Текст книги "Москва Первопрестольная. История столицы от ее основания до крушения Российской империи"

Венецианские послы

Стояло ясное морозное утро. Деревья, дома, заборы, главы церквей – все было покрыто пушистым снегом, выпавшим за ночь. Воздух свеж и прозрачен. Баюкая нежными переливами, звонко поют колокола московских церквей. У церкви Андронья большая толпа нищих, убогих, калек. Все они ждут выхода после богослужения царя Федора Ивановича.

– Добр и благостен свет государь наш батюшка, – шамкал какой-то беззубый старик своему молодому внуку. – Авось, и нам на бедность пожалует…

– Ишь, конь-то царский в какой попоне! – перебивает дедову речь внук.

Его больше всего интересует убранство царского коня и блестящие кафтаны конюхов.

На соседней улице раздался звон бубна. Внук живо повернулся в ту сторону. Из-за угла показалась небольшая группа людей верхом на лошадях. В отдалении медленно ехал широкоплечий человек с орлиным взглядом. Одет он был проще других. Народ почтительно расступался перед ним и кланялся.

– Дед, а дед, – затормошил внук. – Кто это?

– Не знаю, – ответил старик.

– Не знаю, – насмешливо подхватил сосед. – Эх ты, лапоть берестовый, даром что на тебе годов сто. Это шурин царя, боярин Годунов.

– Так, так, – закивал дед. – Глух я на ухо, да понимаю.

Годунов сошел с коня и направился в церковь.

Царь Федор Иванович усердно молился. Когда он поднимал свое лицо вверх, глаза светились чистой детской верой и особенной добротой. Голубой кафтан, вытканный золотом, с золотым оплечьем, нежно оттенял лицо царя и белокурые волосы.

– Царь! Гонец прискакал. Говорит, заморские гости близко.

Федор Иванович повернул лицо к Годунову и ласково ответил:

– Встреть их, шурин, а я помолюсь еще.

Когда Годунов вышел на паперть, к нему подскочил ратник и, запыхавшись, несвязно выкрикнул:

– Едут!.. Едут!.. Скоро у заставы!..

– Бояре, – обратился Годунов к спутникам. – Поезжайте к заставе и встретьте с честью гостей заморских. Князь Мстиславский, ты будешь за старшего.

Стоявший рядом с Мстиславским князь Василий Шуйский, недовольный, попробовал возразить:

– Молод Мстиславский еще, невместно…

Но смущенно прервал речь, заметив пристальный взгляд Годунова. У заставы встречавшие бояре остановились. Невдалеке перед ними, в белоснежном пространстве виднелись черные движущиеся точки. Это были венецийские послы.

Наконец очертания послов стали резче, и бояре увидели странно одетых людей. На головах у них были шляпы диковинного покроя с перьями, на плечах – бархатные плащи, на ногах – высокие сапоги со шпорами в виде звездочек. Таких сапог никто не носил в Московском государстве.

Царь Федор Иоаннович.

Титулярник. XVII век

Приехавшие любезно улыбались боярам, а те исподлобья, с любопытством разглядывали гостей. Толмач переводил приветственные слова.

Двинулись в город. Застучали копыта лошадей по бревенчатому мосту. Послов повсюду встречали любопытные взгляды москвичей, которым казался странным и наряд послов, и их шпаги. Со всех сторон неслись шутки, остроты, прибаутки.

* * *

Послы жили в Москве уже вторую неделю. Все поражало их: и дома, и церкви, и колокольный звон с утра до вечера. Глава посольства Джузеппе Маджи целые дни проводил с Годуновым, в котором нашел острый и глубокий ум, тонкое понимание политики. Маджи был в восторге и от Федора Ивановича, но как истый дипломат чувствовал, что все государственные дела лежат на Годунове.

Иногда по вечерам в царские покои приглашали венецианцев. Играл на гуслях какой-нибудь древний старик, пели слепцы. Маджи рассказывал о далекой Венеции. Толмач переводил его слова царю, Годунову и самым приближенным боярам. Меджи говорил о своей родине, о красивых мраморных дворцах, о соборе Святого Марка, о бирюзовом нежном небе Венеции, которое смотрится в волны лагун и отражается в зеркале каналов. Описывал своих ученых, народных героев, и слушатели задумывались. Им грезилась страна, о которой рассказывал этот черноглазый венецианец, она им казалась нежной и прекрасной, как весеннее утро.

На вечерах в царском тереме бывал и юный сын Мстиславского Дмитрий. Он забирался в дальний угол и внимательно вслушивался в речи Маджи. В голове молодого князя теснились неизведанные мысли, новые чудные образы. Его тянуло в страну, из которой явились послы. Дмитрий во время рассказов Маджи переносился мыслями в Венецию… Он плавал по каналам, слушал дивные песни, вместе с другими бросал цветы победителю турок, слушал тихий плеск Адриатического моря.

Возвратясь домой, Дмитрий передавал рассказы Маджи своей сестре. Иногда во время горячей, возбужденной речи он мгновенно затихал и говорил особенным голосом:

– Туда бы поехать.

И его глаза мечтательно глядели в пространство.

Несколько вечеров подряд у царя не было собраний. Когда же вновь собрались, Маджи отсутствовал. Годунов сказал, что посол занемог.

На другой день утром Дмитрий потихоньку от отца убежал со двора и постучал в посольский дом. Венецианец, которого молодой Мстиславский уже встречал раньше, жестом предложил войти. Через несколько минут Дмитрий стоял у постели посла. За несколько дней болезни Маджи осунулся. Вокруг глаз обозначились резкие синие круги, щеки впали. Видно было, что посол сильно страдает. Маджи слабо улыбнулся при виде Дмитрия и что-то сказал на своем языке.

Вечером Дмитрий узнал, что больного посла увозят домой.

– Батюшка, отпусти меня с ними!

– Куда? – не разобрал князь Мстиславский.

– На венецианскую сторону.

– Да ты, никак, ошалел?

– Отпусти, батюшка! – со слезами в голосе продолжал просить сын.

– Поберегись, Дмитрий! Чего задумал: к басурманам захотел!

В Посольской избе.

Художник В.Г. Шварц

Сын продолжал просить и вывел отца из терпения. Мстиславский запер его в чулан и пригрозил, что не выпустит до тех пор, «пока дурь из головы не выйдет».

Спустя некоторое время к Мстиславскому заехал Годунов и заметил, что хозяин чем-то встревожен.

– Что с тобой приключилось, князь? – спросил Годунов.

– Уж и не знаю, как и сказать, боярин, – развел руками Мстиславский. – Сынок мой на венецийскую сторону запросился.

Глаза Годунова блеснули любопытством.

– Покажи мне его.

Хозяин вышел и вернулся с Дмитрием.

– Это ты собрался от нас в Венецию?

– Я, – едва слышным голосом ответил Дмитрий.

Годунов с минуту не спускал пристального взгляда со смущенного юноши, а потом медленно сказал:

– Хорошо надумал… Только рано – молод еще. Надо нам ездить на чужую сторону, поучиться у чужих людей надо. Руси великое строение не может идти старым руслом.

Дмитрий с благодарным волнением, а его отец с удивлением смотрели на Годунова.

– Не езди теперь, – продолжал Годунов. – Когда подрастешь и в разум войдешь, я сам попрошу князя отпустить тебя. А пока повремени.

Прощаясь, Годунов тихо сказал Мстиславскому:

– Завтра, князь, провожать послов возьми с собой и Митю… Да заглядывай с сыном ко мне. Голова у него молодая, хорошая.

Предсказание астролога

По повелению, отданному от имени царя Федора Ивановича, под непосредственным наблюдением Бориса Годунова в Москве были возведены две линии укреплений – каменный Белый город и деревянный Скородом.

В 1584 году начал работать Приказ каменных дел, который стал ведать всем каменным строительством в государстве. В его ведении находились строители: горододельцы – военные инженеры, каменных дел подмастерья – архитекторы, а также квалифицированные каменщики и плотники. Приказ контролировал производство строительных материалов – «кирпича ожиганного» и извести, ведал заготовкой камня. По указанию Приказа каменных дел в 1586–1593 годах были построены укрепления Белого города. Руководил строительством известный горододелец Федор Конь.

Ближний царев боярин Борис Федорович Годунов вот уже несколько дней все ходит задумавшись. Ни милостивые слова царя-шурина, ни ласка сестры-царицы – ничто не может развеять его думы…

Справит все государственные бумаги, снесет их для царского рукоприкладства к царю, прихлопнет их боярин Луп-Клешнин печатью, и снова Борис уйдет в свои думы. Должно быть, не легко ему от них! Наедине в своей опочивальне вздохнет не раз могущественный боярин, уставившийся куда-то взглядом, и молча думает думу потайную. Ни словечка из той думы не проронит! Велики и дерзки тайные мысли Бориса Федоровича.

– Что, боярин, свой взор туманишь: недуг, что ли, одолел тебя? – вкрадчиво спросил Годунова Луп-Клешнин, когда они вместе возвращались из царских покоев. – Кажись, все тебя радовать должно: враги твои исчезли по слову царскому, как вешний снег; нет больше Шуйского, с ним пропали и все его сторонники и близкие…

– Эх, не о том, боярин, я томлюсь, – ответил Борис, – не о том помышляю! Хочу только знать, сбудется ли задуманное мною!

По лицу дородного Клешнина проползла еле заметная улыбка.

– Мерекаю, боярин Борис Федорович, о чем скорбит душа твоя; ты хочешь знать, что с тобою будет? – почти шепотом произнес Луп. – Ой пособлю тебе, боярин, пособлю…

Годунов уставил на говорившего пристально свои проницательные глаза, точно желая прочитать, что таится в душе его пронырливого пособника.

Клешнин не сморгнул даже от его пристального взора и смело произнес:

– Коли, боярин, желаешь, сегодня ввечеру, попозже, приведу я к тебе фрязина Романа. Ты его знаешь. Еще покойный царь Иван Васильевич, когда фрязин из-за моря приехал, работу ему наказал – малевать новую пристройку к царским покоям. После кончины царя Ивана хотел было фрязин этот в свою страну ехать, да я про его искусное малевание царю Федору Ивановичу рассказал (он, кажись, тебе об этом говорил), – царь и оставил Романа для новых работ на Москве…

Борис внимательно слушал Луп-Клешнина.

– Что же дальше? – сдержанно спросил он.

– Так вот, не во гнев твоей милости сказать, искусен этот фрязин в волхвовании, по звездам каждому человеку его жизнь, как по книге, объяснит… Привести его, что ль, к тебе?

– Веди его! – последовал суровый ответ Годунова.

Клешнин низко поклонился ближнему цареву боярину, и они расстались.

Царь и ближний боярин. XVII век

Поздно вечером, когда ярко-красная заря потонула за кремлевскими стенами и в чистом зимнем небе зажглись яркими бриллиантами горящие звездочки, Борис Федорович, скрывая свое нетерпение и сгорая от любопытства, начал ожидать таинственного гостя.

Он нетерпеливо ходил по горнице, смотрел на циферблат затейливых курантов, помещавшихся в башне на слоне. Часы эти привезли ему аглицкие люди в подарок, когда явились упрашивать о льготах для аглицких торговых гостей, привозивших свои товары в Архангельск.

Целую массу диковинок заключало в себе устройство этих курантов. Сидящий на голове слона персиянин в полдень звонил в колокол, помещенный на повозке, припряженной к слону. Из башен появлялись через каждые три часа рыцари, вооруженные алебардами, выскакивала в шесть часов из башенки птичка… Одним словом, часы очень заинтересовали Годунова, и, облегчив льготы аглицким гостям, он был в восхищении от их подарка. Но сегодня он сердился и на эти куранты: ему казалось, что стрелки еле двигаются, между тем было всего шесть часов.

В обитую красным сукном дверцу постучали, Годунов вздрогнул и взволнованным голосом сказал:

– Кто там? Входи!

Первым в узком проходе показался Луп-Клешнин; за ним в горницу ступил мужчина средних лет, в заморской одежде, с таинственным инструментом в виде треугольника и еще каким-то предметом в руках.

Фрязин Роман (Ромуальд) с достоинством поклонился всесильному временщику и молча встал у стола.

– Наслышан я, Роман, что тебе, как книга, открыта человеческая судьба. Правда ли это? – спросил Годунов.

– Великий боярин, – ответил ему Роман, – завеса будущего тщательно закрыта от людского взора.

На лице Бориса показалось разочарование.

– Но временами звезды дают возможность узнать судьбу вопрошающего их человека, – продолжал Роман.

Годунов пристально посмотрел на говорившего.

– Ты не веришь мне, боярин? – точно уловив мысль Бориса, спросил его фрязин.

Пораженный Годунов молчал.

– Великий Гиппократ в давние еще века уверовал во влияние плеяд, Сириуса и Арктура, на здоровье человека… Нострадамус, недавно умерший, пошел дальше: он всю жизнь человека признавал зависящей вполне от созвездий.

– Довольно, я верю, – решительно сказал Борис. – Я верю тебе. Говори, что меня ожидает! Только помни, Роман, все, что ты мне здесь скажешь, все должно здесь умереть! Иначе сам умрешь!

Роман спокойно выслушал боярина, задумчиво провел рукою по своей подстриженной седеющей бородке и, подняв правую руку, с достоинством проговорил:

– Клянусь тебе в этом всем, чем ты хочешь, боярин!

Годунов успокоился.

– Начинай! – тихо сказал астрологу Луп-Клешнин.

– Авл Геллий замечает, – начал ровным голосом астролог, – что все то, что делает человек, совершается не по его произволу, а под влиянием светил. Мировые события – голод, мор, чума, войны… все заранее предрешено, все ясно написано в великой звездной книге. Болезни человеческие находятся под влиянием луны. Смотри, боярин, вон там небольшая звездочка в созвездии Кассиопеи… Видишь?

Годунов пристально взглянул в окно.

– Вижу, – прошептал он подавленно.

– Это твоя звезда! Незаметная вначале, она разгорается все больше и больше… ты будешь велик, ты будешь царем!

Борис Годунов и астролог.

Художник Н. Неврев

Удивленно вскрикнул Луп-Клешнин и невольно вырвалось радостное восклицание у самого Бориса. Он сурово взглянул на боярина, и снова водворилось молчание.

– Дальше, дальше! – чуть не шепотом сказал Годунов астрологу.

– Царствование твое, вначале блестящее, все тускнеет, тускнеет и… и…

– Говори, говори! – нетерпеливо шептал Борис.

– И кончится горем… Род твой не останется на престоле!

Годунов, подавленный слышанным, молчал. Его широко раскрытые глаза вперились в таинственную звезду, предвозвещавшую ему царство.

– Сколько времени я буду царствовать? – снова спросил он Романа.

Астролог задумался.

– Семь лет! – уверенно сказал он.

Борис поднялся во весь рост со своего седалища; лицо его блистало мужественной отвагой, дышало сознанием силы.

– Хотя бы только семь дней! – радостно проговорил он и наклоном головы поблагодарил астролога.

– Возьми! – Годунов кинул на стол кису с золотыми монетами. – Помни, что ничего ты мне сегодня не говорил… Понял?.. Ступай!

Астролог, низко поклонившись боярину, взял подарок и направился к двери.

– Проводи его, боярин, – сказал Борис Луп-Клешнину. – Потом вернись ко мне сюда!

Честолюбивые думы овладели Борисом Федоровичем. Он верил, что будет царем…

Смутное время

Царь Борис

Вечером на праздник Крещения Господня 1598 года скончался царь Федор, уже давно недомогавший, и с его смертью пресекся царский род. Наследника не оставил он. Когда лежал на смертном одре, патриарх и бояре, озабоченные судьбой престола, спрашивали его, кому вручает бразды власти. Федор Иванович отвечал тихим голосом: «Во всем царстве и в вас волен Бог. Как Ему угодно, так и будет».

Бояре и патриарх просили царствовать вдову Федора царицу Ирину. Это казалось удобным, потому что при ней по-прежнему будет правителем ее брат Борис Годунов. Но царица от престола отказалась, уехала в Новодевичий монастырь и постриглась в монахини. Тогда решили просить на престол самого Бориса, ходили к нему в Новодевичий, куда он переехал вслед за сестрой, но он упорно отказывался принять царский венец, понимая, что его власть не будет прочной, если не будет избран всенародно.

Через сорок дней в Москве состоялось торжественное собрание для избрания царя, на которое съехались со всех концов Русской земли представители городов, провинциальные дворяне, высшее духовенство и вся Боярская дума. Заседание земского собора открыл патриарх вопросом: «Кому на великом православном государстве царем быть?» Патриарх сам и ответил: «У меня, и прочих духовных лиц, и всех вообще людей, живущих в Москве, одна общая мысль, что, помимо Бориса Федоровича, никого не выбирать». Все собравшиеся одобрительными криками приветствовали это предложение, и только несколько бояр с недовольными лицами шептались о чем-то с Шуйскими.

Патриарх Иов и московский народ просят Бориса Годунова стать царем

Борис Годунов и юродивый.

Художник А. Земцов

Избрав Бориса, все бывшие на Соборе во главе с патриархом пошли в Новодевичий монастырь и объявили Годунову об его избрании. Но и на этот раз он отказался от престола. Тогда 21 февраля при торжественном звоне колоколов двинулась к нему процессия в третий раз. Впереди несли хоругви, иконы. В крестном ходу шли патриарх, духовенство, бояре и чины земского собора, следом за ними – огромная толпа народа. Люди заполнили весь монастырский двор и расположились за стенами обители. Вся Москва была здесь. Даже недруги Годунова явились. Борис вышел навстречу крестному ходу, и патриарх обратился к нему:

– Это Пречистая Богородица со Своим Предвечным Младенцем и великими чудотворцами возлюбили тебя. Устыдись пришествия Ее и ослушанием не наводи на себя праведного гнева Божья.

Но Борис по-прежнему отказывался. После обедни духовенство вновь упрашивало его и на коленях молило царицу Ирину уговорить брата. Со двора стоном неслись просьбы народа, чтобы Борис принял царский венец. Наконец Годунов согласился. Спустя несколько дней Москва торжественно встречала новоизбранного царя.

Прошло шесть лет. Тринадцатого апреля 1604 года в Москве стоял теплый весенний день. Голубое небо и радостное сияние солнца манили из тесных и душных комнат на чистый воздух. В Кремле на вышке терема после обеда сидел царь Борис. Лицо его утратило прежнюю красоту и носило печать тяжелых дум и тревожных забот. Перед Годуновым широко раскинулась освещенная солнцем Москва, но он, погруженный в раздумья, не замечал красот столицы.

Он вспоминал, как шесть лет тому назад стоял в Успенском соборе и, принимая от патриарха царский венец, клялся, что на Руси не будет более бедных и он разделит с неимущим даже последнюю рубашку. Все эти годы он помнил и старался исполнять свой обет. Ради этого не вел войн ни с Польшей, ни со Швецией, понимая, что даже удачная война – бедствие для народа. Он сбавлял и прощал недоимки, целые области на несколько лет освобождал от податей. Он благотворил щедрой рукой и всегда был защитником сирых. Но судьба словно смеялась над ним – два года подряд русские земли преследовали неурожаи, и наступил страшный голод, а за ним явились и болезни, уносившие в могилы ежедневно тысячи своих жертв. Всем нуждавшимся Годунов выдавал хлеб из казны, а чтобы дать людям работу, начал строить в Кремле колокольню Ивана Великого. Но ропот нарастал, и во всех бедствиях народ винил своего царя.

С болью в сердце вспоминал Борис, что нигде его добрые намерения не увенчались успехом. Даже в горячо любимой семье не нашел он счастья. Ему, казалось, уже удалось устроить брак дочери с датским королевичем, но жених по приезде в Москву заболел и умер.

Везде несчастья, и нужны деятельные люди, а он, самодержавный царь, один, потому что на бояр нельзя положиться. При воспоминании о них горькие чувства сменились гневом. С первого же года его правления они стали плести сети интриг. Отовсюду шли доносы о злых замыслах бояр. Наиболее опасных он отправил в ссылку, но в Москве оставалось еще много его тайных врагов. Теперь они распространяют в народе нелепые толки, будто царевич Димитрий жив и идет отнимать у него царский престол. Правда, верный воевода Басманов одержал над дерзким самозванцем победу, но тот из толпы недовольных скоро собрал новое войско. Уже несколько городов перешли на его сторону и войско приближается к Москве.

Смерть Бориса Годунова

Горькие воспоминания, гнев на бояр и страх перед грозным движением народа во главе с самозванцем взволновали Бориса. Он и раньше хворал, а в этот день силы вовсе изменили ему. Внезапно хлынула из носа кровь, и царь стал терять сознание. Не помогли старания иноземных докторов – он умирал. Над ним, по обычаю того времени, успели совершить обряд пострижения в монашество. Этим отречением от всего мирского и закончилась жизнь Бориса Годунова.

Гибель Годуновых

Убийство Федора Годунова и его матери произошло 10 июня 1605 года. Судьба же Ксении Годуновой была иной. После прихода в Москву Лжедмитрий надругался над ней, а затем повелел постричь в монахини и сослал на Белоозеро в Горицкий Воскресенский монастырь.

Москва волновалась. Из Замоскворечья, из Неглинного, со всех концов и околиц широкой волнующейся лентой тянулся люд московский на Красную площадь. А оттуда, с колокольни Василия Блаженного, непрерывно, один за другим раздавались призывные удары колокола.

Звонари на колокольне

– Почто звонят у Василия, будоражат народ православный? – переговаривались на ходу москвичи. – Аль Отрепьев уж под Москвой объявился?

– От царя Дмитрия Ивановича послы с грамотой пришли, – заметил из толпы ражий детина, – Пушкин да Плещеев, чтоб покорились, значит, ему, царю московскому.

– От царя?! – грозно отозвались в толпе. – Ты, парень, ври, да меру знай. Какой он царь? Отрепьев Гришка, расстрига беглый, вор он. Царь у нас истинный в

Кремле сидит, Бориса сын, Феодор… А ты: «Царь…..» Аль в застенке не бывал?

Толпа была готова наброситься на неосторожного говоруна, но в этот миг неистовые крики с Красной площади отвлекли внимание всех.

– На Лобное их! – раздавалось оттуда. – На Лобное! Пускай там покажут всему народу православному, с чем приехали!

И вот на Лобном месте показались Пушкин с Плещеевым. Когда воцарилось молчание, сановитый Пушкин, бледный, трясущийся, начал свою речь. Вскоре он овладел собой, и слова его зазвучали в наступившей тишине отчетливо и твердо.

– Бояре, дьяки, торговый люд и весь народ московский! – начал Пушкин. – Прислал нас к вам царь Дмитрий Иванович объявить, что он идет в свою родную Москву занять отеческий престол, который захватили Годуновы.

На площади зашумели, но потом сразу стихли, когда увидели, что Пушкин вынул свиток с привешенной печатью и стал читать:

– «Вы думали, что изменники убили нас. И когда по всей Руси разнесся слух, что мы идем занимать отеческий престол, вы по неведению встали против нас, законного, Богом данного великого государя. Но я, государь христианский, по своему милосердному обычаю гнева за то на вас не держу, ибо вы так учинили по неведению и из страха…»

Князь Василий Шуйский на Лобном месте.

Художник А. Земцов

Невообразимый шум, хаос самых разнообразных восклицаний покрыли слова Пушкина.

– Какой он царь, да еще христианский?! – кричали одни. – Расстрига он беглый, изменник царю истинному Феодору Борисовичу!

– Здрав буди, царь Дмитрий Иванович! – кричали другие. – Не надо нам Годуновых! Разве мало Борис пролил крови народной? За ним и щенок его пошел: еще не высохла кровь на плахах да в застенках московских!

Напоминание о недавних жестокостях Годуновых охладило их защитников. А Пушкин между тем продолжал чтение грамоты, где говорилось, что все города русские уже сдались своему царю.

– «А не добьете челом нашему царскому величеству, – закончил Пушкин громко и угрожающе, – и не пришлете к нам просить милости, то дадите ответ в день праведного суда, и не избыть вам от суда Бога и от нашей царской руки».

В толпе воцарилось унылое, жуткое молчание. Вдруг его нарушил чей-то выкрик:

– Шуйского, Шуйского! Он ездил в Углич расследовать дело. Пускай он скажет нам прямо: убили царевича или жив он.

Толпа тысячами голосов подхватила этот выкрик, и на Лобном месте появился Шуйский. Лукавый огонек играл в глазах этого народного любимца, когда он, поклонившись в пояс на все стороны, начал свою речь.

– Народ московский православный! Поистине скажу вам то, что доселе таил на дне своей души. Ездил я тогда в Углич и все доподлинно узнал, увидел. Борис посылал убить царевича Дмитрия, а только рука Всевышнего спасла семя царя Ивана Грозного. Убит и погребен был не Дмитрий, а похожий на него сын поповский. Царевич жив и к вам теперь с помилованием идет…

– Да здравствует царь Дмитрий Иванович! – заревела толпа. – Долой щенка Борисова! Истребить всех Годуновых! Вязать, рубить их!

И разъяренная толпа бросилась к кремлевским палатам.

А до Годуновых уже долетела весть о том, что творится на Красной площади. Бледные, дрожащие стояли царица-мать и царевна Ксения в молельной перед освещенной тихим светом лампады иконой Богоматери. Уста их шептали горячую молитву. Юный царь ходил быстрыми, торопливыми шагами по палате, окнами выходившей на кремлевскую площадь. Он то подходил к решетчатым окошкам и через них всматривался вдаль, то вновь начинал шагать, и уста его что-то грозно, гневно шептали. Белолицый, черноокий, кудрявый – чем не под стать был юноша московскому престолу!.. Но на нем уже лежало заклятье: он был сын Годунова.

Царевна Ксения Борисовна Годунова (1582–1622)

Последние минуты Годуновых. Художник К.Б. Вениг

Убийство царя Федора Годунова. Художник К.Е. Маковский

Вдруг юноша метнулся вновь к окну, припал к нему и долго не отрывался, пока в палату не вбежали мать и сестра. Они услышали страшный гул, который становился все ближе и ближе.

– Федор, сын мой, ужель пришла погибель наша?

Юноша бросился к матери.

– Успокойся, матушка, и ты, Ксения. Идите к себе. Стрельцы – наша верная защита.

Шум между тем слышался уже на самом кремлевском дворе, у Красного крыльца. Потом все на мгновение как будто стихло. Федор быстро подошел к окну и с криком ужаса, бледный, отпрянул от него.

– Стрельцы за них, склонили перед ними свои секиры. Вот поднимаются все по крыльцу, сейчас войдут за нашей жизнью… Пойдем все в тронную, там я сяду на отеческом престоле, и тогда, может быть, ни один из злодеев не решится сразить своего царя.

Трон всегда был незыблемой святыней в глазах русского народа.

Через миг Годуновы были в тронной палате. Еще мгновение – и туда ворвались разъяренные стрельцы, а за ними и бояре.

– Как вы осмелились, холопы, беспокоить своего государя?! – грозно крикнул Федор.

– Молчи, щенок! – со злорадным хохотом заметил один из бояр. – Не царь ты, а Федька, и царство твое воровское.

– Не вы ли клялись, – раздался голос царицы-матери, – на верность мне и сыну моему, что к Гришке беглому не приставать, с ним и его советниками не ссылаться ни на какое лихо? Побойтесь же Бога!

– А ну, Вавила! – крикнул боярин рыжему стрельцу. – Заткни ей рот! А с Борисовым щенком мы сами расправимся.

Федор не сразу отдал себя в руки убийцам. Собрав все свои молодецкие силы, он вступил с ними в яростную борьбу. Она продолжалась недолго.