Читать книгу "Недиалог"

Ла-ла-ла-ла.

«Вам приходилось убивать?»

Да.

Ла-ла. «Приходилось?»

Да.

«Убивать?»

Да.

Она (тихо). Люди дороже.

Он. Чего?

Она (заплетаясь). П-принципов.

Она (думает). Знаки. Знаки. Надо верить в знаки. Во что еще верить, когда так. Семьдесят два дня. Полупальчики-полумальчики. Двадцать два года. Вспомни себя. Что ты там понимала. Как он туда попал. Случайно, конечно. Конечно, случайно попал. Помнишь, как шла по рельсам, а потом тоннель и поезд. Ты прижалась к стене, тебя затягивает под колеса. И сердце бухает. Колеса бухают. Какой-то сантиметр между тобой и железякой, мигают окна, сглотнуть не можешь. Стоишь и думаешь, какая глупость, господи, пошла по картам, не нашла перехода нормального, решила проскочить, не слышала, что состав идет. А ведь скажут, что из-за него, из-за того, который больше не звонит. И бесит щебень в босоножке. Больше всего бесит острый камешек, забившийся под пятку. Потом затихло. Просвет. Скатилась с насыпи.

Как меня шатало. Трясло. А было лето… Это было под Сочи. И парочка шла навстречу. С дыней в авоське. Хотелось, чтобы они знали, что я только что оттуда, оттуда, что поезд, что щебень, что могло бы и… Я их остановила даже:

«– Сколько времени… Времени…

– Шесть».

«Шесть» – и пошли дальше. А та девчонка с дыней обернулась и посмотрела куда-то не под ноги, не в лицо. Потом я поняла, что на мою коленку: из нее по пыльной коже вниз змеилась кровь.

Она (твердо). Люди дороже принципов.

Он. Не понял.

Она. А вы не спросите, сколько мне?

Он. Нууу, лет двадцать шесть-семь?

Она (разворачивается к нему). А, можно, то есть я не знаю, что можно… То есть, что именно вы там делали. Там. (Кивает на окно.)

Он. Разведка.

Она. Да, понятно. То есть нет.

Она молчит. Он ждет.

Он тоже развернулся к ней. Он ее слушает.

Она. Что именно вы там… (Запинается.)

Он. Ну, мы проходим, чтобы понять, что впереди нет противника. Потом, когда чисто, остальные части могут идти.

Она. Вас там и…?

Он. Да.

Она. Сильно.

Он. Меня? Не, повезло считай, осколок в ноге застрял. Командир…

Она. Нет, я имела в виду. Неважно…

Он. Неважно?

Она. Что? Нет. А что вы сказали? Осколок?

Он. Да.

Она. Осколок застрял.

Он. Да.

Она. Его оттуда нельзя вытащить?

Он. Там нервы близко, побоялись задеть.

Она. Нервы задеть?

Он. Ну, да, а то нога, ну, это, остаться без ноги…

Она всхлипывает, сползает по креслу чуть ниже. Зеркальце из ее руки летит на пол. Она снимает кроссовку, нащупывает зеркальце ногой в носке, полупальчиками. Отводит в сторону.

Она (думает). Потом подниму. Когда вот будет остановка или когда он, когда мы с ним…

Она. И вот вы с осколком этим всегда жить будете?

Он. Да я привык уже.

Она (думает). Острый камешек под пяткой.

Он. Наверное, всегда буду.

Она. А, может, врач…

Он (не услышав ее). Забыл уже.

Она. Забыл.

Он. Вот вы спросили и как-то кольнуло. А так – забыл.

Она кивает.

Она садится нарочито прямо.

Она расправляет плечи.

Она (думает). А вдруг он врет?

Она. Вы любите абрикосы?

Он. Ну да.

Она. А если он в точках таких бурых.

Он. Гнилой?

Она. Нет, такой просто чуть шершавый, что ли, с бочка. Он мягкий, сладкий, даже лучше, просто вот вид такой, нетоварный.

Он. Тогда какая разница, его же не фотографировать.

Она. Да.

Он (хмыкает). Ржа.

Она. Что?

Он. Ну, так называется, мать так говорила. Бурая ржа на абрикосах. Ржавчина в смысле. Какой-то грибок, что ли. Она сначала ствол атакует, но нам не видно. В стволе пока сидит, его не видно.

Она. Не видно.

Он. Что? А, да. Ну, а сами абрикосы получаются такие, чуть паршивые. Пофиг, я считаю. Зато сладкие.

Она. То есть вы такие едите?

Он. У нас в парке прям росли раньше, щас не знаю. Но раньше точно.

Она. Расскажите!

Он. Не понял.

Она. Как вы их ели.

Он. Ну-у-у, как. Дерево потрясешь, они сами падают. Можно и с ветки надрать, если низко. Но если неспелые, то потом будет, ну, в общем, как бы, это, живот заболит.

Она. Нет, нет, погодите. Вот вы их нарвали и несете в ладонях домой? (Закрывает глаза.)

Он. Зачем?

Она. Маме, может.

Он. Она уехала давно.

Она. А раньше. Ну, до, до того, как, до всех этих событий!

Он. Событий?

Она. До февраля… Как вы их собирали?

Он (удивленно). Собирали? Чешешь мимо с ребятами, сорвал, сожрал.

Она. А если сад возле дома? Вы бы хотели свои абрикосы посадить? Свои абрикосы есть. Тогда их можно в корзину собрать и нести в дом. А их косточки, когда съели по абрикосу…

Он (обрывает ее). Так квартира же.

Она. А если купить дом? Сколько стоит дом в Ростове?

Он. Не проверял.

Их руки лежат на коленях очень близко, почти соприкасаясь.

Мизинцы иногда так подергиваются, словно стремятся навстречу друг другу. Словно ток между ними идет.

Она смотрит на их руки, он смотрит прямо.

Она. Я бы хотела свой дом. Чтобы босиком ходить во дворе.

Он. Тогда вам надо на юге жить. В Москве холодно.

Она. Вы были?

Он. У меня там друг был. Командир. Служили вместе.

Она смотрит на него. Он на нее. У него лицо приятное.

Она (думает). Только какое-то нарисованное лицо. Диснеевское. Богатырское. Большие глаза, маленький рот, подбородок как ящик выдвижной прямо. Но ему идет. Идет… (Берет бутылку.) Осталась треть, нет, четверть: снизу до края этикетки. Но у бутылки вогнутое дно. То есть там уже меньше по факту.

Зачем его выгибают, это дно? Чтобы давление снизить? Напряжение снять. Хм. Затем же, зачем и вино пьют, выходит. Забыться, забыть. Забыть, как служили.

Кое-кто из пассажиров зевает сзади.

Она (думает). Надо бы что-нибудь съесть, а то развезет.

Она сгребает у себя с колен его леденцы, разворачивает сразу два, бросает в рот, катает языком.

Ей нравится, как они сталкиваются внутри. Звенькают даже. Царапают нёбо и щиплют как лимонад.

Она молчит. Он тоже.

Она. Слушайте, а чего вы в Крыму тогда?

Он. Что? Реабилитация.

Она. А-а.

Он. Не повезло.

Она. Не повезло вам, да.

Он. С погодой.

Она. То есть? Ой, да, и правда. (С облегчением.) Дожди же лили.

Он. Все десять дней.

Она. Я просидела в номере с киношками. Один раз только в Судак съездила. Знаете, где это? Ну, крепость еще такая, древняя.

Он. Я простыл и ухо вот. Опять.

Она. Что?

Он (поворачивается к ней лицом). Что? А. Я слышать стал хуже еще.

Она (громче). Крепость Генуэзскую не видели?

Он. Генуэзскую? Нет.

Она (ерзает). Подержите, пожалуйста. (Пихает ему в руки почти пустую бутылку и стаканчики один в другом. Вытягивает руки вверх, у нее хрустят плечи.) Все затекло.

Она (думает). Это не затекло, это ответственность в шейно-воротниковой. Засела. Что тебе на массаже сказали. Нельзя столько впахивать. Ночи, отчеты, дедлайны, в баре показаться, поесть красиво, сделать селфи с коллегой, мол, вот мы какие, всё у нас хорошо. На тарелке хорошо.

Если не впахивать, я вообще с ума сойду. Тут хотя бы отдел меня ждет, мессенджеры. А дома…

За свет стала платить много. Оставляю включенным. Вроде меня встречает кто. Уезжала, оставила в коридоре. Счетчик теперь помигивает красным.

Как он сказал тогда:

«– Вечно мне свет нажигаешь!

– Давай, может, у меня в следующий раз?

– Давай».

И больше не позвонил.

Ведь дело не в свете, да?

Он доливает ей все, что осталось в бутылке, в стаканчик. Ставит бутылку в ноги.

За окнами чуть светлеет.

Она теперь видит, какие у него пушистые ресницы. Легкие.

Она берет стаканчик.

Она глотает вино с усилием, проталкивая, размачивая ком в груди, как сухарь.

Не выходит.

Она начинает плечами водить, вроде расслабить.

Не помогает.

Он. Вам неудобно сидеть?

Их пальцы вдруг сплетаются.

Он. Можете закинуть на меня ноги.

Она вздыхает. Она пьет.

Она. Если свет горит, тебя бесит? Ну, просто вот лампочка одна?

Он (ласково). Нет. Пусть горит.

Она (думает). Как Редфорд вскочил у Барбары от свистка чайника. Заорал: «Генштаб, запускаю обратный отсчет! Все в укрытие». Какой был у них год? Это на всю жизнь у них останется, что ли? Какой же год им выпал? Сорок пятый?

Она. А ты спишь хорошо?

Он. Нет.

Она (думает). Барбара пекла Редфорду пироги… А Редфорд, такой сильный, сидел возле нее, когда Она плакала, наглотавшись снотворного. Снотворное не помогало. Помогал Редфорд.

Она (закидывая на него ноги). Представляешь…

Он. М?

Она. Моя хозяйка, ну, у которой апарты снимала, сегодня наехала коту на голову машиной. Он там спал. То есть вчера наехала. И еще забуксовала в грязище этой после дождей. Она ревет, говорит мужу: закопай в саду его, чтобы я не видела. Тот отвез в ветеринарку, трепанацию сделали. Написала мне. Выжил. Как только в автобус села – сообщение пришло.

Она (думает). Меня рвало, чуть на автобус не опоздала, выворачивало. Майку переодела на чистую, и то хорошо. Нет, рвотой не пахнет. Шорты вроде в порядке (Стряхивает что-то с шорт, морщится.) Голова у него такая была темная, точно мокрая. И ухо, ухо на ниточке болталось. Кровь на шерсти не так, как на коже. Кот серый, полосатый. Стал почти черным от крови.

Она. А у тебя волосы светлые…

Она поправляет Ему прядь, легко, нежно, как Барбара спящему Редфорду.

Он гладит ее ногу.

Она (наблюдая за его рукой). Написала. Мне. Хозяйка.

Она допивает.

Она. Кот жив.

Она комкает стаканчики.

Она. Живой.

Он. Я собак люблю.

Они смотрят друг на друга.

Он притягивает ее к себе.

Она оказывается у него на коленях.

Целуются.

4. Ипотека

Она (отстраняясь с мягким хмыком, но оставаясь на его коленях). Так у тебя собака?

Он. Не, какая собака, я годами дома не бываю.

Она. А ты… (Обрывает себя.)

Он. Не, не женат. Кто меня ждать будет?

Она (думает). Легче, легче. Не вешайся на него. Не прирастай. Не сразу. Не так. Не надо. Отшутись.

Она (издевательски). Мама?

Он. Мама в Питере. Замуж вышла туда.

Она. П-прям ты такой весь одинокий.

Он. Слушай, ну я с восемнадцати лет служу. Четыре года.

Она. Да.

Молчат.

Он. Вот ты бы ждала меня?

Она (думает). Я только это и умею. Ждать. Я порой стою у окна, одиннадцатый этаж, а там, внизу, церквушка и остановка автобусная. Люди выходят, идут домой, шоркают пакетами, детей переводят через лужи: «Лёша, шагай, ну куда ты, ну ты не видишь, грязь, все теперь только стирать. Не реви, Лёша, не тебе же стирать. Чего ты? Чего? Ноги промочил? А вон дом уже наш. Не реви. Ну не реви ты, господи, а то и я. Видишь?! Вон! Видишь? Вон-вон туда смотри! Тетя в окне стоит! Нет, это не наша тетя, наша в Воронеже. Не знаю чья! Чужая! Какая разница! Ногами передвигай уже, маме тяжело. Так, какой этаж у нас? Не реви. Считай лучше окна. Раз, два, три, четыре… Какие у нас занавески? Ну куда опять в грязь».

Легче.

Легче. Еще легче. Выдох…

Она (игриво). Еще как. Конечно.

Он (иронично). Конечно.

Она. Ну а что у вас там в Ростове делать?

Он. У нас тепло. Парк красивый.

Она. С торчками.

Он. Ну не, не знаю. Наверное. Я не успел домой заехать.

Молчат.

Он. Зато с абрикосами.

Она. А ты прям не-ни? (Стучит ногтями по пустой бутылке.)

Он. Коньяк пил, когда на Кавказе службу проходили.

Она. На Кавказе.

Он. Там канистрами коньяк. Хороший.

Она (думает). Надо было коньяк брать. Говорила та девчонка, коньяк возьмите, на подарок: «Смотрите какая коробка плотная – в такую плохой не засунут. А звездочки – фигня, их пририсовать ума большого не надо. Ну, три тут, три, да. Три года, значит, выдержки. Ну, типа три, а там, мож, и больше. Мож, и четыре».

Она. И как наутро?

Он. Порядок. Там хороший коньяк. (Отворачивается.)

Она (думает). Если у человека ранена голова, волосы мокнут, темнеют от крови.

Он. Да, на Кавказе коньяк хороший.

Она. И прицел не сбит.

Он. Что?

Она отползает к себе на сиденье. Смотрит в окно.

Пустая бутылка с грохотом укатывается по салону.

Он. Обиделась?

Она. Нет.

Молчат.

Она (думает). Зачем я так напилась. Ой! У него кровь, из уха поползла. Из того, которым не слышит. Контузия. Обострение…

Она. Господи, чем утереть.

Она лезет в карман, достает бумажный платочек, тянется к нему.

Рука дрожит, из глаз бегут-набегают слезы. Она хлюпает носом.

Он резко оборачивается.

Она (думает). Уфф. Нет, это тень. Показалось. (Промокает глаза платочком.)

Он (утвердительно). Обиделась.

Она. У тебя кровь из уха. Была.

Он трогает пальцем смотрит, палец чистый.

Он. Порядок.

Молчат.

Он. Я, это, наверное, отвык с девушками…

Он утирает ей слезы ладонью, на его ладони, как на подушке, можно голову устроить и заснуть. Она так и делает, закрывает глаза, почти задремывает, ей снится Редфорд.

Или он.

Белый невинный китель.

Он. Извини.

Она (в дрёме). За что?

Он. Не знаю. Я не хотел.

Она (бормочет). Не уходи, просто посиди со мной.

Он мягко отстраняется. Она тут же просыпается. Все еще пьяная.

Она. Не уходи. Просто посиди со мной.

Он молчит. Он смотрит вперед.

Она (спохватывается, что наболтала лишнего). Ээ, так. Так что там, что там твоя рана? Зажила?

Он. Память? Память восстановилась. Ну, почти.

Она. Какая память? Я спросила. А-а. Да. Ну это что-то сериальное. Там все теряли память, оказывались близнецами. Брази-лиские. (Смотрит на него.)

Он молчит.

Она. А, да, ты ж молодой еще. Откуда.

Он. Откуда? Я не понимаю.

Она (не слушает). Как же оно на самом деле? Насчет потери памяти.

Он. Имя свое помню и что живу в Ростове, а адрес не могу вспомнить. Как стерся.

Она. Стерся.

Он. Да и телефоны все тоже. То есть это не то, чтобы ты прям совсем потерялся. Часть данных просто рушится. Не знаю, как объяснить.

Она. Интересно.

Он. Не очень.

Он проверяет телефон.

Она придвигается ближе.

Она (думает). Он и не помнит, как жил до. У него не было девушки. У него нет собаки. С ним можно начать с нуля, с чистой страницы. С белого кителя. Эта психологиня тоже мне: нет мужиков, нет мужиков. Конечно, нет, если вот так разбрасываться. Вот же он. Он. Сильный, воспитанный. Господи, он просто отвечает на все мои вопросы. Не юлит. Не выпендривается. Не стебет. Не играет. Так можно, оказывается. Только военные так умеют, да?

Он раненый…

Контуженный…

Осколок…

Но это ничего. Ничего. Это лечится. Это… Это…

Она прижимается к нему.

Он хмурится, прячет телефон.

Она. А как ты вообще туда попал? На четыре года?

Он. Я с детства хотел.

Она. С детства.

Он. С пятого класса.

Она достает початую бутылку воды из сумки, пьет.

Она. Будешь?

Он. Нет.

Она. Ты вообще не ешь и не пьешь.

Он молчит.

Она. Конфетки только.

Он. Часов по шесть-восемь могу не есть.

Она. Привычка.

Он. Ну да.

Она. Да.

Он. Там не всегда есть возможность.

Она. Нет, почему туда с пятого класса? Отец военный?

Он. Нет, он ушел.

Она молчит.

Он. Ты знаешь, что такое военная ипотека?

Она мотает головой.

Он. Ну, ты служишь и тебе дают квартиру.

Она. Прям «Страна, сделанная из мороженого».

Он. Не понял.

Она. Кино я смотрела на ноуте. Там парень книгу написал и так назвал.

Он. Что за страна?

Она. Штаты. Парню все легко давалось. Поначалу везло.

Он молчит.

Она. Поначалу легко. (Цитирует, подражая Барбаре Стрейзанд.) В каком-то смысле он был как та страна, в которой он жил, все давалось ему легко.

Он. Что это такое?

Она. Он тоже служил. Отслужил. После войны дело было, в общем.

Он. Ясно.

Она. А если уйдешь – заберут? Квартиру?

Он. Не. Просто тогда надо будет выплачивать.

Она. И что?

Он. У меня вот квартира теперь есть. Даже две. Одна мамина.

Она. Мама в Питере, да, я помню.

Он. У тебя квартира есть?

Она. Есть, от бабули еще осталась. Живу там теперь.

Он. В Москве?

Она. Э, ну, да.

Он. У тебя парень есть?

Она (думает). Ох.

Она. А ты как думал?

Он. Не знаю, просто спросил.

Он распечатывает вторую пачку леденцов.

Она (себе под нос). Когда уже они кончатся?

Он. Ипотека? Всё, вот закрыл.

Она молчит.

Он. Этой весной.

Она (раздраженно). Сколько ты там в итоге был?

Он поворачивается.

Она. Ну, там?

Он. Нас первыми перебросили. Как началось. Я же и до этого служил.

Она (берет его за руку, сплетает пальцы как в начале, до поцелуя). А когда, когда там взорвалось, ну, контузия эта твоя, тогда все… Когда взорвалось… Все выжили? Остальные?

Он. Нет.

Она. Господи, да что ж такое.

Он. Что?

Она. Хватит.

Он. Ты же сама спросила.

Светает, по салону идет девушка: заспанная и нежная.

Он не провожает ее взглядом. Он смотрит вперед.

Она смотрит на девушку, на него. Снова на него.

Она ищет что-то в его лице. Она что-то соображает.

5. Красный Аксай

Она и Он сидят так, будто между ними перегородка, не касаются друг друга. И пальцы их больше не тянутся друг к другу, не трепещут.

Она достает зеркальце и сумку из-под сиденья, косметичку из сумки, отворачивается к окну, пудрится, подкрашивается умелыми движениями. Слегка кивает своему слабому отражению в стекле.

Она. Сколько еще до Ростова?

Он. Час.

Она. А у тебя отпуск ещё пока? Я думала…

Он. Пока да.

Она. Я думала сделать остановку.

Он. В смысле, в туалет?

Она. В Ростове.

Он молчит.

Она (тараторит). Я еще когда покупала билет, думала про Ростов, чтобы сутки не ехать, но потом поняла, что автобус не в городе тормозит, а какая-то там станция странная, Красный Кусай или тип того, ну и как-то оттуда с чемоданом тащиться.

Он. Аксай.

Она. Чего?

Он. Красный Аксай.

Он молчит, достает телефон, отвечает кому-то на сообщение.

Она смахивает тревогу, откинув волосы со лба.

Проводит по его руке ногтями.

Она (игривым голосом). У тебя тут веснушки, на руке веснушки. Так мило.

Он. Что?

Она. Вот тут. Как у тех абрикосов, помнишь, мы говорили? С бочка? Свойские. Самые сладкие?

Он. А-а, да, загорел. (Убирает руку.)

Она (с тревогой). Что такое Аксай?

Он. Не знаю, там завод был раньше, автобусы делали междугородние вроде нашего. Теперь ЖК.

Она. У тебя там квартира.

Он. Не, там дорого.

Она. Ты бы хотел, чтобы я сошла?

Он. Это вам решать. Не знаю.

Она. А чего вдруг на «вы»?

Он. Извините. Извини.

Она. Так мне сойти в Ростове?

Он. Вам, тебе, тебе же он не нравится.

Она. Не нравился. Раньше. (Пауза.) Тебе же больше… туда не надо?

Он. Не понял.

Она. Ипотеку закрыл, может, ну, я подумала… (Целует его, отстраняется, смотрит в глаза.) Знаешь, тебе отдых нужен, и ведь можно же по-другому. Как-то.

Он отвечает на поцелуй, но уже не тянет ее к себе на колени.

За окнами совсем светло, в салоне начинается болтовня, мужик идет к водителю спросить когда остановка.

Она щурится.

Он отворачивается от нее.

Он привстает, чтобы увидеть, что там впереди.

Он (садясь на место). Как-то неудобно. Не надо больше.

Она. Не надо?

Он прячет свои руки в карманы шорт.

Он. Люди. Неудобно. У тебя парень есть.

Она. А у тебя, получается, и девушки не было?

Он. Была.

Она. Была. (Оглядывается.) Подъезжаем, да? Так что ты думаешь? Сойти с тобой в Ростове? Мы могли бы…

Он. Сейчас. Извини, сейчас.

Он (отвечает по телефону). Подъехали?

Она дергается.

Он нажимает на отбой.

Она молчит. Смотрит на него.

Он молчит. Смотрит прямо.

Он. Будешь? (Протягивает ей леденец.)

Она устало берет, ковыряет обертку ногтем.

Он. Меня встречают. Встречает. Она меня ждала.

Она. Она.

Он. Да, четыре года.

Она. Ты говорил, нет таких.

Он. Одна нашлась.

Она. Зачем соврал?

Он. Не знаю. Как-то всё. Я же не знал, что так получится.

Она. А ведь я чуть с тобой не сошла.

Он. Не надо.

Она. Как же ты… теперь… я не знаю, что хочу спросить.

Он. Пока.

Она. Но дальше как?

Он встает. Она держит его пальцы, Он не отрывает их из жалости.

Он сгребает куртку и сумку с полки над ними одной рукой.

Большой рукой в веснушках как у абрикоса.

Он ростом под крышу автобуса.

Он спокоен.

Он. Не надо.

Он убирает руку.

Он. Осенью вернусь на службу.

Она. Туда?

Он. Скорее всего.

Он нагибается, поднимает пустую бутылку. Аккуратно кладет ее на свое опустевшее сидение. Он не задумывается. Просто привычка не сорить. Он молча уходит по проходу. Позади него уже толпятся те, кто выходит на Красном Аксае. Теперь Она запомнит это название, она не сможет его забыть.

6. Его спина

Она (думает). Не смотри в окно, не надо.

Я не видела его спину и теперь не хочу.

Я не хочу видеть их спины.

Слышать, как они крадутся или как хлопают двери.

Она смотрит.

За окном рассвет как намалеванный.

Автобус встречают почему-то с воздушными шариками. Женщина за шестьдесят с такой, характерной лиловой налаченной сединой держит на вытянутых руках расшитое полотенце, на нем каравай с воткнутой солонкой. С ней рядом мужчина с испитым лицом, хмурый. Еще люди. У одного собака вертится на поводке. Совсем щенок.

И девушка.

Она (думает). Я в таком платье, как у нее, на выпускном была. Белое, короткое, приталенное и юбка фонариком. Это было семнадцать лет назад. Полжизни…

Где же он?

Она привстает, всматривается в противоположные окна. Но к ним прилипла, заслонила вид, та парочка в очках «рэй бэн» и одинаковых джинсах.

Ей сзади стучат по плечу, что-то спрашивают.

Она (вздрагивая). Что? Остановка? Аксай, да. Красный Аксай. Не знаю, сколько стоим!

Она хватает рюкзак и сумку. Роняет и собирает стаканчики, спихивает бутылку с сидения, спотыкается об нее и не поднимает. Она, обвешанная вещами, бежит по проходу автобуса.

Она. Пропустите! Мне надо сойти, надо.

А на нее никто не смотрит – все взгляды прикованы к стеклам. Стекла даже потеют от людского любопытства. Водитель кричит: «Ну, раз такое дело еще пятнадцать минут даю. Постоим, что ли. Покурим».

Она. Какое «дело»? Что, что там?

Никто не отвечает. У всех пасхальные лица.

Перед ней вдруг выстраивается толпа на выход, она не может протиснуться к двери, а те, кто не вышел, заслонили собой окна. Она начинает проталкиваться.

Она. Позвольте я вас обгоню! …Да, проспала. Да, выхожу. …Наступила, ой, простите. …Меня там ждут!!! Он же, вы не понимаете, он же… уедет.

Она (думает). Всегда всё решает отчаянный жест. Тридцать лет фильмы смотрела и не заучила, блин. Барбара снотворного наглоталась, а Редфорда вернула. Вон он, кажется? Нет, не он. Этот низенький какой-то. Мой большой.

Она. Женщина, можно я уже выйду. …Вы тоже? А спереди почему затор? Какое еще колено?.. Продвигайтесь вы уже, пожалуйста! Да, пожар! Какое вам дело? …Черт, рюкзак зацепился за ваш чемодан.

С улицы слышны аплодисменты. Она вторая к выходу, женщина впереди никак не стащит по ступеням свой чемодан. Колесики трык-трык. Скатился.

Она застряла в дверях. Ей стучат по плечу. Она не реагирует. Не оборачивается.

Он кружит ту девушку в белом, и вот так, не замечая ее, демонстрирует ей свой трофей. Кольцо у той на безымянном правом пальце с камешком, белым, невинным. Вспыхивает на солнце. Собака тявкает, тоже кружится. А над ними колышется связка воздушных шаров. Красный особенно режет глаз.

Он видит ее, замирает, останавливается.

Девушка, почувствовав что-то, разжимает ладонь, и шары летят над Красным Аксаем.

Она (думает). Дура.

Она. Поздравляю. (И прячет за спину рюкзак, и пятится задом в автобус, точно в обратной перемотке. Садится на свое сидение, вжимается в спинку.)

Она закрывает глаза, притворяется спящей.

Она держит глаза закрытыми, пока автобус не трогается и не набирает ход.

С ней рядом садится кто-то, поднимает с пола бутылку и убирает ее в карман на спинке кресла впереди. Пахнет горько. Сигаретами. Она теперь понимает, что от того, другого, пахло чистотой, стиральным порошком или детским мылом. Она ревет. Слезам сквозь закрытые веки течь трудно, но сил смотреть не осталось.

Она (думает). Нет. Правда. Не осталось. Сил.

А в конце того фильма, который она не досмотрела,

Барбара Стрейзанд опять поправляет Редфорду прядь.

Но уже посреди улицы, в Нью-Йорке. Они оба постарели.

Где-то там, у машины, через дорогу, Редфорда ждет его женщина.

The End. Конец.

Она (думает). Лучше бы Редфорд спал. Просто спал в том баре. Не буди его, Барбара. Оставь.

конец

Коктебель – Москва

лето 2022