Читать книгу "Любовь во время карантина"

Алексей Лобачев
40 Дней

Мы очень быстро договариваемся о встрече. Мне льстит его бурная симпатия. И, кажется, это взаимно.

Мне нравится твоя борода. И то, что ты немного старше. Ведь ты немного старше? Мне 36. А мне 31. Мне так это нравится.

Конец марта редко можно обозначить как «приятное время». Да – несомненно весна. Но весна совершенно не реализованная. Идея весны. Набросок завалявшимся огрызком карандаша на грязном холсте. И только гормоны не врут.

За день до встречи мы много общаемся в мессенджере, обсуждаем пандемию и обоюдное ощущение конца света. Нам весело от этой мысли. Мир ждет новое приключение.

Я делюсь советом моего «лечащего ветеринара». Пей, мой дорогой, пей! Этот вирус не знает ни водки, ни джина! Он не верит, что ветеринар может лечить людей. Ветеринар, если подумать, лучше любого человеческого врача! Она лечит существ, не умеющих разговаривать!

Мы переходим от текстовых сообщений к голосовым. От голосовых – к настоящему разговору перед сном длиной в пятьдесят три минуты.

С первых секунд я влюблен в его голос. Ритм, темп, тембр, контроль над инструментом. Пройдет много месяцев, я обнаглею и попрошу его читать мне на ночь. Любимые книги заговорят его голосом, а я вернусь в детство.

Но это будет потом. Сейчас он – голос и несколько селфи у окна. Острые скулы, красивые волосы, придурковатая улыбка. Все как я люблю. Мы говорим о музыке: моя любовь к Вагнеру, техно, Шаде, и к группе разношерстных музыкальных артистов, собранных мной в «квир-батальон». Это мои люди!

Ему есть что ответить. Глубокие знания музыковеда, помноженные на чуткое ухо. Он говорит долго, красиво, вдохновенно и занудно. Он гордый зануда, и это то, что надо. При встрече со мной он будет часто переходить в режим, который я окрещу «Вечернее Радио». Озвучивая все свои мысли и наблюдения, он вызывает во мне то раздражение, то радость от возможности расслабиться и слушать, изредка поддакивая. Просто я всю неделю не видел тебя и мне так хочется всем-всем с тобой поделиться. Он всегда говорит это с подростковой интонацией и обезоруживает меня наповал.

Мы встретимся первый раз вечером в последнюю пятницу марта. Я выйду из дома в 20:20. На карте видно, как два кружочка-аватара, ведомые данными геолокации, уверенно приближаются друг к другу. Я выпил для храбрости. В ушах что-то веселое.

Рост, осанка, взгляд, широкие плечи и уверенная улыбка. Все это вдобавок к уже знакомому голосу. Чутье подсказывает: мы будем чертовски хорошо смотреться вместе. А давай купим бутылку вина и пойдем в парк сидеть на скамейке и общаться? Он радостно соглашается.

В парке людно для девяти вечера. Мимо нашей скамейки проходят разнополые парочки разных возрастов и взглядов на жизнь. Интересно, мы сильно выбиваемся на фоне этого парада разнополой любви, думаю я, а он вдруг выпаливает: У меня жена и сын, я четыре года назад ушел из семьи, но мы так и не развелись, она не знает, я боролся с собой до последнего, я думал что брак поможет мне, но вместо этого я начал умирать, нельзя не быть собой, организм сдается, мне пришлось сбежать, понимаешь, я очень люблю сына, я…

Ритм, темп, тембр, контроль над инструментом.

Моя любимая шутка первые несколько месяцев будет о его гетеронормативности во взглядах и суждениях, местами похожих на внутреннюю гомофобию. Мой лучший друг скажет, что в этот раз я превзошел сам себя, охомутав натурала. Однажды эта гетеронормативность послужит поводом для конфликта ценностей и столкнется с моей воинственной квир-гордостью. Пойми, я гей всего лишь 4 года. Все остальное время я забивал в себе все это. Многое для меня непонятно. Я учусь. Прости.

Я должен отдать ему должное – он быстро учится. Мои лекции о квир-теории (Наш гендер и ориентация предопределяются не только нашей биологией, но и окружением, и личным воспитанием), реклейминге слова «пидор» (Я пидор твоей мечты!), истории и культуре нашего квир-племени – имеют положительный эффект.

Нам не нужно подстраиваться под общие правила, понимаешь? Мы два мужика и должны строить отношения с этим знанием в голове.

Жена и сын. Видимо, так надо. Мы все так же сидим на скамейке. Мне все так же хорошо рядом с ним. Я аккуратно и вдумчиво размышляю вслух о его опыте. Мне сложно представить, через что ты прошел, но я рад, что ты справился. Ты очень сильный и смелый парень!

В полночь закроются на карантин все бары и рестораны. И мне очень хочется успеть в любимое место. Всего двадцать квадратных метров, стены, потолки и пол покрашены в черный, место, излюбленное готами, байкерами и поклонницами берлинского техно. Здесь маленький Берлин для своих, дыра в стене, где можно все. Оно не переживет карантин и закроется навсегда в начале лета.

В черном-черном баре черная-черная музыка и все люди в черном. Все, кроме нас. Его ярко-красный свитер бросает вызов моему ядовито-зеленому худи. Вы похожи на рекламу United Colors of Benetton, отмечает бармен. Мы смеемся вместе с ним. Я весь вечер держу его за руку, а после третьего коктейля нагло целую на глазах у готов и техно-кобр. Когда он отлучится в уборную, одна из них, проходя мимо, подмигнет и спросит, не ошиблись ли мы баром.

Держать его за руку, ощущать сильные, теплые пальцы этого взрослого, доброго, красивого мужчины – невероятное удовольствием для меня и по сей день. Пытаясь объяснить самому себе, что я чувствую в этот момент, перебирая в голове все известные мне сочетания телесных и эмоциональных ощущений, я останавливаюсь на стабильности, заземленности и доверии. Когда я держу его за руку, во мне отключается бдительность, ожидание худшего. Я вековой дуб. Я гора. Никто и ничто не представляет для меня опасности.

Домой мы попадем в четыре часа утра. Я включу дисколампочки, поставлю пластинку, мы будем танцевать и целоваться, а оказавшись в кровати, решим никуда не торопиться и заснем, обнимая друг друга.

Слово «карантин» произошло из итальянского quaranta giorni – «сорок дней». Так в Венеции называлась отсрочка входа в порт кораблей, прибывающих из других стран. Волшебный город, настоящее чудо света, он не торопился пускать в себя чужаков. Все хорошее требует времени.

Нашу «отсрочку» мы проведем вместе. Он единственный человек, с которым я буду видеться вживую. Все остальные люди из моей жизни будут жить в коробочках бесконечных видеоконференций и звонков.

Он очень быстро откроется мне во многих аспектах. Как расточительный на ласки и энергию любовник, как бережный и участливый слушатель и как возлюбленный ревнитель. Его тело, запахи, прикосновения и само присутствие очень быстро станут родными. Он не первый мужчина в моей жизни, но совершенно выбивается из их списка по всем параметрам и характеристикам, кроме одной константы. Я всегда любил красивых мужчин.

Карантин оказывается полезным для наших отношений. Все замедлилось. Никуда не надо идти. Незачем торопиться. И мы не торопимся, поддерживаем удобный для обоих баланс, уделяем друг другу достаточно времени, энергии и пространства для самовыражения. Мы договариваемся быть честными друг с другом, не прятать свои червоточины, искать точки соприкосновения и принимать различия во взглядах и мнениях. Нет, это не детская влюбленность двух тинейджеров, но это не значит, что в ней меньше нежности или привязанности.

Пройдет семь месяцев, и я, размышляя о карантине, отмотаю ленту мессенджера, перечитывая сообщения, которыми мы обменялись через сорок дней после знакомства.

Знаешь… Ты мужчина моей мечты.

Сергей Лебеденко
Десять проверенных способов поймать рыбу в мутной воде

– Вы одна будете?

– Нет, спасибо. Меня… э-э-э… Меня ждут…

– Подождите.

– Что-то не так?

– Ну… – Девушка в синей маске делает вид, будто снимает ее. Уголки губ приподняты – улыбается, сегодня приходится напоминать не в первый раз.

Ксюша смущенно ойкает, хрустит полиэтиленовым пакетиком со стойки, надевает маску (белой стороной внутрь, иначе не работает), потом капает санитайзером на ладонь – безумное действие, если подумать, ты же после этого все равно будешь касаться столов, приборов, чужих плеч, родных плеч, не только плеч, может быть, ну и так далее, – и заходит в бар. Зачекинилась? Зачекинилась. Куар-код сосканировала, и теперь айтишник где-то в глубине здания московской мэрии, там, откуда не выносят диваны с депутатами на улицу, будет знать, что она делала в пятницу вечером. Пусть его зовут Оруэлл. Привет, Оруэлл, давай запишем тик-ток.

Из динамиков играет бэнгер. Девушка в свитшоте с собачкой и темных очках не по размеру уделывает коктейль и объясняет подруге, почему Фуко был прав, а Байден – говно. Парень с тоннелями в ушах втирает нескольким знакомым о том, как он поднял бабла на инстаграме. Редактор одного известного медиа с желтыми волосами громко ругается на музыканта, от интервью с которым у него сгорела жопа.

Почти все без масок. По абрикосовому дыму рыщут щупальца неона. Ксюша скользит взглядом по бару и ищет ее. Ищет и не находит. Не предупредила и не пришла? Или испугалась?

Ксюша подумала, что тоже испугалась бы, но она же тут, в конце концов. Больше не нужно выкраивать себе время на ночной зум, и придвигать к себе вебку поближе, чтобы тебя было лучше видно, и выгонять кота, чтобы перед ноутом не вертелся. Можно прийти, сесть лицом к лицу и…

– Девушка, а давайте снимем маски?

– Зачем?

– Так познакомиться с вами хочу.

– А я с вами – нет.

– Это потому что вы меня без маски еще не видели! А вот я сниму и…

– Нет, спасибо. Боюсь заразиться.

– Что, ковидом?

– Нет, тупыми подкатами.

Вместо контактов обменялись факами.

Не смогла найти ее, пришлось занять столик у окна. Как в тупом ромкоме или романе Ремарка. Столик, кстати, последний – и почему вдруг никто не занял его раньше? Хотя нет, вот же – увидела на стуле напротив черную сумочку, потом молча кивнула сама себе, встала и решила постоять снаружи бара (холодно, но свежо) – как вдруг ей кладут ладонь на плечо.

– Парень, я же сказала, – огрызается было Ксюша и хочет уже сбросить непрошеную руку, но замечает кольцо с тремя зелеными камушками на среднем пальце, и смуглую кожу рук, и белый пушок на тыльной стороне ладони.

– Я сначала не узнала тебя без маски.

– А я тебя вообще не увидела, – удивляется Ксюша. – Где ты была?

На ней светло-коричневый тренч и черная водолазка. Волосы забраны в конский хвост. Ничуть не изменилась с тех пор, как – да, с последнего зума, конечно, с чего бы ей меняться? А духи? Духи те же, что и до ковида – «деметровое» яблоко и снег, свежо и чуть кисло, но почему-то притягательно кисло. Как в капкане: ты знаешь, что туда заходить не надо, но все равно идешь, потому что не можешь. Как там этот аромат назывался, «Каренина»?

– Ну рассказывай. – Улыбается и кладет ладонь на Ксюшины пальцы. Ксюша отдергивает: скорее рефлекторно, чем сознательно, и сначала чувствует вину, но потом думает, что сделала правильно, – у них всегда была проблема с границами, и лучше Рубикон обозначить сразу.

Их танец обмена репликами, словно в пьесе спившегося современного драматурга, репликами, которые всегда неизменно скрывали что-то такое важное, что теребить как раз из-за его важности не хотелось, но это как с подарками на Новый год: тебе запрещают трогать завернутый в муар подарок, но он слишком приятный на ощупь, чтобы не потереть пару раз и не проделать трещинку, которая потом ширится и ширится, и вот ты уже не понимаешь, почему бы тебе подарок вовсе и не развернуть и не посмотреть, что там.

Но они пока выходят из комнаты с подарками и выключают свет. Все как обычно каждый месяц: она жалуется на персонал, менеджмент которым затормозил на карантине, а Ксюша рассказывает о редакционных проблемах и болезни N. Их роли расписаны, как в ситкоме, и иногда Ксюше кажется, что ее прикрепили к полу невидимой пружинкой или шарниром и она только и повторяет, повторяет, повторяет все то, что записано на маленькой машинке в ее голове. Все для того, чтобы другая машинка, в глубине ее живота, не проснулась.

– А что с N.?

– А что с ним? Карантин.

– О.

И Ксюша рассказывает о том, как приходится дважды перемывать посуду или договариваться о раздельном завтраке, обеде, ужине; и как она боится прикоснуться к нему ночью, хотя прекрасно понимает, что, если бы могла заразиться, – уже заразилась бы. О маме, которой возит лекарства в Подмосковье, как возила и во время всеобщего локдауна, когда всем было наплевать на пропуска.

Час за часом. Пьют, говорят. Ксюша развертывает контурную карту жизни, чтобы она могла достать фломастеры и покрасить то, что покажется ей наиболее интересным.

– Как можно брать интервью у наркоманов?

– Да представь себе, можно. Обычные люди.

– А если он соврет чего-нибудь?

– Это тебе обычно врут на интервью, у меня работа другая.

У нее красные, чуть влажные губы. Но это не от помады, всегда были такие. Красные и влажные. Настает ее очередь говорить, и она делает это так, как не умеет больше никто: словно ведет подкаст об успешной жизни. Не страшно брать интервью у наркоманов, страшно брать интервью у бывших, когда ты не знаешь, что договаривалась об интервью с ними. Она перечисляет список своих достижений по работе, цены на мандарины и айву в Абхазии, прогулки с «миленьким» хозяином студии на «эйрбиэнби», целый ряд тиндер-дейтов, большая часть которых оканчивалась недопитым просекко, и все это самодовольное, даже чуть высокомерное бахвальство слетает с ее красных губ, и у Ксюши рождается нехорошее чувство внизу живота, чувство, которое следовало бы давно оставить в покое, но она не может и знает, что не может. И Ксюша будет приходить снова и снова в этот бар, чтобы увидеть, как источают эгоизм эти красные губы, и она тоже знает то, что знает Ксюша. И точно так же обе знают, что часа через четыре загорится красный свет, и они обе уйдут, не перейдя ту черту, за которой лежат разбитая в осколки посуда, разорванные открытки и стертые из истории переписки.

Теперь – ритуал, просто ритуал. И как любой ритуал – не потому что нужен, а просто ради самого ритуала.

Расходятся, как всегда, под утро, когда меньше всего штрафуют за отсутствие маски на лице и можно вздохнуть спокойно. Воздух свежий и чуть морозный, как духи «Анна Каренина». По дороге домой на «убере» Ксюша вспоминает, что забыла купить кошке ошейник, и открывает страницу онлайн-заказа. Но потом передумывает.

Дома все тихо. На столе недопитый ковидный чай с этикеткой от пакетика на коричневой ниточке. С лампы свисает улыбающаяся тыква. Ксюша хочет улыбнуться ей в ответ, но не находит в себе сил. Не находит сил даже убрать полуботинки в шкафчик для обуви. Просто отшвыривает в сторону. Потом стоит на кухне и, качаясь на одной ноге, пьет соевое молоко прямо из бутылки. Кошка нарезает круги вокруг ее лодыжки, словно пытаясь понять, куда делась вторая нога. А вот она, лови, только не порви колготки, как в прошлый раз.

N. лежит на своей стороне разложенного дивана. Худой, похудел еще больше. Лопатки словно две змеи. Проводишь вдоль позвоночника пальцем и боишься, как бы не пошевелились. Но тепло глубокого сна гораздо приятнее, чем ее холодные с улицы пальцы.

Ксюша накрывает его одеялом и ложится рядом. Прямо так, в одежде. Она переоденется в пижаму, но пять минут можно и полежать. За это пока не сажают.

Достает телефон и смотрит открытые вкладки браузера. Закрывает почти все. Открывает последнюю.

«Полиаморна ли ты? Пройди этот тест и узнай насколько…» Десять вопросов.

Ксюша лежит одна в темной, теплой комнате, рядом с N., который смешно сопит. Из кухни, где открыто окно на форточку, сочится каренинский холод.

Ксюша вздыхает, закрывает вкладку и остается в темноте одна. Где-то падает снег.

Мария Лацинская
Кукушка

Взгляд зацепился за бледно-рыжее пятно на старых замызганных обоях, которые давно нужно было бы содрать. След формой напоминал череп, застывший в мерзкой ухмылке. Вероятно, кто-то переусердствовал, открывая бутылку в лучшем случае «Киндзмараули». Судя по блеклости красок, веселье с грузинскими винами случилось в девяностых, а то и восьмидесятых годах.

На это пятно с приветом из прошлой эпохи я смотрю уже три недели. Или даже четыре. С начала локдауна и моего внезапного возвращения в Москву все дни смешались в один серый ком. Я практически не встаю с кровати, иногда прерываясь на работу. Ее стало немного – медиа сокращают бюджеты и редко заказывают тексты внештатным авторам. Я закрыла глаза и снова провалилась в сон, состоящий из обрывочных воспоминаний.

Мне снится Венеция. Я иду по пустынным узким улицами города в поисках работающего кафе. Среди каменных стен мало людей, но те, которые есть, расслаблены. Они громко смеются с друзьями, пьют апероль шприц, горящий под солнцем ярким огнем, и закусывают чикетти. Я слышу звон бокалов и вздрагиваю, просыпаясь.

Стемнело, а на потолке и стенах появились синие всполохи. Комната загорается ими каждую секунду – это «скорые» выстроились в очередь на въезд в ближайшую больницу. Огни ковидной дискотеки заметны каждую ночь. Я медленно встаю с кровати и стряхиваю тяжесть дремоты, разминая шею, спину, руки. Натягиваю джинсы и осторожно прокрадываюсь сначала в ванную, а потом на кухню. Вся квартира опустилась в тишину, которую нарушал только трещащий на кухне холодильник. Я иду тихо и осторожно, чтобы не разбудить других обитателей квартиры – хозяйку жилья Катю и ее непутевого друга Пашу. Как и я, он свалился на Катю внезапно в начале локдауна: Паша потерял работу и вместе с тем возможность оплачивать съемное жилье. Я же буквально оказалась не в том месте и не в то время. Кате пришлось выручать друзей.

Кухня стала любимым местом в квартире, когда все спят или уходят в магазин – единственный легальный повод для удаленщиков покинуть дом, раз нет животных. У нас их не было, если не считать пьяного Пашу. Он не был опасен, но после его одиноких попоек кухня превращалась в прокуренный цех для сортировки мусора – батареи стекла или пластика занимали все пространство возле плиты и раковины. Катю это бесило.

Я налила воду из фильтра в стакан в надежде смыть сухость во рту. Заодно достала телефон в не меньшей надежде увидеть сообщения от живых людей. Увы, вместо них – очередные сводки коронавирусной статистики. Речь о заболевших и умерших, но эти нули, единицы, сотни и тысячи фрустрируют. Когда медиа атакуют стремительно растущими числами, уже не остается возможностей для эмпатии и сочувствия.

Заболел живот. Не помню, когда последний раз ела, поэтому, чтобы спастись от шебуршащегося внутри ежа, заглянула в холодильник. На моей полке увядший шпинат, рис, которому несколько дней, и открытая банка оливок – не ужин в Венеции, но сгодится. Надо бы, правда, днем заказать доставку или сходить в магазин. Хотя последняя опция кажется маловероятной – с того момента, как я поселилась в этой квартире, на улице я побывала три или четыре раза. Я не выходила из дома не из-за страха перед вирусом или лени. Мне просто не хотелось сталкиваться с мокрым снегом и лысыми деревьями посреди весны.

Я загрузила тарелки и контейнер от риса в посудомоечную машину, налила еще воды и отправилась обратно в комнату. Синие всполохи по-прежнему на стене. Я легла в кровать и хотела уже уснуть, но телефон завибрировал – пришло сообщение в телеграм. Это от Оли. Последний раз мы общались, кажется, еще до поездки в Венецию. При этом раньше переписывались каждый день. Даже когда я переехала в Грузию и стала встречаться с Софико, мы с Олей обменивались песнями, фотографиями, впечатлениями и мемами. Но с каждым месяцем общение становилось редким, а затем и вовсе свелось к лаконичным комментариям в соцсетях. На радость Софико.

«Привет. Давно не видела от тебя сториз и постов. Все хорошо?»

Не знаю, что меня удивило больше – внимание к моей активности в инстаграме или что кому-то пришло в голову спрашивать, все ли хорошо. Конечно, нехорошо. Я же застряла в чужой квартире почти без вещей, попрощалась с привычной жизнью из-за закрытых границ. И раз Оля была подписана на меня, то знала об этом. Я писала о несправедливой ситуации не один раз, пока на это были силы. А потом злость сменилась апатией, угасла за тягучим безвременьем и однообразием дней. Больше постов не стало. Никаких.

Сообщение Оли, с одной стороны, расстроило, а с другой, все-таки обрадовало. Я же ждала за потоком новостей весточки от знакомых. Нужно было что-то ответить.

«Жива вроде».

«Содержательно! Я тоже жива. Сижу у родителей. Здесь невероятно скучно, но им нужна помощь».

«Ты так говоришь, будто есть места, где сейчас весело».

«По крайней мере, есть места, где тебя не заставляют убирать за котом и поливать кучу растений. У них же тут какой-то огород, блин. Сейчас покажу».

Оля прислала фото с растениями, которые заполонили крошечную кухню. Зелени на снимке было так много, что мебель казалась тут лишней, словно ее прифотошопили. Оранжерея, а никакая не кухня. На следующем кадре был такой же утопающий в растениях и цветах балкон.

«Класс, джунгли».

«Вот-вот. Я же говорила, что у меня абсолютно отбитые родственники. Впрочем, наверное, я в них».

«Это точно».

В ответ Оля отправила стикер с котом, который показывает средний палец. Я улыбнулась и задумалась, можно ли все-таки назвать ее «отбитой». Она непростая, немного потерянная, не знает, чего хочет. У нее есть страхи и опасения, на основе которых она принимает решения. В том числе о побеге. А кто так не делает? Обычное поведение. Но Оле почему-то нравится говорить, что она «ку-ку». Мне же всегда нравилось ей в этом подыгрывать, добавляя, что я тоже «ку-ку». Оля с этим соглашалась, а я даже не спрашивала почему.

За моими размышлениями наш короткий разговор, кажется, иссяк. Я подождала еще пару минут, вдруг Оля что-то добавит к дерзкому коту, а потом отложила телефон и провалилась в сон.

Следующий день не задался. Паша опять завалил кухню бычками, стеклом и пластиком, чем вызвал гнев Кати. Обычно она не ругалась и не повышала голоса, но в этот раз Паша, кажется, сжег ее джезву из Стамбула и не извинился. В их перепалках я старалась не отсвечивать, но в этот раз зацепило и меня. Бытовой конфликт перерос в военные действия по всем фронтам – Паша ушел в магазин, хлопнув дверью, я же, закатив глаза на упреки Кати о моей бездеятельности, спряталась в комнату. Наверное, она была права, но копаться в этом мне не хотелось.

Я думала, что делать дальше, как пришло сообщение от Оли. Она скинула ссылку на онлайн-концерт группы, которую мы обе любили. Мы немного поговорили о делах, и я рассказала ей о конфликте с соседями по квартире.

«Если что, можешь пожить у меня какое-то время. Я все равно у родителей, но комнату оплатила».

«Ну да, давай твоих соседей еще допеку!»

«Знаешь, я не уверена, что мои соседи вообще существуют. Я их почти никогда не встречаю. Так что никаких проблем. Если надумаешь, приезжай».

Мне казалось, это глупая идея, но, услышав из коридора очередные крики Паши и Кати, я поменяла мнение. Может, не так уж и плохо поехать к девушке, которая когда-то мне нравилась. Это же в прошлом.

«Твое предложение в силе? Я бы заказала на завтра пропуск».

«Да, конечно. Я тоже приеду, чтобы устроить экскурсию и отдать ключи. И проверить, живы ли соседи!»

Мы договорились, что я приеду ближе к вечеру. Я заранее заказала пропуск и собрала немногочисленные вещи в рюкзак. Странно, когда вся жизнь помещается в одну сумку: ноутбук, провода, немного одежды, книга и всякие гигиенические принадлежности в маленьких туристических баночках и тюбиках. Собиралась отдохнуть неделю в Италии, а застряла в Москве на неопределенный срок. Вот оно, умение планировать.

До Оли я доехала на такси без каких-либо проверок по дороге. Весь путь от окраины к центру я смотрела на вымершую серую Москву с изредка встречающимися на улицах жителями. Точно такой же столицу я видела пару лет назад первого января, когда ехала с друзьями в сторону Минска. Теперь, вероятно, каждый карантинный день напоминает утро после новогодней ночи. Тяжелая похмельная пустота.

Оля открыла дверь, дождалась, пока я сниму пальто, и развела руки, готовясь к объятиям. Я спросила, не боится ли она вируса, но Оля покачала головой. Мы обнялись. Это был первый человек в Москве, который так близко подошел ко мне, – с Катей и Пашей мы негласно старались держать дистанцию. Хотя не думаю, что в этом был виноват исключительно ковид.

Оля повзрослела за те полтора года, что я ее не видела. Возможно, на облик повлияла новая прическа – теперь она носила каре и осветлила волосы, в общем, превратилась из подростка в женщину, которая выглядит на свой возраст – почти 30. Ей это шло.

Дома было тихо, будто в пятикомнатной квартире Оля обитала одна. Она приготовила пасту с вялеными томатами и разлила по бокалам белое вино. В этот момент я поняла, что не пила с поездки в Венецию.

Мы взяли посуду и переместились с кухни в ее комнату. Помещение можно было вписать в каталог скандинавского дизайна – небольшое, но удобно обустроенное пространство, в которое вплетаются милые детали вроде веточек, ракушек, сухоцветов и камушков. На синих стенах красовались белые надписи мелом – цитаты из разных песен. Некоторые я даже узнала. Судя по всему, их оставили разные люди. Олиным почерком была нанесена только одна фраза: «Ври, что умрешь, не увидев моря». Впервые за месяц локдауна мне стало тепло и спокойно. Возможно, надо было раньше с кем-то встретиться. Или выйти из дома. Или, в конце концов, выпить.

Мы говорили не о коронавирусе или делах по дому, а о любимых городах и музыкальных группах. В этом чувствовалась тоска по отмененным концертам и путешествиям. Оля вспоминала, как полгода назад ездила с друзьями по Северному Кавказу – от Кабардино-Балкарии до Дагестана. А я попыталась объяснить, что́ забыла в Венеции в разгар эпидемии. Мне казалось, это повод для зависти – я застала город без туристов. Таким же его видел Бродский каждую зиму. Но мне повезло еще больше, если во время эпидемии вообще можно говорить о везении. Бродский приезжал в Венецию, когда она была промозглой, холодной и в тумане, а мне город открылся наполненный солнцем. Я показала фотографии пустых площадей и безлюдных набережных. Оля восхитилась. Она никогда не выезжала за пределы России, а я, наоборот, прожила почти всю жизнь в Москве и почти что не видела родной страны. Последние полтора года я провела в Тбилиси, иногда выезжая в Европу.

В ходе экспресс-курса по географии я заметила, что над кроватью Оля протянула веревку, на которой прищепками закрепила открытки. Из них большая часть была от меня: желтый трамвай из Лиссабона, высотка из Варшавы, кофейные чашки из Берлина и коты из Венеции. Как быстро они добрались до центра Москвы. Отрадно, что пандемия не уничтожила хотя бы почтовую индустрию.

После пары бокалов Оля, кажется, осмелела и прямо спросила, почему я оказалась в Москве без Софико. На это было несколько причин. Потому что у меня российский паспорт, а Грузия перестала впускать иностранцев. Потому что родина Софико – Грузия, а не Россия. И потому что еще до Венеции мы спокойно расстались, поняв, что наши отношения исчерпали себя. В Италию я поехала одна и самостоятельно выбиралась из нее, когда границы начали закрывать. Оля в задумчивости сдвинула брови, а я попыталась отшутиться: «На самом деле, вернувшись в Москву, я не хотела отношений на расстоянии. Не такая уж я шаблонная лесбиянка».

Из ноутбука Оли доносились песни российских инди-групп – она качала головой в такт и беззвучно шевелила губами. Ее взгляд был устремлен мимо меня. Потом Оля внезапно сказала:

– Вообще-то я скучала. Думала, что ты уже никогда из Грузии не вернешься. Я рада, что ты тут.

Наверное, на моем лице отразилось удивление, потому что она быстро добавила:

– Извини, я, наверное, сказала что-то не то.

– Нет-нет, все ок. Но мы же почти не виделись, пока я жила в Москве. С чего бы тебе скучать.

– Мне было спокойно, что мы в одном городе. Как будто всегда рядом. А потом этого не стало.

– Жаль, что ты не успела доехать до Грузии. Я бы тебе столько всего показала.

– Да, мне тоже жаль. Я собиралась этим летом, даже сделала загран. Но видишь, как все вышло.

Мы немного помолчали, а затем Оля села на кровать, взяла с подоконника укулеле и сказала, что покажет, чему научилась. Она играла не очень уверенно, путалась в аккордах и явно стеснялась петь, предпочитая шептать. Но худенькая девушка с крошечной гитаркой в руках смотрелись так органично, что мне захотелось снять видео. Оля заметила направленный на нее смартфон, смущенно улыбнулась и отложила укулеле. Затем спросила:

– А как же кошка?

– Ну, я вернусь в Тбилиси за ней и за вещами. Когда или если откроют границы. А пока можно считать, что я мать-кукушка.

В России ходят «Сапсаны», «Ласточки», «Иволги» и «Стрижи». А в Грузии есть «Кукушка» – маленький старый поезд, состоящий из двух вагонов. Он едет из Боржоми в Бакуриани по одной колее. Путь лежит через горы и мост, который спроектировал Гюстав Эйфель. Удивительно обнаружить в этой горной глуши работу знаменитого французского архитектора. А поездка стоит всего один лари – меньше 25 рублей. Я рассказала о «Кукушке» Оле.

– Я так и думала, что самые бюджетные путешествия – это когда едешь кукухой.

– Что еще нам остается в 2020 году, ага.

– А если я приеду в Грузию, мы на нем прокатимся?

– Конечно. Теперь осталось дождаться, когда мир снова станет открытым.

– Договорились.