черные волосы и футболка с надписью «Тейлор Свифт: Тур эпохи». Слово «эпоха» проникло в мой разум и отказывалось покидать его. Я думала о том, как войти в новую эпоху. Не просто перешагнув ряды надгробий на кладбище, но при жизни. Нужно подвести черту под тем, что ты делал до этого. В геологии это часто происходит после вымирания, верно же? Мезозойская эра закончилась массовым вымиранием динозавров из-за метеорита. Я гадала, начала ли я новую эпоху или же взяла с собой слишком многое. Это ведь и есть жизненное испытание? Двигаться вперед, не отрицая пройденное. Знать, за что стоит держаться, а что – отпустить, не разрушая себя. Стараться не быть метеоритом и динозавром одновременно.

А еще в переднем ряду рядом с туалетами сидела пара моего возраста, двое вежливо переговаривались, внимательно изучая книгу «Тайные тропы: Ибица и Форментера». Они обсуждали друг с другом то, что слышали об острове в передаче «Начни неделю» по Радио 4. Я загрустила. О, у них еще есть с кем разделить прогулки! Они выглядели такими уютными. Мне вспомнился документальный фильм о природе, в котором со светлой грустью рассказывалось о речных бобрах: чтобы запасти достаточно древесной коры, они находили себе пару на всю жизнь. И если один погибал до срока, другой был обречен.

В тот момент мне хотелось сжать руку Карла.

Ноги не вызывали проблем. Они не болели, разве что щиколотки чуть распухли, но к этому я уже привыкла. Я делала упражнения для икр, слегка шевелила ногами – танцевала медленный невидимый степ, чтобы кровь лучше циркулировала в венах. Мои бедра начинали затекать. Я старалась не думать об этом. Боль в суставах подобна скорби. Чем больше о ней думаешь, тем больше болит, но и не думать не можешь, потому что чертовски больно. Замкнутый круг.

Я ощутила, что похожа на памятник в своей молчаливой неподвижности: вот я сижу тут, посреди всей этой шумной жизни. Взглянула на кольца на левой руке. Обручальное кольцо и рубиновое помолвочное. Вспомнила, как Карл сделал мне предложение во второй раз, в библиотеке, где мы укрывались от дождя.

Я отказала ему в первый раз, за шесть лет до этого, в индийском ресторане в Халле, потому что мы были еще слишком молоды и кто-то должен был проявить здравый смысл.

Когда капитан самолета сообщил нам, на какой высоте мы летим, я изо всех сил сосредоточилась на красном камне, на воспоминаниях, которые скрывались в нем. А затем отвлеклась, прежде чем удариться в сентиментальность.

Кстати о воспоминаниях: по салону туда-сюда носили младенца. Мать целовала его в маковку, качала на руках. Когда-то мне было больно наблюдать такое. Тогда мне хотелось бросить преподавание просто потому, что приходится иметь дело с детьми – живыми, ездящими в школу на велосипедах, и их не сбивают фургоны! Я улыбнулась малышу, постаралась вложить в улыбку подлинное чувство. Но ребенок расплакался.

– Простите, – одними губами прошептала я его матери.

Она слегка насмешливо кивнула и усмехнулась мне.

Стюард торопливо прошел мимо, катя перед собой тележку с напитками, и я взяла у него джин с тоником, что было не вполне в моем духе и, возможно, не рекомендовалось с учетом недавней операции. Но я и так не слишком-то следовала рекомендациям врача.

Я должна была вставать, чтобы поддерживать циркуляцию крови в ногах, но слишком стеснялась, так что продолжала сидеть большую часть полета, делая упражнения тайком.

Потом мы попали в зону турбулентности. Клубным тусовщикам она понравилась.

Младенец снова заплакал.

Мы начали снижаться.

В иллюминатор я увидела скалистый берег, неровные зеленые холмы. Ленты золотых пляжей. Природный ландшафт тут и там был утыкан белыми домиками, кое-где виднелись скопления невысоких гостиниц и многоквартирных домов. Я заметила прибрежный островок в Средиземноморье. Головокружительно высокую необитаемую скалу – как я вскоре узнаю, ее называют Эс-Ведра. Даже тогда, еще сидя в самолете, до начала всех событий, я ощутила при виде нее ужас и изумление. Прислушайся я к этому чувству, я бы, возможно, так и не покинула бы аэропорт, а первым же рейсом махнула бы домой. Но тогда мои чувства были притуплены, и я понятия не имела, что меня ждет.

Наконец мы приземлились.

Когда все встали и принялись оживленно собирать ручную кладь с верхних полок, чтобы разъехаться по запланированным маршрутам, я какое-то время сидела тихо. Несколько раз медленно и глубоко вздохнула, просто оставалась на месте. Будто бы часть меня все еще находилась в облаках и мне нужно было дождаться, когда она спустится на землю.

Когда переносишь число с одной стороны уравнения в другую, это называется транспозицией. Я ощутила себя таким числом. Будто бы я не просто совершила короткий перелет в другую часть Европы, а меня транспонировали. Я пересекла невидимую границу, и теперь мне присвоят другой знак. Я обрету новую величину. Произойдет преобразование элементов уравнения. У меня возникло смутное, хоть и не новое для меня чувство, что я нарушила порядок вещей.

Аэропорт оказался роскошным. Стильным, светлым, блестел чистотой. И уже у выхода, возле ряда киосков, предлагавших в аренду автомобили, я обратила внимание на двух прощавшихся женщин. Обеим, подумалось мне, было под тридцать. Одна стояла спиной ко мне, блондинка. А другая была в очках, с непослушными пышными волосами, в джинсовых шортах и футболке. Я обратила внимание на футболку из-за изображенного на ней Эйнштейна. Того портрета, где ученый показывает язык. Женщина выглядела печальной. Они явно очень любили друг друга, но блондинка улетала куда-то. И я тихонько прошла мимо.

Темноволосая женщина увидела, что я смотрю на нее. Она улыбнулась – скорее инстинктивно, чем оскорбленная моим любопытством. По-доброму. От этого мне стало чуть легче в толчее аэропорта. Но я понятия не имела, что вскоре познакомлюсь с этой молодой женщиной, что мы даже подружимся. И я часто вспоминаю, как увидела ее сразу после приземления. Как это было странно. Краешек последовательности, которую даже теперь я улавливаю лишь едва.

Я вышла на улицу, и воздух обдал меня жаром, словно из печки.

Я огляделась, пытаясь сориентироваться. На здании большими красивыми буквами было написано: Eivissa[13]13
  Ибица (каталан.).


[Закрыть]. На каталанском. Ибица – испанский остров, и жители говорят по-испански, но каталанский считается вторым государственным языком.

Eivissa. Хорошее слово. Похоже на «обещание». Мне еще предстояло выяснить, что именно оно обещало.

Я поняла, насколько я обезумела. Что я вообще творю? Я не знала на острове ни души. Я не была за границей много лет. Не говорила по-испански, знание языка ограничивалось «muchas gracias», «por favor» и «patatas bravas»[14]14
  «Большое спасибо», «пожалуйста», «острый картофель» (исп.).


[Закрыть]. И все же – вот она я. Без сомнения, здесь. Без сомнения, транспонирована.

За границей. Одна. И уже слегка напугана.

Начинается на «А»

У меня был с собой клетчатый чемоданчик, а еще адрес и конверт с ключом. Вот и все. Ничего больше. Мир сжался.

– В какую гостиницу? – спросил меня улыбчивый таксист, положив мой чемодан в багажник сверкающе белой машины, за которой выстроился ряд точно таких же.

Его крем после бритья пах лесной поляной, водитель был аккуратно подстрижен. С небольшой бородкой. В солнечных очках. Просто спортсмен из «Формулы 1», а не таксист. Сильный. Мог бы побороть быка голыми руками. Он поднял очки на лоб и взглянул мне в глаза. Английский с сильным акцентом, но вполне приличный. Я совершенно не умею судить о людях по выражению лиц, но у него было честное лицо и улыбка пай-мальчика. Мне он понравился. Но я все равно чувствовала себя не в своей тарелке. Жуткая жара, вывески на испанском и каталанском, необычайно голубое небо, новые автомобильные знаки, элегантное современное здание аэропорта песочного цвета. Я все пялилась на головокружительные пальмы, как ребенок на высоченных незнакомцев. Потерявшийся. Запутавшийся. Я понятия не имела, что делаю. Самым дальним местом, куда я путешествовала за последние четыре года, был супермаркет «Теско» на Кэнвик-роуд, так что, оказавшись в очереди за такси посреди толп туристов и багажа на колесиках, рядом с гигантскими пальмами, я ощутила себя первопроходцем. Дон-Кихотом в наряде от «Маркс и Спенсер».

– Здравствуйте. Hola. Нет. Мне не в гостиницу. Мне нужен дом… casa… casa… casa…[15]15
  Привет… дом… (исп.).


[Закрыть]

У меня была ужасная английская привычка: мне казалось, что единственный способ преодолеть языковой барьер – почаще повторять одно и то же. Я передала ему адрес. Таксист посмотрел на него так, словно написано неразборчиво. Или будто адрес его немного встревожил. Я назвала дорогу, хоть он и мог ее прочесть:

– Carretera Santa Eulalia[16]16
  Шоссе Санта-Эулалия (исп.).


[Закрыть].

Я явно произнесла с ошибкой, но он был вежлив. По крайней мере, сделал вид, будто совершенно этого не заметил.

Просто продолжал смотреть на адрес. Написанный от руки. И на лице его застыло выражение озабоченности.

– У меня ужасный почерк, – сказала я сконфуженно.

Но дело было не в этом.

– Я знаю этот дом… – произнес он тихо, уже без тени улыбки. – Я бывал там раньше.

– О. Неужели?

Он кивнул, взглянул на стоящего позади таксиста. Водитель постарше, лысый, опирался на свой автомобиль и курил, с нетерпением поглядывая на нас. Так что мы сели в машину.

– Все нормально? – спросила я.

Он немного помолчал. Затем отъехал от тротуара и будто бы переключился.

– Sí. Думаю, да. Тот дом… он стоит слегка поодаль от картинга, верно?

– Вообще-то, не знаю. Я тут новенькая.

– Навещаете родных?

«Родных». Какое милое и какое щемящее слово.

– Нет. Нет. Я никого не навещаю. Я собираюсь пожить в том доме. Я знала его хозяйку.

Казалось, ему есть что сказать на этот счет. Но он решил не комментировать.

Мы ехали мимо пальм, придорожных ресторанчиков, выцветших на солнце билбордов с рекламой ночных клубов, и тут нам перешел дорогу беззаботный петушок. Два старика, посмеиваясь, играли в шахматы на жаре под окнами простенького бара с древним помятым вендинговым аппаратом, рекламировавшим лимонную фанту. Мы миновали пару модных садовых центров с зарослями крупных кактусов и оливковых деревьев в кадках, стоящих во дворах на слепящем солнце.

Водитель приоткрыл свое окно. Я уловила запах можжевельника, сосны, цитруса. Сладкий аромат Средиземноморья.

Остров оказался зеленее, чем я ожидала. Не знаю почему, но я представляла его скорее засушливым, чем с пышной растительностью, и тут определенно было жарко и сухо, дома слепили белизной на ярком солнце, но чем дальше мы уезжали от аэропорта, чем гуще становился сосновый бор на холмах. Вдали от дороги прямо среди деревьев стояли великолепные виллы. Одна находилась поближе к нам. Ярко-розовые и пурпурные соцветия бугенвиллеи усыпали стены, горделиво хвастаясь своей красотой. Я заметила извилистый ствол рожкового дерева.

– Я знаю этот дом… – повторил водитель. Но на этот раз, похоже, ему удалось поближе подобраться к тому, что он хотел мне сообщить. – Он стоит особняком у дороги. Туда приезжали люди. Часто там бывали.

– Люди?

– Да. Люди.

– Так. И что за люди?

– Разные. Один бородач, на нем не было ничего, кроме плавок. Старый уже. Он был ныряльщиком. Ну, таким… с аквалангом.

– Он знал ее?

– Думаю, да. Я дважды его туда возил. В последний раз с ним была женщина. Гораздо моложе него.

– Это были ее друзья?

– Не знаю. Должно быть, у нее было много друзей. К ней ездили целыми семьями. И еще туристы. Британцы, немцы, испанцы. Богач… хорошо одетый… я забрал его у ресторана возле отеля «Хард-рок». Он там ел. Он рассказал мне про ресторан. Самый дорогой в мире. Вы это знали? Самый дорогой ресторан в мире расположен прямо здесь, на Ибице. Не в Париже. Не в Нью-Йорке. Не в Дубае. А здесь.

Водитель говорил это со странной смесью гордости и горечи.

– Он владеет гостиницами… забыл, как его зовут… имя начинается на «А»… А последней была женщина в слезах.

– В слезах?

– Я спросил ее, все ли у нее нормально, и она ответила, что скоро узнает, после визита. Но это еще не самое странное.

– Что же тогда?

– Однажды я увидел кое-что… но это безумие.

– Безумие?

Он кивнул в зеркало заднего вида:

– Да. Свет. Яркий свет. Он шел из дома. Из окон… я проезжал мимо… Это… как сказать? Из-за него было трудно видеть. Я чуть с дороги не съехал.

Я собиралась ответить, но тут включилась его рация, кто-то сказал ему что-то по-испански, и он ответил, а я не поняла ни слова.

Это определенно был не необитаемый и не заброшенный остров, но мне здесь уже очень нравилось, несмотря на мои предрассудки. Что-то витало в воздухе. Я гадала, каким окажется дом Кристины. Теперь он мой, конечно, хотя и трудно почувствовать, что владеешь чем-то, чего никогда не видел. И чего, как тебе кажется, ты не заслуживаешь. Будто выиграл приз по ошибке.

Но я что-то чувствовала. Что-то неуловимо приятное. Это было необычно. Смутное чувство, которое я испытывала, когда путешествовала в молодости. Нелепое ощущение, но я расскажу о нем на случай, если тебе оно тоже знакомо. Ощущение, будто во всем мире что-то происходит. Оно удваивает, нет, утраивает, нет, даже учетверяет момент настоящего. Я имею в виду, что путешествие расширяет опыт. Пробивает его до четвертого измерения. Ошеломительно осознавать, как много «сейчас» происходят одновременно. Сколько таксистов на каждом континенте говорят сейчас по радио. Как много людей рождается – в этот самый момент. Сколько людей едят сэндвичи. Или пишут стихи. Или держат за руку любимого человека. Или смотрят в окно. Или беседуют с умершими.

– Вы упомянули свет… – проговорила я.

Мой голос был слаб, говорила я отстраненно, потому что в этот самый момент мы проезжали мимо магазина «Sal de Ibiza»[17]17
  «Соль Ибицы» (исп.).


[Закрыть], одиноко стоявшего у дороги. Домик выкрашен в радостный оттенок бирюзового. Но потом что-то нарушило мое спокойствие. Я почувствовала настороженность – как зверек, который понимает, что может быть съеден. Красный велосипед лежал на пыльной земле. Главная проблема мира – в нем продолжают существовать красные велосипеды. И я поступила как всегда, когда встречала что-то, что напоминало мне о Дэниеле: обратилась к математике. На дорожном знаке было написано: Santa Eulalia, 3, Sant Joan, 21, Portinatx, 25[18]18
  Санта-Эулалия, 3 км, Сан-Хуан, 21 км, Портинач, 25 км.


[Закрыть]. И я начала считать проценты: 25 процентов от 3 равно 0,75, 3 процента от 21 равно 0,63, 21 процент от 25 равно 5,25. Какие-то люди предпочитают глубоко дышать. Те три женщины в самолете занимались йогой. А я – математикой. Это помогало отвлечься. Помогало забыть – на мгновение – что существовали величины, которые невозможно разделить на части или уменьшить.