Читать книгу "Нервные окончания"

Послушай, нам надо поговорить…

«Если не спишь, позвони». – Эсэмэс.

Привет. Я так и думала, что ты тоже не можешь заснуть, чувствовала, потому и написала. Я вот чего спросить хотела: скажи мне, милый, ты счастлив? Нет, я понимаю, что вопрос для четырёх утра довольно странный. Но с другой стороны, час тигра, самый тёмный перед рассветом, – когда, если не сейчас? Давай, капелька правды ещё никого не убила. Я знаю, что всё хорошо, у меня тоже всё хорошо, но несчастье и не счастье – это разные вещи, правда? Ничего плохого, но счастья нет. Вот я и спрашиваю – ты счастлив?

Вот и я, вот и я… не счастлива. А помнишь, когда мы были вместе, у нас же было… как-то мы умели это делать – быть счастливыми. Черт, как же мы друг друга понимали, как никто. И мир был, как мокрая акварель, и какое было солнце…

Да, и фиолетовые молнии! Ты запомнил, как я тогда говорила, душа моя, запомнил?!

Послушай, нам надо поговорить. Не так, как сейчас. У меня потрясающая идея – давай поедем за город. Мне тут знакомые дали ключи от дачи, поехали на денёк, а? Полчаса по Ярославке, потом минут десять пешком. Я так устала, ужас, отдохнуть надо, а одна боюсь. Хочу посмотреть на осень. Поедем?

Господи, я так люблю, как ты говоришь «да» – так спокойно и решительно, будто черту какую переступаешь и на край света готов. И главное, это твоё «да» ничего не значит – я знаю, сама такая…

А ещё, ты знаешь, мне тут случайно подарили пару таблеток экстази, будешь? Я возьму с собой, релакс так релакс.

Смотри, сейчас уже пятый час, если не ложиться, то можно выйти в шесть и в семь встретиться где-нибудь на ВДНХ, оттуда автобусы ходят. Давай у билетных касс. Оденься потеплее, завтра обещали сухо, но прохладно… Сегодня уже, точнее.

Только не засыпай, ладно?

(«Случайно подарили» – да, как же… Сколько я за ними охотилась, с ума можно сойти. Все кругом говорят, что наркотики на каждом углу, а как до дела доходит, ни у кого ничего нет. Кому ни позвонишь, отвечают: «Ты чё, спятила?» – и бросают трубку. Пришлось ехать к Сашечке, у него есть концы. Он посмотрел как на сумасшедшую, но дилерше позвонил. Разговор был примерно такой: «Привет, Наташа, как дела? Мне имеет смысл подъезжать сегодня? Всё как обычно? Ладно, в восемь на “Соколе”». Вот уж никогда бы не подумала, что эта полноватая невзрачная женщина – наркодилер. Я ждала какого-нибудь живописного «хай, нигга» или хотя бы бледного торчка с бегающими глазками, но покупать наркотики у тётки со стёртым лицом? Шерстяными носками она должна торговать по всем законам жанра. Но мне было НАДО. Полгода не трахались, месяц не виделись, – вряд ли вот так, на ровном месте, мы сможем раскрыться. А тут всего двадцать баксов за штучку, и что на уме, то и на языке…

А чего мне стоило чёртовы ключи от дома выпросить у Анечки – отдельная тема, но это тоже необходимо.

Потому что нам действительно надо поговорить.

Только бы он не заснул.)

Солнышко, ты всё-таки пришёл! Автобус через десять минут, я уже купила билеты, пошли. Да, докуривай.

Ну вот, ну вот. Я посплю у тебя на плече, ладно? Ты меня разбуди минут за пять. Как хорошо, что ты такой высокий. У меня в последнее время мужики какие-то среднего размера, чтобы угнездиться, шею выворачиваю, как рождественская гусыня, а к тебе можно вот так приклонить голову, и всё.

(Лучше я сделаю вид, что сплю. Я не могу сейчас говорить, не могу смотреть на его лицо. Бледный какой, не спамши, а красивый, собака… Лучше закрою глаза и буду дышать его запахом. Совсем всё то же, чуть влажная шерсть, табак и его собственный безумный этот запах… Господи, как же я жила-то без него?! И как я ещё буду без него жить?!

Так, а вот этого не надо. Не реви, не позорься.

Счастье моё. Счастье моё. Счастье моё. Счастье моё. Счастье моё. Счастье моё. Счастье.)

Подъезжаем? Я уже забыла, как это – просыпаться от твоего поцелуя. Забавно. Ну, пошли.

Вот, здесь пешком недолго. Расскажи мне пока, как ты живёшь.

Отлично, я рада. Ты действительно хороший художник, тебя не могли не взять. А как Манюня?

Ой, молодец какая!

У меня тоже всё отлично. Да, я сейчас страшно занята, учусь, пишу, все дела.

Ну, конечно, есть. У меня всегда кто-то есть, ты же знаешь. На мой век дураков хватит, прошу прощения, хороших людей. Меня же любят хорошие мальчики, это я, дура, люблю плохих. Ладно, потом. Мы пришли уже. Смотри, дорожка камнями вымощена, как положено. Вот ключ, откроешь?

(Какое всё легкое, серое, поскрипывающее. Диван в светлом чехле, пара курток валяется, сыро, прохладно – то, что надо. Трахаться неуютно, а поговорить в самый раз. Интересно, здесь мыши есть?)

Интересно, здесь мыши есть? Надо было котейку прихватить, он бы порезвился.

Да, он в полном порядке. Хочешь водички? Здесь чудесно, правда? Небо, смотри, какое серое, туман ещё не весь ушёл, а листья в саду пару недель никто не убирал, когда солнце появится, они подсохнут, и можно будет валяться. Дым – это с соседнего участка тянет. Пошли посмотрим, тут ручей за домом.

Здорово, да? А ты совершенно точно должен вечером вернуться? Да? Ну и ладно, у меня тоже столько дел…

Здесь хорошо бы пожить, спокойно и безлюдно, как на том свете. Я уверена, что там всё примерно так же, только тумана больше.

Кстати, о смерти. Съедим по таблеточке?

Вот тут, на крыльце. Давай эту куртку под попу подложим. Ну, за тебя! На, запей.

(Мы молчим. Мы молчим. Пустое, неловкое поначалу молчание наполняется несказа́нными словами, наполняется, переполняется, вытекает через край, выступает сквозь кожу, сначала ознобом, а после – по`том, и снова ознобом, и внутри меня голос, прекрасный голос моей любви, низко, без слов запевает…)

Зайдём в дом. Закрой дверь.

(Сквозь сухие губы я выталкиваю пустые слова, а настоящие зреют пока в моем теле, в груди, в горле, раскрывают лепестки, поют.)

Скажи мне. Скажи.

(Скажи мне, любовь моя, как тебе без меня. Скажи мне, жизнь моя, как тебе без меня. Скажи мне, моя смерть. Счастье моё. Счастье моё. Счастье моё. Счастье моё. Счастье моё. Счастье моё. Счастье.)

Обними меня.

(Вот оно, тело, без которого нет мне покоя. Каждую ночь я засыпаю на твоей руке – представляю её, твою руку, и засыпаю, прижавшись щекой. Эту трещину на пальце, поверишь ли, я целовала позавчера перед сном. А вчера – нет, вчера я так и не смогла заснуть, потому что ты звал меня, я же слышала, как ты звал.)

Мне одиноко без тебя.

(Давай ляжем на пол, на эти голые доски, у нас никогда не будет с тобой ничего больше, кроме пыльного дерева под нами, кроме чужой куртки, укрывающей нас, одной на двоих. Давай прижмёмся крепко, грудью к груди, животом к животу, чтобы между нами не было промежутка, станем на время одной душой.)

Никого нет.

(Никого, кроме нас, нет, кого ты там себе придумал, какую другую любовь, если я уже вся в тебе, в твоих костях, в твоей плоти, и если я сейчас порежу руку, из меня потечёт твоя кровь, остальное тебе показалось, душа моя, моя любовь.)

Мне было плохо.

(Я хочу войти в тёмное озеро, окунуться, опустить лицо в ледяную воду, чтобы она смыла с меня отвращение и страх, чтобы я стала юной.)

Мы не умрём.

(Мы не умрём, мёртвые не умирают, мы умерли полгода назад, когда я ушла, нам теперь ничего не страшно, мы теперь две тени, слившиеся в одну. Что нам делать среди живых плотных людей, которые хотят нас разделить, выпарить твоё дыхание из меня, выгнать мою душу из тебя.)

Не уходи.

(Не уходи. Не уходи. Не уходи. Никогда не уходи от меня.)

Хочешь воды?

(Выпей, любовь моя, прохладной воды из моих рук, губы мои потрескались, язык пересох, поэтому выпей, любовь моя, чтобы я могла утолить жажду.)

Мы теперь никогда не расстанемся.

(Мы теперь никогда не расстанемся.)

Мышка пришла.

(Мышка пришла.)

Смотрит.

Поедем теперь домой, похолодало. Вставай.

Давай я закрою.

Она запирает дверь и спускается по ступенькам.

Если бы рядом оказался наблюдатель, он бы увидел, что на сером крыльце остались две розовые таблетки.

Он бы увидел, что она идёт по краю садовой дорожки, иногда соступая на влажную землю.

Он бы увидел, что иногда она поворачивает голову влево, поднимает глаза и что-то говорит пустому пространству рядом с собой. И улыбается.

История про невезучего космонавта

Они жили в квартире напротив, она толстая и черноволосая, а он очень высокий. Конечно, когда мы познакомились, во мне было примерно сто десять сантиметров, но он объективно высокий, выше папы. Имена у них чудные – Арнольд и Соня, мама сказала, это оттого, что они евреи. Бедняги. Считалось, что любым не совсем русским немного не повезло, и мы должны относиться к ним бережно. Мы и относились.

Арнольд, сколько помню, разгуливал по дому в красных спортивных штанах, а Соня – в ситцевом расходящемся халатике. Детей у них не было, не получилось.

Они зачем-то хотели с нами дружить, всё время зазывали в гости. Мама чаще всего отказывалась, но иногда надевала синее шерстяное платье с отрезной талией и рукавами реглан, закалывала повыше волосы и брызгалась лаком «Прелесть», потом брала безропотного папу, – он для такого случая снова влезал в костюмные брюки, в которых пришёл с работы, – и они уходили. Меня с собой не водили, ребёнку не место за столом со взрослыми, да и я не любила посторонних не меньше, чем мама.

Но однажды, в один из таких вечеров, я всё-таки к ним заглянула. Я уже знала, что люди они хорошие, но неудачливые какие-то: Соня много часов проводила на кухне, готовя всякие трудоёмкие бессмысленности вроде крыжовенного варенья с лесными орехами (в каждой ягодке – ядрышко), Арнольд работал космонавтом-дублёром, тренировался на специальных тренажёрах, но его не взяли в полёт то ли по здоровью, то ли из-за национальности. Я понимала, что это настоящая трагедия: меня всего раз в жизни не взяли в гимнастику, потому что слабенькая, и мне туда ужасно не хотелось, но ощущение собственной непригодности оказалось крайне неприятным. А уж если кого-то не берут в космонавты, вообще крах.

К тому же евреи. Нет, я не сомневалась, что все национальности равны, все пятнадцать сестёр увиты одинаковыми лентами и колосками, но быть нерусским значило не иметь подлинного права на то, чем я, например, владела от рождения: на сине-зелёную тайгу, на быстрые опасные реки с порогами и водоворотами, на высокое светло-сизое небо и самолёты. Большая удача, что о причудливых добавках в моей собственной крови мама мне тогда ничего не рассказывала.

(Тут следует пояснить: понятия не имею, откуда у меня в пятилетнем возрасте взялся великодержавный шовинизм и почему я присвоила тайгу, которой никогда не видела. Могу сказать, что теперь это прошло, а лично у меня остались только сорок соток земли под Рязанью.)

Итак, вернёмся: на тот момент я имела много самолётов и даже ракеты, а этого мужчину с серебристым ёжиком в ракету не пустили. Горе.

И от сочувствия я зашла в их дом. Там было сумрачно, потому что хозяева собирались показывать моим родителям слайды. Но я разглядела, что настоящих полированных шкафов они купить не сумели, а вместо них расставили по стенам сомнительные стеллажи из светлых досок, похожие на библиотечные. Только хранились там не ценные макулатурные книги, а бинокль, рог для вина и две пупырчатые морские звезды – то, что я успела увидеть. Потом пошли слайды.

Арнольд служил на Кубе, он перещёлкивал картинки с истошно-ярким морем, с пальмами и некрасивыми толстухами, а Соня комментировала:

– Табачная фабрика, там женщины скручивают сигары на ляжках. Работать они не любят, поэтому им всё время заводят музыку, чтобы не разбегались. А это космический лагерь в тайге. – На картинке Арнольд с каким-то широколицым и подозрительно знакомым дядькой сидел за столом и черпал деревянной ложкой что-то чёрное из миски. – Они с Гречко икру едят.

Тут я не выдержала бремени сочувствия и поспешила уйти: бедняга, такая гадость – икру с гречкой. В нашей тайге! А его не взяли! А у Сони усики!

В общем, всё это нанесло мне травму, и больше я к ним не заходила. А потом они переехали, и в их квартиру вселилась нормальная семья – отец был проводником в поезде, жили хорошо.

Правда, когда я стала чуть старше, мама обмолвилась, что проводникова жена имела любовника, который приезжал, пока муж был в рейсе. А их дочь, когда повзрослела, начала жить с женатым. Но потом перестала и вышла нормально замуж. Ничего особенного, обычная бытовуха.

А вот что Арнольд в космос не слетал, это да, трагедия.

Берегите себя, Серёжа

Каталась на электричке, дивилась людям, одетым одинаково: то есть по сравнению с контингентом пригородного поезда, даже в метро разнообразие видов, а уж на Тверской и вовсе карнавал. Интересно, кто их научает, и где они покупают эти вещи?

Выбрала место у самой двери, там, где всегда пристраиваются пассажиры последнего разбора – подростки, цыгане, дачники с огромными грязными сумками, коробейники и просто бухая шпана. Забавно, что даже в тоскливых подмосковных «собаках» есть иерархия, причём стихийная. Точно как женщины из чистой публики откуда-то знают, что им положено надевать специальный пуховик и вязаный берет, так и эти интуитивно жмутся к выходу, к своим.

А я, значит, мало того что не на машине и не на автобусе и одета не по уставу, так и уселась ещё в самый бомжатник. Почти всю дорогу писала письма, к концу поездки подняла глаза от телефона и увидела какой чувак садится напротив. В шапочке, куртке и берцах, в нарядных мастях, чуть за тридцать, но это такие пропитые и битые тридцать, что иные и под полтинник краше. Чистый, слишком чистый для своих физических кондиций – так у нас за казённый счёт отмывают.

Быстренько отвернулась, но отметила боковым зрением его пластику и подумала – ыыыы. Ну до чего тоскливо и тревожно от всей этой инакости – от уголовников, психов, алкашей и припадочных. Пусть они будут где-нибудь там, где нет меня, я охотно верю, что они тоже люди и потенциальные венички ерофеевы – но подальше, подальше. Только ведь сама угнездилась с краю, чего уж теперь.

А с этим понятно всё: маленький, резкий, как понос, злющий. Задвинул сумку под сиденье, скрестил ноги и вытянул по диагонали – вроде вальяжно, но живот при этом прикрыл руками и ссутулился. И движения в два раза быстрее, чем нужно. Передумал, поставил сумку рядом, открыл, пощупал пиво, закрыл, выдохнул и осмотрелся. Та-а-ак, а вот и я.

Но вдруг стукнула дверь, и взвыл книгоноша:

– Уважаемые пассажиры, позвольте предложить вам… сборник православных молитв и перечень праздников… дорого это или дёшево – решать вам, но в магазине такая книга стоит…

Тут чувачок встрепенулся и окликнул его. Тот наклонился, бедняга, – совсем поля не сечёт, странно даже.

– Что же ты святыней торгуешь? Что же ты, сука, святое продаёшь… – И дальше поток неинтересной густой брани, от которой книгоношу смело, а я загрустила – не-люб-лю.

Пять минут, и моя очередь:

– Девушка. Девушка.

Ой господи, как же не люблю. А надо.

Надо открыть глаза и посмотреть прямо. Голубенькие, ага, ну хорошо, это легче. Легче, когда светлее моих.

Поднять подбородок, показывая, что услышала. Только одно движение, и ресницами ещё. Это всё очень важно – перевести его в свою тональность. Должен понять, что говорить следует тихо, смотреть внимательно, потому что реакция будет, но неотчётливая, придётся напрягаться, чтобы разобрать. А кто напрягается, тот и слабее.

– Как вас зовут, девушка?

– Марта. А вас? – Я не прячусь от тебя, чувак.

– Надо же, Марта. Сергей.

Это я пишу так коротко, а на самом деле он тянул каждую фразу, доставал её откуда-то из редко посещаемого чулана, мысленно очищая от мата и примеривая на язык.

– Вы красивая. Вы очень красивая.

Киваю, кто ж поспорит.

– Вы… Не знаю, как предложить. Хотите водки?

– Нет, спасибо. Еду к родителям, не нужно, чтобы пахло.

Это он понимает.

– А я, с вашего позволения… – Сворачивает голову «русской», отпивает – как пианист, да, потом полирует пивом из тёмного двухлитрового батла.

Я тем временем отвела глаза, и ему снова нужно как-то начинать разговор. Это нелегко, и он берёт тайм-аут.

– Извините, я оставлю вас, стрельну покурить.

Потом возвращается, и как раз приходит новый книгоноша, и опять со «святым», но чувак на этот раз терпит.

Мука мне наблюдать, как он шевелит губами, прежде чем выговорить забытые конструкции из прошлой жизни, вытащить на свет формулы вежливости, запрятывая поглубже матерный артикль и вообще всю свою злость, которая выплёскивается при каждом соприкосновении с реальностью.

Но в этот раз реальность смотрит на него ясными глазами и не то, чтобы улыбается, но как-то подразумевает улыбку, поэтому не грех постараться.

– Еду к тётке, Наталья её зовут.

Ага, подъезжаем к моей станции, ему дальше. Ладно, чувак, давай я с тобой поиграю.

– Приехала. Вы, Сергей, поберегитесь сегодня. Такой день до вечера и завтра с утра, что живите аккуратно.

В глаза смотреть, не на финики, не на перебитый нос. И ты, чувак, в глаза смотри, не отвлекайся.

– Я пойду, а вы берегите себя, Серёжа, – трогаю за плечо. Я в перчатках.

Когда встаю, он тоже приподнимается, прощаясь, – остатки воспитания сказываются. Интересно, отколотит он сегодня кого-нибудь? Сразу, когда я выйду, или погодя? Или отхлебнёт полбутылки, заснёт, пропустит свою остановку, заплутает в поездах и вагонах, будет бит ногами в тамбуре такими же, но помоложе.

Или доедет до Натальи – я всё хотела спросить про стакан орехов и конфеты «Василёк».

Дура ты, дура, это не персонажи, это живые. Слишком живые, настолько, что тебе неуютно не просто рядом находиться, а и думать о них. Что ему осталось лет десять, и последние четыре года это будет уже не совсем то, что принято называть человеком.

О господи, зачем мне всё это нужно, а? Зачем мне об этом думать.

Тот, кто никогда не полюбит

Уезжала к маме, и на вокзальной платформе опять случился со мной мерзкий приступ того, что я называю эмпатией. На самом деле это не имеет особого отношения к состраданию, просто я вдруг на короткое неприятное мгновение оказываюсь в чужой шкуре и внезапно «всё понимаю» – причём не факт, что понимаю правильно, но всегда остро, слишком остро.

В этот раз меня накрыло волной сразу от двоих. Мужчина, по грубому седому затылку судя, под пятьдесят, быстро и крепко целовал женщину. Такие поцелуи в дурных книгах называют исступлёнными – то есть «он покрывал её лицо исступлёнными поцелуями», пишут обычно и тем ограничиваются. На самом деле в них было ещё кое-что – страх, переходящий в агрессию. Он действительно целовал её куда попало, в щёки, в губы, в глаза, и она только коротко поворачивала голову, чтобы не угодил в нос, – в нос неприятно. Я видела подавленное раздражение в том, как она напрягает шею и чуть отстраняет лицо – некрасивое, но достаточно молодое, для него – слишком молодое, слегка за тридцать. Разницы между ними лет шестнадцать – семнадцать, то есть не фатально, только вот мужчину эти годы уничтожали. Он был крепкий и многое мог сделать с ней – трахнуть, довести до оргазма или до слёз, обидеть, обрадовать, удивить. Он не мог только одного – прожить с ней её долгую женскую жизнь, пробыть рядом следующую четверть века, оставаясь в силе и чувствуя свою власть над ней. И он уже начинал ненавидеть её хмурое лицо, короткие русые волосы, тело – обычное, неизящное, но такое молодое. Это бросалось в глаза, точно так же, как её нарастающее раздражение. Он её всё время ненароком обижал, чуть чаще и чуть сильнее, чем это бывает случайно, по незлому мужскому недосмотру. Срывалось словечко, срывалась рука, забывались мелкие обещания. Ей стало казаться, что он как-то толкается, – подругам она попросту говорила «гнобит» или «докапывается», – всё вроде пустяки и вроде по любви, но ей стало с ним неудобно.

Собственно, только это я и успела увидеть. Могла бы придумать историю с диалогами, что он женат, а её сыну девять, но мне неинтересно настилать ватные банальности поверх тоски, которая окружала эту пару.

А потом я сидела у мамы и рассматривала её бледное лицо и зелёные глаза, подсвеченные боковым солнцем. Она у меня красивая, несмотря ни на что, за счёт тонких черт, белой кожи, лёгкого румянца и светлого взгляда – почему-то это всё никуда не девается и не грубеет от возраста.

Мне нечем её развлечь, моя жизнь бедна романтическими событиями и страстями, и я рассказываю ей о подругах:

– Ленка столько работает, а от мужа никакой поддержки, деньги нормальные ему не даются.

– Он любит её хоть?

– А как же, стала бы она с ним иначе жить, – любит, да. Бывает, она телевизор смотрит, и пить ей захочется, а стакан с минералкой в двух шагах. Скажет ему: «Саш, дай водички», и он тут же вскакивает и несёт.

– Хороший какой!

– Да только Ленка говорит: «Я бы лучше встала». Официанта дешевле нанять. Он же полгода без работы, вся забота в мелочах и на словах, а она как лошадь, ты бы видела, устаёт до полусмерти, на ней все расходы.

– Ой, девки, не цените вы любовь… Зато твой-то молодец какой.

– Мой молодец, мама.

Какого-то чёрта я не выдерживаю и делаю то, чего не позволяла себе уже много лет, с предыдущего, наверное, брака, – зачем-то рассказываю ей, как у меня действительно обстоят дела…

– …он меня очень сильно разозлил, мама, – заканчиваю я монолог, отчётливо понимая, что каждое слово было лишним. – Ладно, не помог, но зачем же скандал этот из-за ерунды? В самый трудный момент.

– Деточка, но ведь он не пьёт? И нету никого?

– Боже, ну конечно. Ещё бы. Он же меня любит.

– Ну да, ну да. Не цените вы любовь-то, вся ваша порода такая.

На неё по-прежнему падает закатное солнце, и глаза становятся совсем как черноморская вода – зелёные-зелёные.

– Папа тоже. Это сейчас он… а тогда приходил с работы, отворачивался и молчал. Я к нему и так, и сяк, а он ноль внимания. Знаешь, сколько я плакала?

– Мама, но он же заботился по-настоящему, он всегда о тебе так заботился, чтобы всё у тебя было.

– А любовь?! Я его любила безумно. Вот и твой… А вы с папой холодные.

– Как же, мама, дорого нам ваша любовь обходится.

Я не хочу её обидеть и замолкаю, но она вдруг улыбается:

– Ага. Такая у нас любовь – удушливая. Что вам от неё удавиться впору.

Умница она у меня, мама. И с воображением. Они с папой прожили долгую счастливую жизнь, в любви и терпении, просто маме не хватало эмоций, и до сих пор её иногда подводит воображение. Как и меня, конечно же, – у меня ведь тоже всё хорошо.

Мне только немного жалко таких, «нашей породы», которые делают, что должны, а потом вдруг слышат: «Ты меня никогда не любил». Или «не любила». Потому что второму всю жизнь не хватало эмоций, а у тебя не оставалось сил погасить его тревогу и накормить чувства. Так глупо: возвращаешься каждый день домой, потому что не знаешь другого дома, а там сидит человек, который уверен, что ты его сейчас бросишь. И ждёт тебя, и его любовь смешивается со страхом и бешенством, и ты для него тот, кто никогда не полюбит. Хоть десять лет к нему возвращайся, хоть двадцать, хоть тридцать пять.