» » » онлайн чтение - страница 8

Текст книги "С бомбой в постели"

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 12 мая 2018, 17:00


Автор книги: Михаил Любимов


Жанр: Боевики: Прочее, Боевики


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Ослепительные парижские сумерки принимают нас в свои объятия, летят, разрывая воздух, дьяволы-автомашины, все рябит, моргает, мы тонем в огнях. Татьяна держит меня под руку, мы оба веселы, как дети. Я вижу наглого маршала Нея на постаменте, он смотрит свысока, словно он действительно принц Московии, а я – его крепостной, которого он ежедневно посылает на встречи с агентурой. Пытаюсь забраться на него и прилепить к его роже кусочек булки, прихваченной из ресторана (не пропадать же, коли уплачено?), предварительно жую ее и поливаю слюной, чтобы мякина обрела необходимую клейкость.

Лезу вверх по маршалу Нею, Татьяна пытается стащить меня, и какие-то расплывчатые галлы с любопытством наблюдают за этой сценой.

Сука Ней, как ты смел пойти походом на Россию? Недотепа ты и придурок, разве ты не слышал о наших морозах? Разве тебе невдомек непобедимость русской армии и тайной полиции? Вот и прокакал всю войну, дуралей!

Наконец приклеил прямо к глупому носу, ура!

Призрачные галлы радостно аплодируют.

Татьяна оттягивает меня от униженного маршала.

– Что с тобой, милый? – спрашивает она. – Что-нибудь случилось? У тебя на глазах слезы, я таким тебя никогда не видела. Милый, перестань плакать!

Мы медленно и грустно идем к Сене.

– Мне хочется сжечь Париж! – говорю я.

И он горит, и манит сумасшедшими мятущимися огнями, и уходят и боль, и обида, уходит все.

Как охмурять послов

 
…Где пышных бедер полукруг,
Приподнятых в любовном раже,
Упругий зад, который даже
У старцев жар будил в крови,
И скрытый между крепких ляжек
Сад наслаждений и любви?
 
Франсуа Вийон

Осенний ветер, урча и погоняя обрывки газет и желтые листья, выпорхнул из-за угла улицы Горького на Тверской бульвар и насмешливо дунул в юбку Шахназ, только лишь затворившей дверцу своего бежевого «Пежо». Роскошный агрегат и его не менее роскошная обладательница, словно магнитом, притянули к себе взоры всех бабушек и мам с чадами, расположившихся на скамейках бульвара.

Москва пятидесятых в чреве своем выглядела отнюдь не убого: оптимистично высились «Известия», переглядываясь с мухинской скульптурой на другом здании, барские особняки слабо сопротивлялись новой архитектуре и выглядели приживалами, Пушкин на Тверском навевал лирику, в Елисеевском порой торговали слабосоленой семгой и крабами, которые тогда не котировались у населения, по Горького редкой струйкой текли «Победы» и трофейные «Опели», кособокие костюмы с накладными плечами, крепдешин, креп-сатин, шифон.

И тут бежевый «Пежо» с элегантной турчанкой в белых, по локоть перчатках – с ума сойти!

И не просто элегантной, но и умопомрачительно красивой, и без всякой чадры и прочих азиатских выкрутасов. Богачка, вкусившая Сорбонну по совету папы – бывшего премьера, чуть не ставшая феминисткой, если бы не брак с Кемалем Туркменом, тогда заместителем министра иностранных дел, вскоре назначенным послом Турции в Москве.

Конечно, Москве ох как не хватало парижского лоска и раскрепощенности, однако Большой, Третьяковка, постоянные банкеты и – что немаловажно для эрудированной турчанки – эмансипированные нравы делали жизнь в холодной столице вполне сносной, а порою даже великолепной. Вот и сейчас Шахназ добралась на грохочущем лифте до седьмого этажа, испытывая вполне приятные ощущения, ибо ей предстояло примерить платье у портнихи Марии Николаевны, великой русской искусницы, рекомендованной ей женой одного важного министра.

Искусница уже ожидала высокую гостью, лучась от счастья: в те славные времена к редким иностранцам относились трепетно и считали их друзьями первого в мире государства рабочих и крестьян. Растягивая наслаждение, Шахназ любовалась собой в зеркале, поворачивалась и разворачивалась, крутясь на каблуках, Мария Николаевна, словно Гойя, завершающий портрет короля Фердинанда, наносила мелком последние мазки на картину и манипулировала булавочками, радушно улыбаясь всем своим открытым русским лицом.

Лишь только дверь за прелестной турчанкой затворилась, как лицо портнихи мгновенно приобрело пинкертоновские черты, она подлетела к телефону и сдавленным голосом выдохнула: «она уже вышла». Сей важный сигнал был принят человеком на втором этаже того же дома, который тут же помахал из форточки газетой, знак этот привел в боевую готовность молодого человека, который уже минут пятнадцать, профессионально спустив колесо у «Пежо», болтался неподалеку и разглядывал щебечущих актрис, выбегавших после репетиции из служебного входа театра, разжалованного из Камерного в имени Пушкина.

Молодой человек выделялся из народной массы беретом – признаком принадлежности к интеллектуальной среде – и белым, явно заграничным плащом, не говоря уже об исполненной дум физиономии с неспившимися чертами и густой шевелюрой.

Взгляд темных очей турчанки, вышедшей из подъезда, тут же упал на спущенное колесо, она растерянно открыла багажник, сняла белые перчатки и разыскала насос. Гораздо сложнее дело обстояло с домкратом, о необходимости которого прекрасная дама слышала, но никогда не видела в глаза. Уже решила вернуться обратно и по телефону поднять на ноги посольскую обслугу, когда услышала за спиной бархатный баритон:

– Могу я вам помочь?

– Что вы! нет-нет! зачем? – Шахназ засмущалась и замахала руками, но баритон не отступил, энергично сбросил белый плащ, обнажив рыжий вельветовый пиджак, достал домкрат и насос и опытной рукой за пять минут восстановил статус-кво колеса.

Все это время супруга посла мучилась в сомнениях: каким образом отблагодарить неожиданного спасителя – ведь в посольской инструкции для служебного пользования отмечалось, что загадочные русские денег от иностранцев не берут, и вообще бегут от них, как от огня, опасаясь железной пяты КГБ. Как увязать все это с традициями бакшиша?

Тем не менее в душе Шахназ победил Восток, и она взрыхлила содержание своей сумочки, мурлыча слова благодарности.

– Нет-нет! – вскричал молодой человек и театрально замахал руками, словно ему, как Иуде, предлагали тридцать сребреников. Пришлось сунуть смятые бумажки ему в карман, но по лицу его бродила такая печаль, что турчанке стало неудобно: в конце концов, он действовал бескорыстно и, судя по внешнему виду, совсем не нуждался в лишних рублях. Шахназ порылась в сумочке и достала свою визитную карточку, молодой человек принял ее, внимательно изучил, вздев свои смолистые брови, еще больше засмущался, поняв, с кем имеет дело, и суетливо вырвал из записной книжки листочек, на котором и начертал свои координаты.

– Меня зовут Дмитрий Колосков, я – художник…

– Очень приятно. Надеюсь увидеть вас на одном из приемов в нашем посольстве… муж и я будем очень рады.

Размен улыбок, поклонов и прощальных помахиваний.

Прилетевшая из сказки помчалась дальше на «Пежо», «живут же, сволочи!», подумал Колосков, быстренько поднялся туда, откуда махали газетой, и предстал перед волчеобразным (до такой степени, что однажды, когда он заболел флюсом и обмотал щеки, дочка приняла его за серого волка) мужчиной, явно родившимся со знаком руководителя на лбу.

Геннадий Коршунов им и был, возглавляя отдел второго главного управления КГБ, – за этим невинным названием скрывалась советская контрразведка.

– Что ж, старт дан… – довольно сухо заметил Геннадий Николаевич, остудив Колоскова, рассчитывавшего на поздравления по поводу успешно проведенной комбинации.

– Она обещала пригласить меня на прием, – сказал Колосков, все еще не теряя надежд на похвалы. – И сунула какие-то рубли.

– Есть повод, – заметил немногословный Коршунов. – Сбегай в Елисеевский.

Колосков не заставил себя упрашивать, тем более что желание начальства – это закон…

Восточные женщины уважают мужчин и не бросают слов на ветер, подобно их западным эквивалентам: через месяц Дмитрий Колосков обнаружил в почтовом ящике нестандартный конверт с приглашением на прием в турецкое посольство – еще один маленький успех. О приеме Колосков был наслышан через агентуру в министерстве культуры, именно это почтенное заведение явилось виновником торжества, подготовив проект соглашения с маленьким соседом, которого можно было разнести в порошок одной атомной бомбой – вот бы порадовались предки, натерпевшиеся от янычар и в защите Балкан, и в Крымской войне.

Посол и Шахназ приветствовали гостей недалеко от входа, зал уже наполнился тонким духом культуры, особенно хорошо пахли артистки в самых немыслимых нарядах (одна даже сжимала в руках сумочку из серебряной кольчуги, наследство прабабки), мужчины, как на подбор, надели темные костюмы и такие же галстуки, один Колосков позволил себе явиться в вельветовом пиджаке и бабочке, – все-таки вольный художник.

Подошел к послу с Шахназ и был обласкан.

С чисто восточной любезностью посол обрушил на художника, точнее, майора КГБ, целый водопад благодарностей за вызволение жены из беды и даже пригласил в Стамбул на уик-энд, что привело художника-майора в страшное смущение.

Светская Шахназ, взяв Дмитрия под руку, повела его к другим гостям, что может быть приятнее представлений, улыбок, расшаркиваний и соединения бокалов в едином аккорде?

В свете рамп лучились от счастья знаменитая чета Ивановских: классик советской литературы Николай Иванович, в строгом костюме, со значком лауреата Сталинской премии и звездой Героя Социалистического труда, и Римма Николаевна, стареющая, но вполне съедобная актриса Малого театра, в черном платье со смелым декольте и в бриллиантах с головы до пят.

Друг турецкого народа и его литературы Николай Иванович, кстати, не прочитавший ни одного турецкого автора, но хорошо знавший многие имена, как вице-председатель общества советско-турецкой дружбы, развивал последнюю с послом.

– Как работается, дорогой мой? – спрашивал Кемаль, тоже не читавший ничего советского и тем более Ивановского, но осведомленный, что Россия дала миру Толстого и Достоевского. – Надеюсь, ваш следующий роман получит Нобелевскую.

– Ради бога, Кемаль, не накликайте беду. Неужели вы хотите, чтобы меня постигла судьба этого бездарного Пастернака? Вы читали его «Доктора Живаго»? – небольшого роста, худощавый Ивановский очень напоминал постаревшего петушка с хохолком.

– Увы, не успел. Говорят, что хороший роман…

– Что вы! Типично антисоветская стряпня! Ни композиции, ни художественных образов, вообще ничего! – Ивановский не читал запрещенный роман, однако уже не раз выступал в «Правде» с его острой критикой, попробуй не выступи: отрежут не только от третьесортного турецкого посольства, но и от всего Запада, и особенно от Парижа, который так любила чета.

Серьезный разговор о литературе несколько затянулся, на рукопожатие к послу устремились новые гости.

– Скоро мой вечер в Колонном зале. Надеюсь, вы почтите меня своим вниманием? – с этими словами Римма Николаевна, кокетливо изогнувшись, утянула супруга в сторону, да и бриллианты заслуживали показа самой широкой публике.

На прощание Колосков любезно пригласил чету Туркмен к себе в мастерскую, на скромный бал бедных художников.

– Вас не будет смущать присутствие иностранцев? – деликатно поинтересовался посол, неплохо знавший советские нравы. – Ведь власти, если я не ошибаюсь, не поощряют контактов с иностранцами.

– Боюсь, что эти слухи преувеличены, господин посол. Власти, естественно, не поощряют тех, кто борется с советской властью. Меня же политика не интересует, есть проблемы жизни и смерти, искусства и любви… вот это моя стихия.

Тут Колосков говорил истинную правду, не до политики было: он держал на связи дюжины три красивейших и умнейших актрис, служивших Отчизне не на живот, а на смерть, если, конечно, последнее не понимать буквально, а рассматривать как жертву в виде визита с иностранцами в ресторан, а иногда и в апартаменты.

Работа, между прочим, адская, по четыре-пять встреч в день иногда приходилось проводить Колоскову, нагрузка колоссальная, если учесть дамские капризы, опоздания, вечные жалобы, стремление что-нибудь урвать и даже горючие неподдельные слезы.

Через пару недель посольский «Мерседес», тяжело переваливаясь в арбатских переулках, въехал во двор с голубятней посредине, куча битого кирпича перекрывала подъезд, и посол еще раз проверил правильность адреса. Сливкам турецкого общества были невдомек изощренные вкусы московской богемы: сначала нечто вроде кромешного ада, вонючий подъезд, исхоженные со времен Рюрика ступени, лужи мочи, возможно собачьей, заплеванный лифт, разрисованный ругательствами, обшарпанная дверь… И сразу же сущий рай, пир красок и запахов духов, музей антиквариата, что и в Лондоне не сыскать!

Потрясенная чета Туркмен проследовала через хаос скульптур и картин, мимо стола времен Петра Великого и гладильной доски того же периода, турки и вообразить не могли, что в строго регламентированном социалистическом обществе могли существовать раскрепощенные бородачи в заграничных модных одеждах, не говоря уже о разодетых и полуголых дамах с американскими сигаретами в зубах, и все в диорах и карденах, в Анкаре такого не увидишь, да и модный Париж отдыхает перед этим изыском.

Веселы и пьяны, но не забулдыжно и тяжело, как бывает в России, а словно на пленэре в «Завтраке на траве» Эдуара Мане, шедевр этот, кстати, тоже присутствовал на стене то ли в оригинале, то ли в копии.

Кемаля и Шахназ закрутили, дамы общались с послом особенно нежно, в доказательство потрагивая его бюстом, оного было в избытке, и все хотели. Любезный Колосков подвел к нему надменную, тонкогубую, с серыми глазами.

– Мария Бенкендорф-Лобанова, заслуженная артистка РСФСР, звезда Большого театра… – представил он игриво.

– Ну, полно, полно, Димочка, не то сглазишь… – прервала она, блеснув зубами.

– Позвольте, но это старинная дворянская фамилия (посол тщательно изучал русскую историю), а говорят, что коммунисты всех… – он лишь сделал неопределенный щелчок пальцами, тут же испугавшись своей смелости.

– Как видите, я уцелела, – улыбнулась она, вызвав у него некую томительную сладость в животе. – Я хорошо стреляю из пулемета.

Юмор сей был неожиданно смелым, и посол подумал, что турецкий МИД сильно преувеличивает страх советского народа перед правительством, идея эта созревала у него давно, и он даже поручил военному атташе составить на этот счет справку в нейтрально-осторожных тонах и направить ее в Анкару.

Колосков не только знакомил, но и забавлял анекдотами.

– Француз, англичанин и русский говорили о женах. «Когда моя Мэри садится на лошадь, ее ноги достают земли, – хвалился англичанин, – но не потому, что в Англии низкорослые лошади, а потому, что у англичанок – самые длинные в мире ноги». Француз парировал: «Когда я танцую с Николь и держу ее за талию, то мои локти касаются друг друга, но не потому, что у французов длинные руки, а по той причине, что француженки имеют самые тонкие талии в мире». Дошла очередь и до русского: «Когда я ухожу на работу, то хлопаю свою Таньку по жопе, а когда возвращаюсь домой, жопа еще трясется. Но это не потому, что все русские бабы имеют жирные жопы, а потому, что у нас самый короткий в мире рабочий день!»

Апартаменты взорвались от хохота, шум медленно перетек в звон бокалов.

Шахназ тем временем обволакивал добродушный великан с белой кудрявой шевелюрой до плеч, предлагавший прогулку на яхте по восхитительной Москве-реке, обнимал очень осторожно за спину, а она увиливала, ссылаясь на морскую болезнь мужа, а великан настаивал и соглашался вместо мужа принять ее на борт с подругой и устроить настоящий спортивный праздник.

– Я подумаю…

К полуночи гости начали расходиться, кое-кто надрался и тоскливо блевал в туалете, ванную оккупировала влюбленная парочка, и отправлять естественные потребности приходилось во дворе.

Вечеринка пришлась Кемалю по душе – вот именно так нужно познавать национальный характер, быт и нравы! Не по книгам, не по отчетам, а именно с помощью обыкновенного человеческого общения! Утром он вызвал в кабинет военного атташе Назыма Денизджиерова.

– Нам следует активнее общаться с русскими, особенно с интеллигенцией…

– Согласен, однако боюсь, что все они связаны с КГБ, – отвечал атташе.

– Опять этот КГБ! – нахмурился посол. – Иногда мне кажется, что этим мы оправдываем свою пассивность… Кстати, мою жену пригласили в поездку на яхте, и мне хотелось бы, чтобы ваша супруга составила ей компанию.

– Может быть, и мне поехать с ними? – военный атташе был гораздо бдительнее посла.

…И снова бал, и снова блеск бриллиантов, на этот раз в Колонном зале в честь бенефиса Риммы Ивановской.

В черном бархатном платье, с розовой камеей на груди, она читала Блока под музыку Грига, волшебная зажигательная смесь, слезы на глазах, непрерывные аплодисменты и «браво!». В финале хлопали до умопомрачения, Ивановская, утопая в розах, сдержанно раскланивалась с публикой, ее голубые глаза, чуть загрязненные временем, блестели от счастья.

Затем пышный фуршет, где собрался цвет нации, друзья дома и сам министр культуры.

Николай Иванович честно сотрудничал с органами безопасности еще с тридцатых годов и подзаложил немало коллег-литераторов, не считая чиновников от культуры, иногда пересекавших ему дорогу. Сотрудничество это он считал естественным гражданским долгом и настолько им гордился, что на узких встречах друзей (между прочим, тоже агентов КГБ, о чем он не догадывался, веря в свою исключительность) провозглашал тост за героев-чекистов, скромно добавляя, что считает себя тоже чекистом. Это производило впечатление, и в литературных кругах ходили слухи, что он давно произведен в генералы и иногда, выезжая в святую обитель на Лубянке, надевает форму и ордена.

Римма тоже помогала органам чем могла, однако как самостоятельная единица котировалась невысоко, поскольку не обладала оперативной хваткой и не могла похвастаться высокой политической подготовкой, мешала ей и артистическая сумбурность, так что использовали ее лишь в паре с мужем, как своего рода декорацию.

Комплименты в адрес великой актрисы великолепно пережевывались вместе с осетриной и молочными поросятами, трупики которых устилали длинный стол.

– Я начал изучать русский и скоро буду читать ваши романы… – радовал Кемаль великого писателя.

– Русская культура затягивает, Кемаль, не боитесь ли вы, что, полюбив наш язык, вы захотите остаться в Москве навсегда? – опытный Николай Иванович без особого труда вел политический зондаж объекта разработки.

– Я слишком люблю рахат-лукум, – засмеялся посол и отправил в рот кусок осетрины.

Вдруг Ивановский засуетился, задергался, превратился в выходящую за все горизонты улыбку и затряс (двумя руками! как еще выразить свою любовь?) короткую толстую руку наголо обритого человека, затем галантно поцеловал руку его молодой спутницы в алом костюме, судя по пресному выражению лица супруги.

– Я хочу сделать вам приятное, дорогой Кемаль, и познакомить с Григорием Бесединым, личным помощником нашего председателя Совета министров.

Учтивые рукопожатия, банальные восторги по поводу бенефиса. Товарищ Беседин оказался отнюдь не тупым сановником и тут же процитировал стих Есенина «Никогда я не был на Босфоре, ты меня не спрашивай о нем…». Кроме того, он еще сказал несколько теплых слов об Ататюрке, которого приветствовал сам Ленин.

Тут подошла Шахназ с красавцем Колосковым, сменившим по случаю бенефиса незамысловатые вельветы бедного художника на гладкий, мышиного цвета костюм (сшитый по заказу в ателье КГБ).

– Надеюсь, вы не абстракционист? – снизошел Григорий Петрович, словно никогда и не видел мастера живописи на утренних совещаниях в своем кабинете.

Колосков в ужасе замахал руками, конечно же он твердо стоял на позициях соцреализма и честно отражал торжествующую реальность, точнее, пытался, ибо слишком высока тема домн, вечно блестевшего потом человека труда, недосягаема красота березок и бескрайних полей, на которых хочется торжественно исполнять гимн.

– Абстракционизм – это все равно что окунуть в краски хвост осла и мазать им по холсту! – дал он боевой залп по всем этим малевичам и шагалам.

Беседин кисло улыбнулся, вспомнив, что то же самое Колосков говорил на партучебе (сам Григорий Петрович вел семинар), посол же поддержал беседу.

– Я тоже предпочитаю ренессанс или Коро, – заметил он, хотя лишь смутно помнил и то, и другое. И правильно делал: куда приятней покупать по дешевке ковры в Бухаре, а затем сплавлять их в Стамбуле, благо что это позволяет дипломатическая почта. – Доброе старое вино всегда лучше американских коктейлей.

– Это относится и к американской политике? – сквозь молочного поросенка Беседин тоже не упускал случая ненавязчиво позондировать – чекистская болезнь, вербовать и ночью, и днем, вербовать всех, чем больше, тем лучше.

– Мы – союзники, но не слепцы, бредущие за богатым поводырем, – мягко ответствовал посол.

Гибок и умен, подумал Григорий Петрович, дурак сразу бы начал честить американцев в хвост и гриву, лишь бы потрафить представителю советского правительства, Колосков не ошибся: явно охоч до баб, зыркает по сторонам, в основном по задницам, ну ладно, пора двигаться, кроме бенефисов и пьянок существуют и серьезные дела на Лубянке, главное сделано.

От Колонного зала они с женой по Кузнецкому прошли пешком прямо до грозного здания, Григорий Петрович, поднимаясь, пружинил ноги, стараясь дать им побольше нагрузки (сидячий образ жизни требует физкультуры, не забыть и об эспандере в кабинете!). Вошли через второй подъезд дома номер два, шефа контрразведки (помощником в СМ СССР он числился по прикрытию), известного в лицо охране, пропустили беспрепятственно, а вот его спутнице пришлось предъявить удостоверение (порядок есть порядок, даже если идешь рядом с шефом!) на имя Аллы Проскуриной, секретаря-машинистки.

Быстро прошли в просторный служебный кабинет, там Беседин сбросил парадный пиджак, провел Аллу в примыкавшую комнату отдыха с диван-кроватью, телевизором и баром, чекистка привычно разделась и приняла душ в примыкавшей к комнате ванной.

Осетрина, поросята, холодная водочка способствуют.

Освобожденный от стресса Григорий Петрович выдал звонок домой (Алла деликатно ушла в ванную на новое омовение): сын совсем отбился от рук и приносил ужасные отметки. И все почему? Нет заботливой отцовской руки, да разве можно заниматься воспитанием ребенка, если приходишь домой в два-три ночи и не имеешь выходных? При Сталине вообще являлись под утро, когда вождь засыпал. Жена плакала: опять принес двойку – это уже ЧП! Надо вразумить, может, даже выпороть, без папы тут не обойтись.

Пришлось закруглиться и отбыть в домашний круг.

Утром ровно в десять Григорий Петрович, облачившись в генеральскую форму (ношение ее на работе не было обязательным, однако в ней он себе нравился гораздо больше: обритая голова становилась значительней, да и ростом он казался выше), провел оперативное совещание.

В кабинет осторожно, словно боясь побеспокоить больного, вошли Колосков, одетый в обыкновенный, без всяких штучек-дрючек костюм, и худой волк Геннадий Коршунов. Процессию завершала Алла, молчаливая, как уставший призрак, с блокнотом и карандашом в руках – помимо всех прочих достоинств, она еще и стенографировала.

Беседин уже не походил ни на доброго дядюшку, похохатывавшего на банкете, ни на отрешенного от служебных дел любовника, ни на другие маски, которые он менял с величайшим умением, – теперь он был в главной роли: начальник, голова, мастер.

Докладывал Коршунов, волчьи глаза поблескивали, словно предвкушая удушение ягненка:

– На сегодняшний день Осман (кличка посла) имеет контакты с тремя нашими агентами и тремя агентессами, их ввод в разработку не вызвал у него никаких подозрений, более того, по данным подслушивания, он считает, что Анкара склонна серьезно преувеличивать роль КГБ…

– Ну и умница! – заметил Беседин. – А как он по части клубнички?

Мужчины одобрительно хохотнули, а Алла сдержанно улыбнулась, вспомнив татуировку на животе шефа, не дававшую ей покоя: точно такая имелась и у ее собственного мужа, причем и тот, и другой уклонялись от разъяснений, это раздражало, и вообще ей нравился лейтенант Пурник из хозяйственного управления.

– Псих, как и все турки, – категорически заметил Коршунов, набивший руку на южных соседях. – При виде женщины у него уже сперма в глазах. Однако он сдерживает себя, понимая, что мы можем подсунуть ему свою девку. Агентура продолжает собирать информацию о его политических настроениях…

– Интересно, какую политическую информацию могут собрать ваши б…ди? – прервал его Беседин. – Ведь они даже газет не читают и считают, что Турция – в Аргентине.

– Кесарю кесарево, Григорий Петрович… – оскалился своей волчьей улыбкой Коршунов. – У них свои задачи.

Что верно, то верно, каждый должен тянуть свой воз. Как там воз Колоскова – Шахназ? Особого прогресса пока не наблюдалось, хотя в принципе согласилась покататься на яхте, правда с подругой.

– Восток есть Восток! – заметил Колосков.

– Очень удобно! – зло сощурился Беседин. – Восток есть Восток – и точка! И работать ни хера не надо! А я вам скажу другое: человек есть человек во всем мире. Везде любят, везде изменяют, везде жадничают… и хватит вам прикрываться национальными особенностями! Работать надо! Уконтрапупить – и точка!

Приняли как указание, хотя и не неожиданное, встали, стараясь не греметь стульями, осторожно вышли.

Алла задержалась и выжидающе смотрела на шефа, прижав к груди блокнот, словно голову возлюбленного: тонкая женская душа чувствовала настроение и оказалась права: Григорий Петрович запер дверь и увел секретаря-машинистку в комнату отдыха.

Живем в спешке, думал он, живем словно коты, правда, им легче, их не гложет мысль, что именно в эти четверть часа позвонит сам председатель КГБ. Почему никто не подходит? Где Гриша?! Куда исчезла правая рука? Он прислушивался к прямому телефону, это отвлекало и мешало счастью…

Прогулочный катер летел по Москве-реке, играя фейерверком брызг на хвосте.

Идиллические берега с сосновыми лесами, уютные поляны, бабочки над ромашками, государственные заборы. Как хорошо в стране советской жить и как она широка, родная!

Дмитрий Колосков и богатырь Марат, овевавший кудрями послицу в мастерской, соединяли воедино красоту и интеллект. Дмитрий упирал на последнее, рассказывая о глубине реки и ее исторических истоках, Марат работал с шампанским, между прочим, пропуская для души водочки.

– Шахназ, если вы не выпьете, я обижусь! Ну как вам не стыдно! Вы не хотите выпить за нашу дружбу?

Не пили проклятые мусульманки, прикрывались Кораном. Восток суров, хотя и не до фанатизма: Шахназ позволяла Колоскову целовать ей руки, а тот страдал и готов был утопиться.

– Как вы красивы! – шептал он, вспоминая почему-то бритую лысину Беседина. – Я погибну от вашей красоты! Вам не холодно? Может быть, спустимся в каюту?

– Что вы, Дмитрий! Разве здесь плохо? – отбивалась Шахназ, которой Колосков весьма нравился.

Уже надравшийся Марат держал жену военного атташе в объятиях, ему казалось, что они уже в соитии, штаны его неприлично оттопыривались, и он блаженно покачивался. Оставалось финализировать дело в каюте, он поднял ее на руки, покачнулся и рухнул за борт в набежавшую волну. Слава богу, вместе с турчанкой, просто известная песня о драме Стеньки Разина.

Крики, спасательные круги, любопытные рожи на берегу.

Конфуз.

Генералу Беседину решили не докладывать, обошли вопрос, мол, старались, но ничего не вышло…

Новая радость: подписание советско-турецкого культурного соглашения, в том числе и о поездках в Турцию классика советской литературы и гордости театра.

Посол двинулся в министерство культуры, там за круглым столом в гостиной восседали заместитель министра Растегин, говоривший искренне и долго (всегда так!), переводчица Оксана – умеренная толстушка, большие влажные глаза, выдающиеся бюст и зад, изобилие волос, ниспадавших на первое и даже чуть-чуть на второе, – сжигавшая посла горячими бедром и дыханием, и Римма Ивановская (супруг уже вылетел в Стамбул), которая уже мысленно набрасывала доносик об аморальном поведении переводчицы.

Затем – скромный фуршет, старания Оксаны не прошли даром, и посол вызвался прокатить ее по столице и доставить домой, что он и сделал. По дороге заскочили в «Националь», там джигит блеснул мошной, но переборщил со спиртным, Оксана вначале истерически хохотала, хватая посла за руки, но разом стихла и запросилась домой, что было радостно воспринято, как приглашение на счастье.

Но в машине совсем сдала, впала в транс – такого и в страшном сне не увидать.

Отвратительная, пьяная баба.

Он высадил Оксану у ее подъезда и тут же умчался подальше от ласк.

– Вот б…! – неистовстовал Колосков в квартире этажом выше Оксаны, где уже была установлена техника для съемки, – просто какой-то рок невезения! и все пьянки, не страна, а корабль алкашей! Понятно, что Марат набрался – он вообще не просыхает, – но эта… ведь закончила Институт востоковедения… аспирантуру, елки-палки! Алкашка!

Опасаясь очередного всплеска гнева Беседина, Дмитрий представил все дело в спокойных тонах: мол, посол торопился по делам службы, не успевал и потому вынужден был отказаться от тесного общения с агентессой.

И прошел бы у него этот номер без всякого труда, если бы не горячая восточная душа, которая полыхала и искала выход из тупика, бесновалась и толкала на подвиги. Отделавшись от Оксаны, распаленный посол приказал водителю держать путь к престижному и широко известному «дому на набережной», что рядом с кинотеатром «Ударник».

Римма Ивановская уже завершила агентурное донесение о вызывающем поведении переводчицы Оксаны, несовместимом с моральным обликом советского человека, и размышляла, каким образом донести его до органов: лично или через супруга.

Томительный звонок отвлек от мыслей, и без всякого макияжа и в домашнем халате она задумчиво открыла дверь, думая, что это дура-министерша, у которой вечно кончались спички.

Окаменела, словно перед шаровой молнией, – турецкий посол улыбался, мышиный хвостик усов антрацитом чернел над белоснежными зубами.

Далее шокирующий темп, от которого уважаемая актриса уже отвыкла: ухватил в охапку твердыми, как ятаган, руками, сорвал халат, покрыл неистовыми поцелуями и поволок в спальню, где и свершилось, причем быстро и без всякого согласия, до неприличия бездуховно. Хотя… хотя это было хорошо, Римма увлеклась, правда, мешала мысль: как же так? Нет-нет, не в муже дело, не в морали, а совсем в другом – в санкции. Ее не было, даже и намека на это от Беседина она не слышала. Но гнать было неудобно – так ведь можно и подорвать нерушимую советско-турецкую дружбу.

Неожиданно Кемаль безмолвно натянул штаны, поцеловал ей руку и улетел так же стремительно, как и появился.

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации