» » » онлайн чтение - страница 9

Текст книги "С бомбой в постели"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 12 мая 2018, 17:00


Автор книги: Михаил Любимов


Жанр: Боевики: Прочее, Боевики


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Что делать? Наверняка все просматривали и прослушивали! Дом ведь этот особенный, всегда под оком… что делать? Она набрала заветный номер, который хранила в памяти, как самое святое.

– Григорий Петрович, здравствуйте! Это Ивановская! – волновалась, задыхалась. – Только что у меня был турецкий посол. – замолчала, ожидая расплаты.

– Ну и что? – Беседин готовил бумагу в ЦК, и все эти бабьи причитания только раздражали.

– Муж в командировке в Стамбуле… посол был очень возбужден… вы понимаете?

– Не понимаю, – сухо бросил Григорий Петрович, не обладавший ни ассоциативным мышлением, ни артистическим чувством подтекста.

– Как вам сказать… – размазывала кашу по тарелке Ивановская. – Ну, в общем, вы должны понять, как мужчина…

Это уже было яснее солнца.

– Что вы хотите? – подавился он от смеха.

– Я просто хотела проинформировать… – Римма сидела красная и распаренная, словно выскочила из бани.

– Я занят, извините.

И положил трубку, больше не мог сдерживаться, ну и говно у нас люди! Бздун на бздуне, всего боятся, даже самих себя, бесконечно стучат, отвлекают от дел.

Он презирал агентов, работавших из-за страха, он бы их всех пришил, если бы партия приказала, именно из-за них у органов столько лишней работы: и на соседа по квартире настучат лишь потому, что он лишний час проводит на толчке, приплетут ему любовь к Би-би-си и начальнику пришьют роман с секретаршей, черт знает что!

Тут же связался с Коршуновым.

– Так почему же сорвалась встреча с Оксаной?

– Разве Колосков вам не докладывал? – юлил волк. – Все шло прекрасно, но он был занят и после ресторана уехал по делам.

– И вы знаете, какие у него дела? – подбираясь мягкими лапками, так нежно, что Коршунов сразу понял: ничего хорошего ожидать не следует.

– Нет. Наружку мы за ним не ставили… чтобы не спугнуть.

– Дело у него было важное: он уконтрапупил старушенцию Ивановскую, вот так!

– Как это понимать, Григорий Петрович? Как шутку? – растерялся Коршунов.

– А так, что у вас не агентура, а мудаки! Один напивается на катере и чуть не тонет вместе с бабой, от другой жопы – уж не знаю почему – мужик бежит, как черт от ладана, к климактерической бабуле. Елки-палки, вы будете работать или нет?!

Короткие звуки в трубке, ужасный тип этот генерал, все знает, все чувствует, такого не проведешь…

Кемаль осмелел, теперь он был уверен, что никакой КГБ его не пасет, но тем не менее решил придерживаться принципа внезапности, рассчитывая на неповоротливость секретной службы.

Римма только распалила его своими неуверенными ласками, впереди был целый вечер, он направил стопы в «Националь», где почти сразу положил глаз на скромную девицу лет двадцати, поглощавшую бульон из большой скучной чашки.

Подсел и не ошибся: попал на профессионалку по имени Галя, представился как богатый турецкий купец.

– Тогда давай хилять отсюда, – сказала практичная Галя. – Тут полно ментов.

С некоторой опаской она залезла в посольский лимузин с русским водителем, по дороге обсудили проблему стоимости, причем Галя заломила таксу, о которой ей и самой не снилось, и правильно сделала: на Востоке любят поторговаться.

Заскочили в Елисеевский магазин, там закупили шампанского, семги и прочих яств, оттуда двинулись прямо на Петровку, в огромную коммунальную квартиру, где проживала юная красотка.

Явление Галины с восточного вида человеком не возбудило обитателей коммуналки, богатых грузин и армян – ухажеров Галины – там понасмотрелись, ее в квартире любили за добрый нрав и за то, что давала взаймы.

В комнате с огромным желтым абажуром и иконой Николая-угодника в углу, доставшейся от покойной бабушки, посол и провел несколько полноценных часов, омраченных лишь блужданием по коридору в поисках туалета и возвращением обратно, когда он заблудился в лабиринте и попал в другую комнату, где его послали на.

Вернулся Кемаль домой в полночь, ощущая глубокое удовлетворение прожитым днем, воистину Рубиконом в его советской жизни.

Счастье одних всегда балансируется несчастьем других: прибыв домой утром из Стамбула, Николай Иванович, взвинченный гнусными вопросами турецких студентов по поводу свободы ислама в СССР, натолкнулся на взбудораженную супругу, не пожелавшую раскрывать причин своего настроения.

Слово за слово – и совершенно неожиданно разразился скандал неописуемых масштабов, с упреками и криками, со взаимными оскорблениями – и тут, дабы ткнуть Николая Ивановича мордой куда надо, Римма и рассказала мужу о своей измене, причем подала все это как мерзкое насилие, и добавила, что не ждет защиты от такого подонка, каким, по ее словам, являлся великий писатель…

– Да! Я давно не испытывала такого оргазма! Это не твои жалкие поглаживания старого импотента!

Он тут же начал нервно разыскивать Беседина, дабы излить душу и прояснить отношения.

Григорий Петрович устраивал для Туркменов дружеский ужин якобы у себя дома, а на самом деле на конспиративной квартире КГБ.

Ослепительно сияли хрустальные люстры, на трофейных буфетах мореного дуба стояли фарфоровые овчарки, зайцы и слоны, на стенах висели картины немецких мастеров в мощных рамах, мерно тикали высокие английские часы, и в углу сидел огромный бронзовый Будда.

– Какой у вас дивный дом! – восторгался Кемаль хоромами.

– До революции все это принадлежало одному богатею-купцу, – поясняла Алла.

– А теперь все ваше?! – удивлялась Шахназ.

– В СССР все квартиры являются народной собственностью, – равнодушно пояснил Беседин.

Настроение у него было неважное, сын продолжал приносить тройки и двойки, никакие увещевательные беседы не действовали. Кроме того, на днях умерла любимая тетка, которую в свое время он вытянул из родной деревни и помог получить однокомнатную квартиру. Он вообще любил помогать ближним и перевез в Москву всех своих деревенских родственников, иногда они являлись к нему на квартиру, волокли банки с вареньем и солеными огурцами, напивались и слезливо пели ему осанну, хотя про себя считали его жадным буржуем.

После нескольких рюмок настроение улучшилось, и в этот самый момент и затрезвонил Николай Иванович, весь день переживавший семейный скандал, усугубленный тем, что вдобавок Римма Николаевна объявила мужу, что на соитие она пошла по указанию органов, а это уже выглядело совершенно оскорбительно: как же это так? почему с ним даже не посоветовались? за кого же его считают?

Николай Иванович говорил чуть рыдающим голосом, словно Вертинский, исполнявший грустный романс:

– Григорий Петрович, здравствуйте. Это Ивановский. Я утром прибыл из Стамбула. Произошло ужасное… эта… моя супруга, простите, переспала с турецким послом… эта паскуда…

– Но это ваше личное дело… – попытался увернуться Беседин.

– Она говорит, что это вы ее заставили… это безобразие! Я этого так не оставлю… все видели соседи! – последнее особенно волновало Ивановского, ибо по соседству жил критик Гершензон, фигура злобная и имевшая влияние в высоких сферах.

Голова генерала замутилась от налетевшей злобы, и он не выдержал.

– Да пошел ты на хер! – заорал он тонким голосом, закашлялся и повесил трубку.

Грубость и брошенная трубка повергли Ивановского в полную панику, его писательское воображение уже рисовало картины суда чести, снятия со всех важных постов, запрета на выезд за границу, выселения из казенной дачи в Переделкине, исключения из Союза писателей. Пришлось выпить водки, разбить портрет Риммы, уехавшей навсегда к подруге, и залечь в постель…

За ужином, главным событием которого был жареный фазан, собственноручно подстреленный Бесединым в охотничьем хозяйстве Завидово, прислуживала домработница (лейтенант КГБ), молодая блондинка с толстыми ногами.

Отвалившись от стола, проследовали в гостиную на кофе с коньяком, пил один Григорий Петрович, ибо Алла спешила к больному мужу-скрипачу и боялась, что от нее будет пахнуть.

В конце вечера Беседин вручил Шахназ малахитовую шкатулку («Я буду счастлив, если вы ее возьмете, мы, русские, – тоже восточные люди!»), посольская чета откланялась, за ними последовала Алла, которая любила мужа и не раз выбивала у Григория Петровича путевки для него в самые престижные санатории страны.

Шеф грустно пил коньяк, думал о быстротечности бытия, а лейтенант-блондинка молча убирала посуду, пока Григорий Петрович, заинтересовавшись мелькавшими тут и там толстыми икрами, не пригласил ее к столу, чтобы поставить точку в меню превосходного вечера…

Несмотря на общий прогресс, разработка Кемаля Туркмена продвигалась туго, и все потому, что шеф запретил проявлять инициативу и назойливость. То-то была у Коршунова радость, когда однажды раздался телефонный звонок Оксаны, сообщившей триумфальным тоном, что турок только что пригласил ее на ужин, а потом, по всей вероятности, зайдет к ней на кофе.

– Ты можешь перенести встречу? – спросил Коршунов, застигнутый врасплох: техника в квартире над Оксаной была частично демонтирована.

– Никак не могу, я уже дала согласие… Вы хотите, чтобы он мне больше никогда не позвонил?

– Елки-моталки, – проорал Коршунов. – Так затяни ужин, не спеши домой! Только смотри: не дай бог произойдет, как в прошлый раз… помнишь? Во сне увидишь тогда все свои загранпоездки!

Это подействовало, и Оксана уговорила посла поужинать в пригородном Архангельском, куда и помчались, нежно лаская друг друга на заднем сиденье.

Вернулись поздно, Коршунов лично контролировал дело.

Сухой пережаренный бифштекс и избыток озона настолько обострили вкус Кемаля к жизни, что он без всяких предисловий набросился на Оксану, доставляя несказанное удовольствие молодым фотографам-технарям, смакующим любовные сцены. Юный лейтенант, увлеченный действом, вдруг почувствовал, что его штаны не только вздулись, но сейчас может произойти… и он побежал в туалет, дабы избежать непоправимого.

– Птичка в клетке! – захлебывался от радости Коршунов, не забывая, что по телефону требовалась особая конспирация. – Козла взяли за жабры, Григорий Петрович! – он размахивал еще влажными снимками.

– Прекрасно! – ответствовал шеф. – Приезжайте и покажите, что вы там натворили.

Держа на весу драгоценности, Коршунов ринулся в машину, и через полчаса шеф уже рассматривал фото, думая, как скучно и одинаково проходит этот вроде бы приятный процесс у большинства людей, и даже у турецких граждан.

– Как же вы предполагаете проводить операцию? – спросил Беседин.

– Очень просто: предъявить ему фото и прижать к стенке.

– М-да, очень интересно. Возможно, он будет министром иностранных дел… думаете, это не изменит его отношения к нам?

– Он уже будет нашим агентом!

– И что? Все наши агенты к нам хорошо относятся? Большинство завербованных на компромате ненавидят нас больше, чем самые злобные враги!

– Зачем же мы тогда делали фото? И вообще, зачем затеяли весь сыр-бор? – Коршунов даже возмутился.

– Вы рассуждаете не как опытный чекист, а как разбойник с большой дороги. Где ваш аналитический ум? Да, посол осторожен, старается действовать быстро, думая, что обходит нас. Так было и с Ивановской, и с той проституткой, и сейчас с Оксаной. Он грешит и ждет, что последует за этим, он ожидает от нас гадостей. Забудьте о грубом шантаже, об этом жалком блефе. Дайте турку шанс развлекаться, как душе угодно, естественно под негласным контролем…

Карт-бланш – дело хорошее. Кемаль Туркмен, осторожно отведав из чаши греха, как и предполагал Беседин, начал пить полными глотками, тем более что его супругу домашние дела задерживали в Стамбуле.

Список пополнялся ежедневно, люди Коршунова работали как волы, наружка проклинала объект, мотавшийся и днем и ночью по своим любовницам, которых приходилось фиксировать, устанавливать, собирать на них данные, ставить на учет.

Иногда Кемаль обсуждал дела с военным атташе, интимными подробностями жизни он с ним не делился, однако его интересовало, каким образом устраивают свою личную жизнь другие турки.

– Когда прибывает ваша жена, Назым?

– Через месяц, не раньше…

– Как жаль, что в Москве нет публичных домов… – хитрый Кемаль подталкивал атташе на откровения, но последний так и не открылся.

Тем временем Коршунов, не выносивший бесконтрольности, порешил прибрать к рукам проститутку Галину и нанес визит в коммуналку.

Дверь открыл одноногий инвалид, из квартиры пахнуло тяжелым запахом убогости.

– Вам кого?

– Гражданку Зотову.

– Откуда вы? – испугался инвалид.

– Из милиции. – и Коршунов решительно вошел внутрь.

Галина недавно проснулась и увлеченно штопала чулок. Хотя образованием она не блистала, однако интуицией обладала недюжинной, и сразу определила, с кем имеет дело.

– Галина Ивановна, моя фамилия Петровский, и я работаю в органах государственной безопасности (милиция не пользовалась авторитетом у шлюх). – он вынул красную книжечку и помахал ею перед глазами Галины. – Нам известно, что вы регулярно встречаетесь с турецким дипломатом.

Если бы Геннадий Коршунов предполагал, какую Ермолову потерял театр в лице Галины! Уже после его первых слов сливообразные глаза девицы начали медленно наполняться слезами, и к концу монолога водопад по нарастающей уже полился через скалы.

– Не знаю я никакого турецкого дипломата! – рыдала она, холодно оценивая между тем своего собеседника, которого нашла, как ни странно, слишком интеллигентным. – Не водила я никого!

Женские слезы действовали на Коршунова самым разрушительным образом, он их органически не выносил и терялся, как малое дитя.

– Что ты валяешь дурака? – неадекватно грубо заорал он, как гестаповец в советских фильмах, допрашивающий партизан. – Будто мы не знаем, чем ты занимаешься! Елки-моталки… он запнулся, распираемый гневом.

– Я портниха… я шью… за что вы меня? – тут шум водопада перерос в жалобное бурление.

– Да заткнись ты, елки-моталки! Хочешь, чтобы дали тебе под задницу из Москвы? За сто первый? На лесоповал под Мурманск хочешь? – продолжал он, вдруг почувствовав, что под ним сейчас провалится пол.

– Я не знаю, кто турок, а кто – нет… я портниха…

– Я вот тебе покажу портниху!

В ответ раздались такие стенания, что у Коршунова внезапно заломило виски и замолотил пульс. Ничего не оставалось, как хлопнуть дверью, пообещав вернуться через несколько дней вместе с «воронком»…

Григорий Петрович читал справку о работе с турецким послом, полируя пилочкой ногти, – такая вот слабость, повторял часто пушкинские «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей».

Коршунов почтительно наблюдал из кресла, как порхала маленькая пилочка.

– Все это довольно пошловато… – молвил Беседин, дойдя до раздела об интимной жизни посла. – Чисто механический секс! Вся ваша бабская агентура не способна вызвать любовь, это – бесполые манекены, хорошо раскрашенные, но манекены, намазанные разными там «Коти»! Они не могут достойно распалить даже турка! Так, чтобы он вдруг понял, что женщина может быть дороже родины, дороже богатства, дороже всего на свете!

Мысль поразительная.

– Извините, Григорий Петрович, но тут какой-то романтизм… я лично никогда этого не встречал… – Коршунов уже и не знал, в какую сторону рулить.

– Не пора ли вам на пенсию, полковник? Что вы зациклились на своих компроматах? Забудьте об этой грязи, думайте о возвышенном. Нам нужна любовь как у Ромео и Джульетты, пусть не такая пылкая, но любовь. В глазах посла мы должны выглядеть как его спасители, а не как губители, сующие в нос гнусные фото.

– Извините, Григорий Петрович, я, видно, до таких планов не дорос…

Коршунов даже обиделся и имел вид удивленного волка, внезапно попавшего в капкан.

Беседин наслаждался произведенным эффектом и развил план: во-первых, требовалось изолировать от посла и Оксану, и Галину, и прочих дам, напугать их так, чтобы не только встречаться, но и говорить по телефону они боялись. Во-вторых, надо тонко стимулировать контакт турка с прославленной Марией Бенкендорф-Лобановой, именно ее после встречи у художников несколько раз добивался посол, однако актриса, не имея санкции, отказывала ему, ссылаясь на занятость.

Итак, отрезать от дамского пола и подбросить звезду Большого – легко сказать!

И это задача номер один. Гигантская работа.

Указания последуют.

И повалились на бедного турка беды, одна к одной: Оксана, к его великому удивлению, отвергала рандеву, сославшись на затяжную болезнь, Галя же вообще исчезла с горизонта: из квартиры хмуро отвечали, что она переехала в другое место, с другими дамами тоже что-то стряслось. Шахназ задерживалась в Турции, мадам Ивановская находилась при муже (однажды они встретились на приеме, Кемаль поцеловал ей руку, а она вспыхнула, как девочка, и заморгала глазами, – вот-вот заплачет), короче, посол испытывал серьезнейший половой кризис, и это бедствие продолжалось целых три недели, к концу третьей он даже похудел.

С четкостью, принятой только в КГБ, именно к концу третьей недели в телефонной трубке на квартире у посла прозвучал уверенный, но нежный голос:

– Господин Кемаль? Это Мария Бенкендорф-Лобанова. Вы меня помните?

О да, он сразу вспомнил ее! как же он мог не вспомнить ее? он просто не мог не вспомнить ее! Еще тогда, в первый раз, в шуме вечеринки у Дмитрия, очарованный, нет, потрясенный ее красотой! А потом несколько раз он видел ее по телевидению и пару раз в Большом в свете рамп, с букетами цветов в руках и у ног. Знавшую себе цену, гибкую, словно змея, с острым взглядом карих глаз. Как же он мог забыть ее, приму с мировым именем?

– В пятницу у меня премьера, я хотела пригласить вас с женой.

– Как любезно с вашей стороны! Жена, к сожалению, в Турции. Но я обязательно приду. Огромное спасибо.

Все-таки жизнь прекрасна! Боже, какой неожиданный звонок!

С трудом дождался пятницы, собственноручно купил огромный букет белых роз и приказал шоферу принести их в Большой после спектакля.

«Лебединое озеро», немеркнущая жемчужина русского балета, Мария танцевала вдохновенно, и зал то замирал, то завывал от восторга…

За кулисы его сначала не пустили, старушка с программками в руках долго его допрашивала и дала зеленый свет, лишь узнав, что он иностранец – к последним относились уважительно, каждый советский человек чувствовал себя великим дипломатом.

Она еще не остыла от танца, нежная, полуголая, затягивающая запахами своего прекрасного тела, голова шла кругом, он робко вручил розы, удостоился поцелуя в щеку, чуть коснулась грудью – он задрожал и впал в транс.

– Могу я проводить вас домой? – еле выговорил, запинаясь.

– Спасибо, но за мной заедет муж… холодный душ с улыбкой, от которой растаял бы Северный полюс.

– Не завидую мужу такой красивой женщины.

– Он не ревнив, к тому же геолог по профессии, и часто бывает в экспедициях, – сверкнуло, как луч надежды в беспросветной тьме.

Договорились как-нибудь отужинать, Мария проявила интерес и к турецкой кухне, и к культуре, заодно сообщив, что ее дедушка имел дом в Стамбуле после бегства из России в разгар гражданской войны.

Расстались друзьями.

Тоска смертная, что делать одному? Поехал в «Националь» – вдруг не пустили (служба уже знала в лицо), двинулся в «Метрополь» – та же история.

Что же делать в этой пустынной столице?

Вернулся домой, впервые пожалел об отсутствии жены, позвонил по телефону Колоскову и буквально напросился на вечеринку, намекнув на желательность понятно чего.

Кнут сменили на пряник: вечеринка состоялась, однако большинство дам было при партнерах, а две одинокие красотки, которые, как казалось, уже принадлежали послу, к концу вечера неожиданно дали от ворот поворот, сославшись на какие-то неимоверные дела.

КГБ работал безжалостно и не щадил либидо Кемаля.

Вернувшись домой, сразу же набрал домашний номер Марии.

– Здравствуйте, Мария. Могу я пригласить вас завтра на ужин?

– Спасибо, но я занята. В другой раз.

Так продолжалось еще две недели, Григорий Петрович радовался этой сексуальной блокаде, как дитя.

– Молодцы! Правда, я не уверен, что вы его посадили на полную диету. Ведь почти все турки занимаются педерастией, а у него несколько слуг. Помните, что случилось с великим английским разведчиком полковником Лоуренсом, когда он попал в турецкий плен? Его прежде всего изнасиловали!

– Если он связался со слугами, то почему звонит Марии чуть ли не каждый вечер? – возразил Коршунов.

– Все турки – сексуальные психопаты, вам нужно глубже изучать национальные особенности! – заметил шеф. – Но я не ошибся: он, кажется, влюбился, однако она должна держать твердую линию… «За всякой вещью в свете мы гонимся усерднее тогда, когда еще не овладели ею». Кто это написал? – Шеф обратил свой лик к просвещенному Колоскову, зная, что Коршунов покончил с чтением (если и начинал) еще в средней школе.

– Это не Ларошфуко?

– Шекспир. Советую и вам, и вашим подчиненным побольше читать Шекспира, это лучший учебник для любого сотрудника КГБ, там изложены и наука разработки, и вербовки, и конспиративной связи. Недаром говорят, что Шекспир работал на английскую разведку. Итак, товарищи, пора готовить мероприятие. – и он встал, маленький, обритый и грозный.

О, если бы Кемаль был педерастом! Увы, он беззаветно любил женщин и бился как рыба о лед. Пораженный бессонницей, глотал успокоительные таблетки, просыпался с больной головой и однажды раздраженно позвонил жене в Анкару, устроив ей целую сцену из-за задержки на родине.

Наконец пробил роковой час, открыли спасительный клапан.

Предстоял банкет на даче, лучшие кадры, цвет общества, сногсшибательные дамы, актрисы и модельерши, о чем Дима сообщил лично, заехав прямо в посольство. Будет и Бенкендорф-Лобанова, помнил ли ее посол? Конечно, помнил, даже недавно был на премьере.

– Чудесно. Жаль, что Шахназ в отъезде! – улыбался Кемаль. – А возможно ли пригласить господина Беседина с женой? Это мои большие друзья…

– Эта птица высокого полета, – засомневался Колосков. – Вряд ли он придет ко мне, но я постараюсь…

Оперативное совещание, докладывал Коршунов.

План мероприятия: сначала по бокалу шампанского, затем купание и прогулки, в шесть плотный обед, снова перерыв с танцами и снова перекус, затем – долгожданный разъезд. Пригласит ли турок Марию в свою машину? Уверенность была стопроцентной, но все же предусмотрели на всякий случай прямо попросить его довезти Марию, сославшись на нехватку транспорта. Ни у кого не было и тени сомнений, что янычарская душа не подведет, не даст отходную и очертя голову устремится в капкан.

– Фото выйдут отличные, представляю, как он задрожит, когда мы все это вывалим! – завершил свою речь Коршунов.

Беседин улыбнулся и сжал эспандер.

– Ваша беда – это шаблон! – повернулся он к Коршунову. – Не дай бог, вы станете начальником – тогда вы превратите КГБ в большое порнографическое фотоателье.

Коршунов привстал от изумления, волчья челюсть приоткрылась и хапнула воздух.

– Никаких фото! – сказал Григорий Петрович. – В разгар их любовных утех явится муж.

– Но у Маши нет мужа! Где мы его возьмем?

– Вам когда-нибудь изменяла жена? – неожиданно спросил шеф.

– Никогда! – ответил Коршунов с таким звериным пафосом, что все расхохотались.

– Это хорошо, – заметил Беседин. – Интересно, что бы вы сделали, если бы застали в постели жены другого мужика?

– Да морду бы ему набил! – не задумываясь, резанул Коршунов.

– Наконец-то я слышу слова мужчины. – Григорий Петрович растянул рот в широкой улыбке, и лоб его, и бритая голова поехали морщинами. – Только имейте в виду: если на нем останется хоть маленький след, я направлю вас опером в город Нежин. Будете там солить огурчики!

Молчаливая Алла, фиксирующая основополагающие тезисы совещания в пронумерованном блокноте (листки после перепечатки уничтожались по акту), радостно улыбнулась: она терпеть не могла Коршунова за грубость и настырность – очень даже неплохо, если турок наставит ему в драке синяков.

Колосков закивал головой, он вообще считал, что с начальством всегда надо соглашаться и больше кивать.

– Геннадий Николаевич сделает это лучше всех! Да и вид у него солидный, только бы нашего Османа не хватил удар! – сказал он.

Соломоново решение.

Наконец суббота.

Кортеж машин промчался по Можайскому шоссе на Успенское, затем через мост к Николиной горе, затем на дорожку с запретным знаком, сторож суетливо открыл ворота, и лимузины въехали на ухоженную дачу.

Колосков встречал гостей в сером льняном костюме и белой рубашке апаш, Григорий Петрович в ностальгии по безвозвратно ушедшей юности позволил себе полотняные штаны, рубашку-сетку с короткими рукавами и начищенные зубным порошком тоже полотняные ботинки. Кемаль, считавший московское лето холодным, приоделся в синюю тройку из тончайшей овечьей шерсти, предусмотрительный Ивановский набросил на всякий случай (мало ли кто придет?) летний, в полоску костюм, купленный недавно в Стамбуле, и теперь мучился от жары и держал пиджак в руке, выслушивая тихие упреки Риммы Николаевны. Они, упреки, были совершенно справедливы: кто сказал, что будут «все свои», толком не узнав от Колоскова, кто же эти самые «свои»? Не потому ли она надела – о ужас! – сарафан, правда не забыв о драгоценностях, что несколько спасало ситуацию? А вот Алла красовалась во французском костюме (числившемся, между прочим, в инвентаре КГБ для представительского использования), а надменная шлюха из Большого, эта претенциозная девка с явно краденой фамилией, об участии которой в пикнике Ивановская и вовсе не подозревала, просто блистала, просто блистала…

Невыносимо. И Римма тайно страдала, прикрывая муки артистической улыбкой.

Хватало и еще разного народцу, игравшего роль листьев, окаймлявших изысканный букет, держались они тихо (между прочим, и в званиях были всего лишь лейтенантских, и потому не лезли в пекло поперед батьки), говорили, словно шуршали, и в основном смеялись над чужими шутками, довольно успешно изображая счастье от общения с природой и с милыми гостями.

Преотменное настроение.

Начали с шампанского прямо на лужайке рядом с избушкой на курьих ножках, на дубовом длинном столе антикварного вида и без всякой скатерти громоздились закуски и выпивка.

Николай Иванович страдал от неприятного осадка после разговора с Бесединым, на следующий день его вдруг не включили в писательскую делегацию в США, с чего бы это?

Улучив момент, с бокалом шампанского в руке он мягко подплыл к Беседину:

– Я давно хотел извиниться перед вами, Григорий Петрович…

– За что? – удивился Беседин, хотя тут же все усек.

– Помните наш телефонный разговор? К сожалению, я был излишне эмоционален… Извините.

– Да я уже и забыл! – широко улыбнулся шеф.

Боже, с каким дерьмом приходится работать! И с такими хотим еще коммунизм построить!

Беседин чокнулся, испытывая неподдельное омерзение: в глубине души он вообще презирал всех агентов, а тех, кто заискивал и раболепствовал, не выносил на дух.

– Хотя я и не в кадрах, но тоже считаю себя чекистом! – повторил свою любимую фразу Ивановский и успокоился.

Купание и другие радости жизни гостей не привлекли, пир на лужайке плавно и органично перешел на веранду, вино лилось рекой, шум стоял необыкновенный.

Кемалю посчастливилось сидеть рядом с Марией, он обращался с ней, как с фарфоровой куклой, которая может расколоться от прикосновения, а балерина разошлась, наплевала на диеты – делала она это редко и всегда на полную мощь.

Тут и приятный сюрприз: цыгане в разноцветных одеждах, «очи черные, очи страстные…», все выползли из-за стола на пленэр, внимая пению. Подпевали, вздев брови, закатывая глаза и мечтая о черных очах, вернулись на веранду выпить и закусить. Танцевальная часть – тут уже звезда Большого взяла огонь на себя, все вокруг померкло, танцевала она виртуозно и со всеми, послу наконец довелось поплотнее прикоснуться к нежному телу примы, и он задрожал, когда она вдруг обняла его за шею двумя руками.

Между прочим, с непривычки напилась.

И тут дернул черт Григория Петровича напроситься на танец, забыл большой чекист о своем росте, думал, что вся сила – в голове, а Мария танцевала с ним снисходительно (ну и бородавочка, думала она, глядя на бритую голову, откуда ей было знать, что это чуть ли не пуп земли?), и напоследок вдруг поцеловала его в лысину, оставив вульгарно-красный отпечаток.

Римма чуть не упала в обморок, прошипела нечто страшное по поводу хамки, все гости были смущены, а Колосков покраснел, предчувствуя нагоняй.

И не ошибся: Беседин строго взглянул на перепуганного Дмитрия, который уже летел к нему, трепеща, как осенний лист под ветром.

– Если вы не приведете ее в порядок… – спокойно сказал Григорий Петрович.

Мог бы и не говорить.

Коротко, но очень доходчиво Колосков объяснил Маше, что кроме великих артистов существуют и великие государственные мужи, от которых зависят, между прочим, ордера на квартиру. От разъяснения Маше стало плохо, тут же разболелась голова, и она удалилась в комнату, правда, не без мысли реабилитировать себя в глазах руководства.

Меры не заставили себя долго ждать.

– Маша очень просит вас подойти! – подбежал к послу Колосков, и тот помчался на зов.

– Я соскучилась по вам… – сказала она полушутливо.

Боже, разве мог он об этом мечтать?

Сумасшедшие касания.

– Нет-нет, не здесь… Не пора ли нам домой?

Десять часов, хорошее время, гости начали разъезжаться, разумеется, посол пригласил Машу в свой лимузин и заключил ее в объятия, как только выехали за ворота, она слабо сопротивлялась, разжигала до предела, – пусть сходит с ума, влюбленный антропус!

– Хочу купаться! Мне жарко… – ах, он весь в ее власти!

Свернули к речке, разделась донага, заставив отвернуться посла и водителя, и минут пятнадцать с наслаждением побарахталась в воде. Хорошо! Любила дразнить еще с детства.

Наружное наблюдение, тянувшееся за ними, засело, чертыхаясь, в лесу.

Коршунов и вся команда уже давно ожидали во всеоружии, нервничали, кляли опаздывающих последними словами.

– Муж сейчас в командировке и должен на днях вернуться, – объясняла Маша. – Давайте не будем останавливаться у дома, я не хочу, чтобы нас видели соседи.

Вполне понятно, в Турции посягательство на чужих жен заканчивается ятаганом в живот.

– Следуйте за мной. На расстоянии, – инструктировала Маша, вошедшая в роль отчаянного конспиратора. – Я войду в подъезд отдельно от вас. На десятый этаж поднимайтесь пешком, моя соседка открывает дверь при каждом стуке дверцы лифта. И лучше снять туфли, чтобы не было слышно шагов.

Посол занервничал, но это его подстегнуло. Он шел сзади и представлял ее обнаженной – рот заполняла сладковатая слюна.

Исчезла в подъезде.

Он выждал, осторожно вошел, придерживая дверь и с туфлями в руках, бесшумно, словно крадущийся кот, начал подниматься по лестнице. Без тренировки появилась небольшая одышка, да и нервы шалили: вдруг проклятая соседка что-нибудь услышит и вылезет на лестницу. И вот – заветная дверь, сердце колотилось, как у спринтера на финише. Он тут же ухватил ее в коридоре, буря страсти, палящий огнь желания, наконец (о, наконец-то!) двуспальная кровать – и одинокий попугай, с удивлением взирающий из своей золоченой клетки.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации