Читать книгу "Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)"

Едва дождавшись семи часов утра, он пошел к Софии Сергеевне, жившей в хирургическом отделении больницы. Постучал в дверь. Открыв дверь, сестра с изумлением отступила назад, увидев в столь ранний час своего сурового начальника. С глубоким волнением слушала его рассказ о том, что случилось ночью.

– Верите ли Вы в Бога? – спросил Валентин Феликсович.

– Да, – твердо произнесла София Сергеевна.

– Готовы ли Вы исполнить Божие повеление?

– Да.

– Можете ли Вы заменить моим детям их умершую мать?

– Да.

Софии Сергеевне отведена была отдельная комната в квартире главврача. Отныне все заботы о детях легли на ее плечи[56]56
  Она очень любила троих младших детей, особенно самого младшего, Валю, и скончалась в доме Валентина Валентиновича Войно-Ясенецкого, дожив до глубокой старости.


[Закрыть].

Хоронили Анну Васильевну на городском Боткинском кладбище. Когда на могильный холмик установили крест, Валентин Феликсович написал на нем: «Чистая сердцем, алчущая и жаждущая правды».

После смерти жены внутри Валентина Феликсовича будто что-то надломилось. Он, и без того достаточно замкнутый человек, стал еще менее разговорчив и до крайности хмуро сосредоточен. Взгляд доктора был постоянно устремлен как бы в себя. Внутри у него шел бесконечный мыслительный процесс. Неоднократно видевший страдания, боль и смерть рядом с собой, он вдруг отчетливо осознал, что и его жизнь может оборваться в любой момент…

На все воля Божия! Не указание ли это Божие, что жизнь должна быть другой? Но какой? Разве не служил он людям, не делал все возможное для облегчения их участи и здоровья? А жизнь его не была ли наполнена добрыми делами?

…Если этого недостаточно, то как жить?

…Мало служить людям?

…Если не им, то кому?

Вдруг пришло осознание, что надо служить не только людям, а Богу!

Он ему мало служил?!..

Но как служить Богу?!..

Ведь нельзя же бросить людей, сталкивающихся со страданиями и болезнями, тем более, когда ты можешь помочь?!.

Валентин Феликсович не мог дать ответы на возникающие в его душе вопросы… Не мог. Очевидно, должно было пройти какое-то время и ответ должен был вызреть в его душе.

А пока он по-прежнему ходил в больницу, принимал пациентов, делал операции, консультировал. Он ушел целиком в работу, благо ее становилось все больше и больше. Добавилась и еще одна стезя, по которой пошел доктор Войно-Ясенецкий, – педагогическая деятельность.

В начале сентября 1920 года был подписан декрет Совнаркома об учреждении Туркестанского государственного университета. Первый университет не только в Советской Средней Азии, но и вообще на всем Среднем Востоке. Из России прибыли пять эшелонов с необходимым оборудованием, пробивавшиеся в Ташкент почти два месяца по голодному, разоренному войной, пылающему в пожарищах гражданской войны краю! Один из составов почти целиком состоял из теплушек, в которых приехали 80 московских и питерских профессоров и преподавателей, библиотека из 20 тысяч книг, учебные пособия, медицинские инструменты, оборудование для лабораторий, химические реактивы. Среди приехавших были известные, даже знаменитые, врачи, крупнейшие русские ученые: химики и математики, зоологи и терапевты, гематологи и невропатологи, хирурги и анатомы…

В составе университета планировался медицинский факультет. Среди его инициаторов был и В. Ф. Войно-Ясенецкий, и другие известные врачи: М. И. Слоним, И. А. Кассирский. Факультет получил огромное здание бывшего кадетского корпуса. Здесь разместились клиники и учебные аудитории. Войно-Ясенецкий читал студентам курс анатомии и практической хирургии.

Лишь в короткие воскресные дни, возвратившись с работы или со службы в храме, пообщавшись с детьми и уйдя в свой маленький кабинет с огромной настольной лампой, доктор оставался один на один с самим собой. Он погружался в свои совсем невеселые мысли о рано и безвозвратно потерянной любимой жене…

«Как теперь живешь ты без меня?» – преследовал Валентина Феликсовича звучавший откуда-то издалека голос Анны…

На пути духовного служения: священник, епископ

Наверное, мы можем говорить, что 1920 год – это время вхождения Валентина Феликсовича в церковную жизнь. Видный ташкентский протоиерей Михаил Андреев, настоятель привокзальной Благовещенской церкви, в воскресные дни по вечерам устраивал в храме собрания, на которых он сам или желающие из числа присутствовавших выступали с беседами на темы Священного Писания, а потом все пели духовные песни. Валентин Феликсович часто бывал на этих собраниях и нередко выступал на них.

В начале 1920 года произошло еще одно событие, показавшее, что Владимиру Феликсовичу свойственна не только «внутренняя религиозность», но и способность открыто, публично, отстаивать свои взгляды. Как-то очередная ревизионная комиссия, явившаяся в больницу, обнаружила в операционной икону Божией Матери и приказала снять ее. Икона висела на стене уже много лет. Обернувшись на нее, хирург имел обыкновение перед операцией осенять себя крестным знамением. Заведено это было столь давно и исполнялось столь часто, что даже неверующие врачи перестали обращать на нее внимание, а верующие считали делом самым обычным.

В ответ Войно-Ясенецкий заявил, что не выйдет на работу, пока икону не повесят на место. Ему «разъясняли», что больница – государственное учреждение, что необходимо соблюдать принятый Совнаркомом в ночь с 20 на 21 января 1918 года декрет об отделении церкви от государства, по которому размещение «предметов культа» в государственных помещениях недопустимо. И это требование распространялось и на Туркестанскую республику, входившую в состав РСФСР на правах автономной. Доктор не отступал. К нему засылались «разведчики», которые сообщали, что он целыми днями сидит за письменным столом и что-то пишет. Уговаривать его было бесполезно.

Спасать главврача бросился его друг М. И. Слоним. Он пробился к «хозяину» Туркестана, председателю Совнаркома Туркестанской Советской республики Я. Э. Рудзутаку (1887–1938), и почтительно разъяснил, что арест выдающегося хирурга, ученого и педагога Войно-Ясенецкого навредит прежде всего рабоче-крестьянской республике, ее медицине и науке. Рудзутак недовольно высказался в том смысле, что нельзя превращать операционную «не то в православную часовню, не то в молельный дом старообрядцев», но милостиво обещал пока профессора не арестовывать и «порекомендовал» врачам самим найти выход из «хирургического кризиса».

Однако, как это нередко бывает, в планы и намерения вмешалось непредвиденное обстоятельство. Один из крупных партийцев привез в больницу свою больную жену, которая наотрез отказалась от услуг всех хирургов, кроме Войно-Ясенецкого. Вызвали хирурга в приемную, он подтвердил, что по своим религиозным убеждениям не войдет в операционную, пока не вернут на место икону. Партиец дал честное слово, что завтра икону вернут, врач посчитал это достаточным и прооперировал женщину, которая в дальнейшем полностью выздоровела. На следующий день икона висела на месте.

Осенью 1920 года в Ташкенте состоялся съезд духовенства и мирян, на котором обсуждалось положение в Ташкентской епархии, возглавлявшейся на тот момент епископом Ташкентским Иннокентием (Пустынским). Войно-Ясенецкий активно выступал, и выступление его произвело на слушателей сильное впечатление. По окончании собрания к нему подошел владыка Иннокентий. Он взял под руку Валентина Феликсовича, они отошли от участников и, прохаживаясь вокруг храма, повели разговор:

– Вы очень хорошо говорили… Видна искренняя ваша озабоченность нынешними событиями.

– Мне невозможно принять ту политику, что власть ведет по отношению к православию.

– Да… нам надо сплачиваться. – Помолчав, Иннокентий неожиданно добавил: – Доктор, вам надо быть священником!

Эти слова несказанно удивили Войно-Ясенецкого, который никогда не имел и мысли о священстве. И вместе с тем он воспринял слова, прозвучавшие из уст архиерея, как Божий призыв, и, ни минуты не размышляя, ответил:

– Хорошо, владыка! Буду священником, если это угодно Богу!

Чуть позже Валентин Феликсович счел необходимым сообщить владыке о том, что в его доме живет операционная сестра Велецкая, которую он, по явному чудесному повелению Божию, ввел в дом «матерью, радующеюся о детях», а священник не может жить в одном доме с чужой женщиной. Но владыка посчитал, что этот факт не может помешать рукоположению, добавив, что он не сомневается в верности будущего священника седьмой заповеди («не прелюбодействуй»).

Вопрос о рукоположении был решен очень быстро. В ближайшее февральское воскресенье, при чтении часов, доктор Ясенецкий в сопровождении двух диаконов, вышел в чужом подряснике к стоявшему на кафедре архиерею и был посвящен им в чтеца, певца и иподиакона, а во время литургии – в сан диакона. Через неделю, в праздник Сретения Господня, он был рукоположен во иерея и назначен младшим священником Успенского кафедрального собора. В воскресные дни он служил с архиепископом Иннокентием, а после вечерни проводил долгие беседы на различные богословские темы.

Спустя несколько дней отец Валентин появился в больничном коридоре, в рясе священника, с большим крестом на груди. Высокий, худощавый, очень прямой, «как военный», вспоминали очевидцы тех лет. Он прошагал в кабинет, снял рясу и в халате прошел в предоперационную мыть руки. Был профессор рыжевато-рус, с небольшой бородкой, светло-серые глава смотрели строго и отрешенно. Никто в отделении не посмел задать ему вопросы, не имеющие отношения к больничным делам. И сам он не спешил объясняться. Только ассистенту, который обратился к нему по имени-отчеству, ответил глуховатым, спокойным голосом: «Валентина Феликсовича больше нет, а есть священник, отец Валентин».

Принятие профессором священного сана произвело сенсацию в городе и было принято в штыки почти всеми сотрудниками медицинского факультета. Некоторые из них демонстративно продолжали называть его по имени-отчеству. Студентки дерзали «обличать» хирурга-священника, а он только снисходительно улыбался в ответ.

Теперь отец Валентин совмещал священническое служение с чтением лекций на медицинском факультете Ташкентского университета, где он возглавлял кафедру топографической анатомии и оперативной хирургии. Слушать их приходили во множестве и студенты других курсов. Лекции он читал в рясе с крестом на груди: в то время это еще было возможно. Одновременно он оставался главным врачом городской больницы, ежедневно проводя операции. При этом продолжал исследования на трупах в больничном морге. Туда ежедневно привозили повозки, горою нагруженные трупами беженцев из Поволжья, где свирепствовали тяжелый голод и эпидемии заразных болезней. Работу на этом «материале» врач начинал с собственноручной очистки его от вшей и нечистот. Многие из проведенных тогда исследований легли в основу его будущей книги «Очерки гнойной хирургии». Вместе с тем был и другой «результат» его работы в морге – заражение возвратным тифом в очень тяжелой форме.

Преосвященный Иннокентий, редко проповедовавший, назначил отца Валентина четвертым священником собора и поручил ему все дело проповеди. При этом он повторил слова апостола Павла: «Ваше дело не крестити, а благовестити» (1 Кор. 1:17).

Кроме проповеди при богослужениях, совершаемых преосвященным Иннокентием, отец Валентин проводил каждый воскресный день после вечерни в соборе долгие беседы на важные и трудные богословские темы, привлекавшие много слушателей. Целый цикл этих бесед был посвящен критике материализма. К проповедям следовало готовиться, и это требовало времени. Не имея духовного образования, молодой священник спешно изучал богословие. Один из слушателей его бесед – верующий букинист, стал приносить ему богословские книг. Скоро у него образовалась порядочная библиотека.

Святейший патриарх Тихон, узнав о том, что профессор Войно-Ясенецкий стал священником, благословил его продолжать заниматься хирургией, и он по-прежнему оперировал каждый день и даже по ночам в больнице.

Летом 1921 года в Ташкент из Бухары привезли партию раненых красноармейцев. В пути караван провел несколько суток. За это время при азиатской жаре под повязками у многих пострадавших появились личинки мух. Раненых доставили поздним вечером в клинику врача-хирурга П. П. Ситковского (1882–1933). Рабочий день кончился, врачи разошлись. Поэтому дежурный врач сделал перевязки тяжело раненным, состояние которых вызывало опасение. Остальных раненых только перебинтовали, дали им первоочередные лекарства. На утро были спланированы необходимые мероприятия для радикальной обработки. Но уже к вечеру по городу кто-то пустил слух о вредителях-врачах, которые гноят красноармейцев, у которых раны кишат червями. Чрезвычайная следственная комиссия ЧК приступила к расследованию и к полудню следующего дня арестовала профессора Ситковского, а вместе с ним двух-трех человек из республиканского наркомздрава. Всех их поместили в тюрьму.

Был назначен показательный «революционный» суд над врачами, которые, как посчитала власть, не обеспечивали должные порядок в лечебном учреждении и лечение раненых красноармейцев. В назначенный день суда Ситковского и его подельников провели по центру улицы. Они шли с заложенными за спину руками, по бокам цокала копытами конная охрана с саблями наголо. Суд происходил в том самом громадном танцевальном зале кафе-шантана «Буфф», где за три года до этого Войно-Ясенецкий с другими виднейшими врачами города зимними холодными вечерами, только что не при свете плошек, учил будущих фельдшеров и медицинских сестер. Теперь зал был снова полон.

Первым выступил общественный обвинитель, он же член Туркестанского бюро ЦК РКП(б), полномочный представитель ВЧК в Туркестане и начальник Ташкентской ЧК Я. Х. Петерс (1886–1938). Он долго и крикливо, что называется с громом и молнией, произносил свою речь. Были в ней и «белые охвостья», и «контрреволюция», и «прислужники мирового капитала», и «явные предательство и вредительство», и «пролетарское возмездие»! Над обвиняемыми нависла угроза расстрела.

Председательствующий пригласил в зал специалиста-эксперта. К удивлению большинства присутствовавших на трибуну взошел доктор Войно-Ясенецкий, он же отец Валентин. Сразу же со стороны обвинителя прозвучали вопросы:

– Поп и профессор Войно-Ясенецкий, считаете ли вы, что профессор Ситковский виновен в безобразиях, которые обнаружены в его клинике? Почему стали возможны в больнице пьянки, драки, курение, блудницы? А медперсонал всему потакает!

Наверное, надо пояснить. В клиниках города основными пациентами в то время были красноармейцы. Нередко дисциплина в них, мягко говоря, хромала. Факты дебоширства, пьянок, повального курения в палатах, неповиновения медперсоналу были широко распространены. Известно, что свершалось рукоприкладство с криками «бей попа!» даже в отношении Войно-Ясенецкого!

– Гражданин общественный обвинитель, – последовал ответ, – я попрошу и меня арестовать по таким же основаниям. В моей клинике есть такие же «безобразия».

– А вы не спешите, придет время и вас арестуем, – желчно выкрикнул Петерс. – Скажите-ка нам, почему красноармейцы все в червях и гное?

– Нет никаких червей под повязками раненых. Это личинки мух, которые медики применяют для ускорения заживления ран.

– Какие там личинки! Что вы нам втюхиваете! Откуда вы всё это берете?

– Да будет известно гражданину обвинителю, что я окончил не какую-то фельдшерскую школу, а медицинский факультет Киевского университета и являюсь доктором медицины!

Смех прокатился по залу, раздались хлопки.

– Скажите, поп Ясенецкий-Войно, – продолжил обвинитель, – как это вы ночью молитесь, а днем людей режете?

– Я режу людей для их спасения.

– Как это вы верите в бога? Разве вы его видели, своего бога?

– Бога я, действительно, не видел, но я много оперировал на мозге и, открывая черепную коробку, никогда не видел там также и ума… и совести там тоже не находил.

Звук колокольчика в руках председателя потонул в долго не смолкающем хохоте всего зала.

Суд вынести требуемый приговор – расстрел – не смог. Но чтобы спасти престиж организаторов показательного процесса, приговорил профессора Ситковского и его сотрудников к шестнадцати годам тюремного заключения. Эта явная несправедливость вызвала ропот в городе. Тогда чекисты втихую отменили решение суда и стали отпускать заключенных из камеры в клинику на работу, а через пару месяцев и вовсе всех выпустили из тюрьмы.

По общему мнению освобожденных, от расстрела их спасло только выступление знаменитого хирурга. Можем предполагать, что организаторы неудачного судебного процесса затаили обиду на врача Войно-Ясенецкого и возжелали отмщения. Вскоре повод представился.

Наступил 1922 год – во многом трагичный для Российской (Русской) православной церкви: изъятие церковных ценностей во исполнение декрета ВЦИК, протесты верующих, кое-где перерастающие в столкновения вокруг церквей; арест патриарха Московского и всея России Тихона (Беллавина) по обвинению в противодействии изъятию церковных ценностей. Изоляция патриарха от церковной жизни под арестом в Донском монастыре порождала множество проблем во внутрицерковной жизни епархий и приходов, во взаимоотношении высшей церковной власти с епископатом и духовенством. Российская православная церковь фактически была дезорганизована, и этим моментом решило воспользоваться нарождающееся обновленческое духовенство, которое, с одной стороны, заявляло о своей лояльности советской власти и поддержке его действий по изъятию церковных ценностей, а с другой – призывало к реформам (обновлению) внутри церкви.

Группа наиболее инициативных обновленцев – протоиереи Александр Введенский (1889–1946), Владимир Красницкий (1881–1936), Евгений Белков (1882–1930), Сергий Калиновский(1884—1930-е) и псаломщик С. Я. Стаднюк 12 мая 1922 года, ближе к полночи, пришли в Троицкое подворье, где под домашним арестом находился патриарх Тихон. У дверей их встретил заранее предупрежденный начальник караула, охранявшего дом патриарха. Какой-то непонятный страх охватил вдруг Сергия Калиновского: «Нет, я не пойду… идите вы», – заявил он и остался внизу.

Четверо незваных гостей в сопровождении двух сотрудников ГПУ прошли в кабинет, где их встретил поднятый с постели патриарх. Быстро овладев собой, он благословил поклонившихся ему в пояс и поцеловавших руку священников и пригласил всех сесть. Молча окинув взглядом гостей, патриарх вежливо поинтересовался:

– Что угодно?

В бой бросился Красницкий. Он упрекал патриарха в издании послания от 28 февраля 1922 года, будто бы вызвавшего массу кровавых церковных эксцессов. Напомнил об анафематствовании большевиков в 1918 году, о благословении просфоры для отрекшегося от власти императора Николая II. Говорил об анархии, установившейся в церкви и о необходимости ее преодоления путем созыва Поместного собора. Все сказанное заключил:

– Вы, Ваше Святейшество, должны ради мира церковного отойти от управления церковью.

Затем слово взял Введенский, который говорил убежденно, напористо, горячо. Однако патриарх не реагировал, и отец Александр, растратив свой пыл, сконфуженно замолчал. Молчал и патриарх…

– Так что же вы от меня хотите? – наконец спросил он.

– Надо передать кому-то власть, дела канцелярии стоят без движения, – услышал в ответ.

– Я всегда смотрел на патриаршество как на крест… С радостью приму, если грядущий Собор снимет с меня вообще патриаршество… Я готов передать власть одному из старейших иерархов и отойду от управления церковью.

Собеседники тут же указали как на возможных преемников на проживавшего на то время в Москве заштатного епископа Антонина (Грановского) и епископа Леонида (Скобеева).

– Нет, нет… Это невозможно… Я сам определю… – Прервав беседу, патриарх встал и вышел в соседнюю комнату.

Гости, переглядываясь между собой, напряженно ждали. Минут через пять-семь патриарх вернулся, держа в руках бумагу.

– Вот мое письмо Калинину. Здесь всё… Ввиду крайней затруднительности… почитаю полезным… поставить временно… во главе церковного управления… либо митрополита Ярославского Агафангела, либо митрополита Петроградского Вениамина[57]57
  Полностью текст письма патриарха Тихона М. И. Калинину см.: ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д. Н-1780). Т. 29. Л. 54.


[Закрыть].

14 мая 1922 года в газетах появилось воззвание «Верующим сынам Православной церкви России» – первый документ, подписанный совместно московскими, петроградскими и саратовскими обновленцами и раскрывавший их позицию в отношении изъятия церковных ценностей. В частности, осуждалось послание патриарха от 28 февраля, которое, по их мнению, превратилось в организованное выступление против государственной власти, приведшее к крови, жертвам, насилиям. Предлагалось в ближайшее время для суда над виновниками церковной разрухи и для решения вопроса об управлении церковью и установления нормальных отношений между нею и советской властью созвать Поместный собор[58]58
  Известия. 1922. 14 мая.


[Закрыть].

В эти же дни выяснилось, что ни митрополит Вениамин, ни митрополит Агафангел выехать в Москву не могут. В Петрограде разворачивалась драма, аналогичная московскому процессу над духовенством; к суду привлекался и митрополит Вениамин. Выезду же митрополита Агафангела всячески противодействовали местные органы ВЧК. Таким образом, высшая церковная власть оказалась «бесхозной»: глава церкви под арестом; члены Священного синода и Высшего церковного управления – кто в тюрьме, кто в ссылке, кто за пределами Москвы, кто за рубежом; намеченные патриархом кандидаты на временное исполнение патриарших обязанностей отсутствуют.

15 мая группа Введенского побывала на приеме у председателя ВЦИК М. И. Калинина, проинформировав его о ситуации в Православной церкви и подав просьбу патриарха Тихона. Калинин в ответ заявил, что принимает информацию к сведению, но взять на себя передачу церковной власти от патриарха к его заместителю не может, ибо Конституция предусматривает отделение церкви от государства. Тогда, опираясь на письмо патриарха, инициативная группа создала по собственному почину Высшее церковное управление (ВЦУ), которое приняло на себя ведение церковных дел в России, хотя публично об этом пока и не заявляя. На следующий день, 16 мая, Введенский со товарищи вновь пришли к патриарху. Поставили его в известность о реакции Калинина, просили написать письмо в Ярославль митрополиту Агафангелу с просьбой встать «во главе церковного управления до созыва Собора» и «прибыть в Москву без промедления». Патриарх исполнил эту просьбу, и с этим письмом Владимир Красницкий отправился в Ярославль.

Митрополит Агафангел лишь 18 июня опубликовал послание к пастве, объявляя о вступлении, согласно воле патриарха, во временное управление церковью. Но время было упущено, и церковную власть взяли другие

Оставшиеся в Москве лидеры обновленцев передали в адрес Калинина письмо, в котором сообщалось, что «в виду устранения патриархом Тихоном себя от власти создается Высшее церковное управление, которое с 15 мая приняло на себя ведение церковных дел в России». Но этого распоряжения было явно мало, чтобы и самому ВЦУ чувствовать себя уверенно и уж тем более, чтобы добиться послушания от епископата и церковных масс. Нужна была какая-то более существенная опора для последующих действий.

Именно поэтому 18 мая 1922 года в третий раз А. Введенский, Е. Белков и С. Калиновский явились в Троицкое подворье. Они пришли с подписанным ими обращением на имя патриарха Тихона, в котором говорилось:

«Ввиду устранения Вашего Святейшества от управления Церковью впредь, до созыва Собора, с передачей власти одному из старейших иерархов, фактически сейчас Церковь осталась без всякого управления. Это чрезвычайно губительно отражается на течении наличной церковной жизни, московской в частности, порождая этим чрезмерное смущение умов.

Мы, нижеподписавшиеся, испросили разрешение государственной власти на открытие и функционирование канцелярии Вашего Святейшества. Настоящим мы сыновне испрашиваем благословения Вашего Святейшества на это, дабы не продолжалась пагубная остановка дел по управлению Церковью. По приезде Вашего заместителя он тотчас вступит во исполнение своих обязанностей. К работе в канцелярии мы привлечем временно впредь до окончательного сформирования Управления под главенством Вашего заместителя находящихся на свободе в Москве святителей»[59]59
  ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д. Н-1780). Т. 13. Л. 153.


[Закрыть].

До сих пор остаются не вполне проясненными мотивы, которыми руководствовался патриарх, когда налагал на этом обращении свою резолюцию следующего содержания:

«Поручается поименованным ниже лицам[60]60
  Имеются в виду подписавшие записку А. Введенский, Е. Белков и С. Калиновский.


[Закрыть] принять и передать Высокопреосвященному митрополиту Агафангелу, по приезде его в Москву, синодские дела при участии секретаря Нумерова, а по Московской епархии – Преосвященному Иннокентию, епископу Клинскому, а до его прибытия Преосвященному Леониду, епископу Вернинскому, при участии столоначальника Невского»[61]61
  ЦА ФСБ РФ. Следственное дело патриарха Тихона (Д. Н-1780). Т. 13. Л. 153.


[Закрыть].

Вот эту-то резолюцию патриарха обновленцы и выставили в качестве официального акта передачи им всей полноты власти в церкви. Опираясь на нее, они публично объявили об образовании Высшего церковного управления (ВЦУ) и призвали готовиться к Поместному собору для окончательного разрешения вопроса о власти в церкви. 19 мая, после отъезда патриарха Тихона в Донской монастырь, в Троицкое подворье въехало Высшее церковное управление под председательством епископа Антонина (Грановского) и в составе епископа Леонида (Скобеева), священников А. Введенского, В. Красницкого, Е. Белкова, С. Калиновского.

Гражданская власть сняла все печати в канцелярии патриарха и таким образом вручила механизм управления церковью в их руки. По епархиям ВЦУ рассылало своих уполномоченных с задачей захвата церковной власти, устранения «тихоновского» епископата и духовенства. Раскол в Православной церкви стал свершившимся фактом. Обновленцы заявили о своей политической лояльности власти и поддержке социального курса государства.

Существующие в литературе точки зрения на зарождение обновленческого движения: одна, сводящая все исключительно к действиям советского государства и конкретно его репрессивных органов, а другая – отрицающая какое-либо его участие, – не могут, как нам кажется, по отдельности дать ответ на все вопросы, касающиеся истории обновленчества в русском православии. Это две стороны одного явления. Идеи «обновления церкви», под которым понимались ее высвобождение из-под жесткой опеки государства, бо́льшая открытость миру и обществу, активность мирян и бо́льшая их вовлеченность в жизнь прихода и церкви в целом, отдельные реформы во внутрицерковной жизни, – зримо проявили себя в начале XX века. Они имели сторонников среди иерархов, приходского духовенства и мирян; захватили значительные круги в российской интеллигенции, оживленно обсуждались в заседаниях Петербургских религиозно-философских собраний (1901–1903), Предсоборного присутствия (1906) и Предсоборного совещания (1912). В последующие десятилетия эти идеи никуда не уходили; они сохранялись в толще российского общества, периодически выходя из тени вместе с политическими коллизиями российской истории: революции 1905–1907 годов, Первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций, Поместного собора 1917–1918 годов. Священнослужители и наиболее активные миряне не могли не думать, что должна делать церковь, чтобы соответствовать чаяниям своих верующих, и как доносить до них вечные идеи спасения в сложных и постоянно меняющихся обстоятельствах первой четверти XX века. Обновленцы 1920-х годов продолжили эстафету борьбы за «обновление» церкви, но с бо́льшим обращением к внутрицерковным (административным, каноническим, обрядовым и т. д.) реформам. Иными словами, они духовные и идейные наследники и продолжатели движения за «обновление» церкви, зародившегося в начале века.

Да, формально-организационно они не связаны между собой, поскольку суждено им было проявить себя в диаметрально противоположных социально-политических обстоятельствах: в имперской и Советской России; при разных типах государства: клерикальном и светском. Для самодержавия и для государственной Российской православной церкви идеи «обновления» церкви были чужды и неприемлемы. В Советской же России государство в условиях противостояния с бывшей государственной церковью искало «союзников» в церковной среде и именно поэтому поддерживало обновленческое движение, которое заявляло о своей политической лояльности, признании нового религиозного законодательства и призывало к тому же верующие массы.

Собственно, расслоение по принципу отношения к новой власти началось еще в годы гражданской войны. Любопытное тому признание можно обнаружить в письмах Петроградского митрополита Вениамина (Казанского). В частности, еще летом 1919 года он сообщал митрополиту Арсению (Стадницкому) о деятельности в Петроградской епархии «демократического духовенства»: «Стараются образовать какую-то инициативную группу. Рассуждают об изменении церковного управления, делают всякие обещания духовенству, если оно вступит в число сочувствующих. Есть опасение, что может возникнуть церковный раскол. Состоящие на службе гражданской ставят вопрос ребром: духовенство должно сказать определенно и ясно: оно в числе сочувствующих или нет; проще – за власть или против»[62]62
  ГА РФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 251. Л. 12 об.


[Закрыть].

Думается, что цепь политических потрясений в стране, начавшись в феврале 1917 года и продолжаясь вплоть до изъятия церковных ценностей в 1922 году, не оставляла никаких надежд православному духовенству остаться «вне политики», занять «нейтральную позицию». Не оставляла, поскольку подавляющая часть паствы точно знала, что не хочет возвращения старых порядков и прежней жизни, но в своем большинстве не знала и не осознавала, как жить «по-новому». И, оказав в годы гражданской войны политическую поддержку большевикам, пока еще оставалась рядом с ними и поддерживала их политику, в том числе и по изъятию ценностей. В большинстве регионов России, признавая действия властей законными, православные епископы, приходское духовенство и рядовые верующие шли на союз с властью, добровольно передавали ценности, призывали верующих и все население страны всемерно помогать в борьбе с голодом. Если в 1917–1918 годах большинство православного духовенства, а тем более епископат, занимали однозначно отрицательную позицию в отношении новой власти, то к 1922 году ситуация изменилась: сформировался значительный слой православных священников, которые осознавали необходимость найти какую-то взаимоприемлемую форму отношений с новой властью, тем более что к этому их подталкивала просоветская позиция подавляющей части их паствы, для которых Советская Россия стала их «земным отечеством».

Весна – лето 1922 года – период бурного роста обновленческого движения внутри Российской православной церкви. Обновленческий вал прокатился по России. Совещания благочинных в Москве и Петрограде поддержали обновленцев. Признали ВЦУ в качестве высшей церковной власти Вологодское, Казанское, Тульское, Тамбовское, Уфимское епархиальные управления. К июлю 1922 года из 73 епархиальных архиереев 37 поддержали ВЦУ. Политические декларации обновленцев обеспечили им поддержку рядовых верующих: до 70 процентов приходов пошли за ним. Казалось, дни бывшей государственной Православной церкви сочтены!