Читать книгу "Туалетный утёнок по имени Стелла"

Часть 2, лирическая. Стелла

И вот я, слава те Господи, добралась до Короля городских туалетов – железнодорожного.

Недавно вокзал капитально отремонтировали – скорее, заново отстроили. Эпопея длилась двадцать лет. Сначала пять лет говорили-говорили, потом пять лет искали деньги, потом пять лет проектировали, потом пять лет строили-строили…

И вот он стоит, во всей красе и великолепии, отделанный под мрамор, с башенками, колоннами и эркерами.

По слухам, новый туалет в нём – дворец. Кафельно-стеклянно-зеркально-фаянсово-пластиковые чертоги. Всё сияет и слепит глаза. Невооружённым глазом смотреть воспрещено: гарантируется снежная болезнь.

На входе козыряет изысканно-вежливый полицейский:

– Куда изволите? К кассам – брать билетик? Или на посадочку – тогда удостоверение личности и билетик предъявим в развёрнутом виде… Ах, вы из газеты?! Оч-чень, оч-чень приятно, давно пора удостоить…

Я окидываю взглядом учтивого человека в форме: точно ли полицейский? Дотошный металлоискатель пищит на мои часы, серёжки и даже почему-то на кроссовки.

– Извинения просим.. Войдите в положение… террористическая угроза…

Вокзал встречает гулким простором, белизной и пустотой. Одинокие фигурки робко жмутся к кассовым и справочным окошкам. В красных пластиковых креслах законопослушно ждут своих поездов немногочисленные пассажиры.

Округлая белоснежная, словно висящая в воздухе лестница, ведёт на второй открытый этаж, в буфет. Оттуда доносятся аппетитные запахи рассольника и жареного мяса. И пропадают втуне: ни одного посетителя.

Эх, а что творилось в грязном тесном, тусклом, плавающем в сигаретном дыму буфете четверть века назад! На табличку «Курить и распивать алкоголь запрещено!» – никто не обращал внимания. Ногу некуда поставить, гул, приветствия, хлопанье по плечам, взрывы мужского гогота, женские взвизги.

Портовый кабак, а не буфет – странно, но в этом вертепе охватывал странный, почти домашний уют. Очередь за пельменями, расстегаями, пивом, солёными сушками… Пиво – какой же это алкоголь?! Всё, что крепче градусом, доливалось в пиво под столиками.

Да что я всё отвлекаюсь. Моя цель – современный туалет. В прозрачной пластиковой клеточке смотрела телевизор крупногабаритная бабушка. Клиентке, то есть мне, обрадовалась как родной. А уж что я из газеты!

Предупредила:

– Вообще-то мы по проездным документам обслуживаем. Посторонним в туалет ни-ни, даже платно.

С неподдельной гордостью, как мать – родное дитя, повела показывать своё хозяйство. Непрестанно оглядывалась, сияла морщинками, глазками, притворяющимися бриллиантами стеклянными грушками в ушах – всем добрым круглым лицом сияла, приглашала вместе с ней порадоваться.

Водила по ослепительной узорной плитке («Не поскользнитесь!»). Гостеприимно распахивала узкие, интимно подсвеченные розовым светом, стерильные кабинки. Вертела, как по маслу, послушные краны-смесители: оттуда бил то кипяток, то воды растаявшего айсберга. Включала бесшумные воздушные полотенца, голубовато освещённые ультрафиолетом: «А?! Каково?!».

И, чем больше на меня оглядывалась, тем пристальнее в меня всматривалась. Тем больше любопытства я у неё вызывала.

– А не вы ли, часом…

– Я, тётя Катя! Всё смотрю и жду, когда вы меня признаете.

– Господи! А я-то, старая, думаю: где видела? Это ж сколько времени прошло? Лет тринадцать с гаком?

– Ровно пятнадцать, тётя Катя. Как раз перед ремонтом.

Тётя Катя обрадовалась старой знакомой, живому человеческому общению. Увела обратно в клеточку, хлебосольно захлопотала, включила чайник. Повынимала судочки с холодцом, котлетками – у неё и холодильник, и микроволновая печка, и телевизор тут были. Собственный маленький рай!

– Да как это? Да ты всё так же, в корреспондентках, как бобик, бегаешь? А ведь уж не молоденькая. Не выбилась, значит, в большие люди, э-эх, вертихвостка! А я вот, – повела рукой и то ли пожаловалась, то ли похвасталась: – Сижу как Снежная Королева. От нечего делать романы, журнальчики читаю. Эх, а времечко было, помнишь? Жись – только держись. Кипела, бурлила, ходуном ходила. «Тётя Катя, сюда! Тётя Катя, туда!» «Тётя Катя, без вас никак!».

Ну, это она привирала. Мы все идеализируем прошлое и преувеличиваем нашу былую востребованность. Но что тогдашняя жизнь здесь била ключом – это да.

Все дороги, как в Рим, вели на вокзал. Вокзал был тугим переплетением, сложным узлом, комком нервов, живым организмом. Для кого-то салоном и клубом, для кого-то (гастролёров и проституток низшего пошиба) постоянным рабочим местом. Самим убогим заменял стол и дом. Магнитом был, притягивал как шушеру – так и чётких пацанов. Они там в каморке за кухней фильтровали базар.

Это было государство в государстве: со своей иерархией, авторитетами, каталами, шестёрками, сводниками, бакланами, шалашовками, марухами, доходягами, фраерами, снующими крысами-стукачками. С купленной с потрохами милицией, включая линейную.

Ну, тупики, склады, запасные пути, депо – это другой коленкор. Это уже недосягаемый уровень, Клондайк для избранных. Как говорится в известном фильме, «кухня с нами не делится. Она на себя работает».

Тётя Катя, тогда миловидная, кругленькая, в синем нейлоновом халате, семо и овамо царила, властвовала в Королевстве Вокзальной Чистоты.

Возглавляла коллектив из трёх уборщиц и сантехника. Казнила и миловала, от казённых щедрот премировала и раздавала выговоры, боролась за выполнение обязательств, дисциплину и переходящий вымпел. В общем, была не последний человек в вокзальной карьерной лестнице.

***

…Привокзальная женщина, в неопределённом стёртом возрасте, с серым стёртым лицом, жила на вокзале третьи сутки.

То неподвижно сидела, устремив глаза в одну точку и пугливо вздрагивая от раскатистых объявлений о прибытии поездов. То спала, поджав ноги, подложив под голову клеёнчатую хозяйственную, туго набитую сумку. Укрывалась серым пальто с цигейковым воротником, тоже стёртым.

Подходил, для порядка, милиционер. Согнутым пальцем, костяшкой, твёрдо, как в дверь, стучал в плечо спящей. Женщина испуганно, угодливо поднималась, рылась в сумке и бормотала: не может достать билет до Сургута.

Это была правда: осень, небедные северяне тучами возвращались из отпусков из Адлера, Анапы и прочих Гагр. Кассы брались штурмом, как в гражданскую войну. Люди неделями жили на вокзале.

А через три дня в туалете был страшный переполох, в который была вовлечена вся женская часть вокзальной обслуги: включая буфетчицу, медсестру, кассирш…

Безликая женщина в самую глухую пору, в Час Быка, между двумя и тремя часами ночи, в туалете родила ребёнка, девочку. Никто не заметил её большого пуза из-за просторного, на несколько размеров больше, пальто.

Стараясь не стонать громко, она родила в кабинке на полу. Чистоплотно затёрла за собой следы. Завернула новорождённую в чистые тряпки (приготовленные в сумке). Вытрясла из картонной коробки, служившей урной, использованный бабий гигиенический мусор. Утеплила, умягчила и уложила дитя как в гнездо, как в колыбель. А сама, незамеченная, выбралась на платформу.

Там, за акациевыми кустами, её и нашли: подтёкшую кровью, в тяжёлой, сырой, почерневшей юбке. Она уже окоченела, лежала с широко открытыми глазами. Документов при ней никаких не было.

– Под насыпью, во рву некошеном,

Лежит и смотрит, как живая.

В цветном платке, на косы брошенном…

, – блеснул эрудицией начальник «линейки», капитан Снежко.

Но это её уже утром нашли. А среди ночи пришлось откачивать особо нервную пассажирку. Её приспичило по нужде, и она, сделав дела, выбросила в коробку-урну подложку. А подложка возьми, зашевелись и скрипни-мяукни. Ну, мяукнула и мяукнула, мало ли котят выбрасывают. А там из тряпок выпростались, задрожали пружинками, замахали красные, сморщенные ножки и ручки.

Пассажирке – нашатырь под нос. И:

– Дура, чего орёшь как резаная, всех людей нам перебудишь!

Дитя – в медпункт. Даже по громкой связи среди пассажирок нашли кормящую мать. Найдёныш, вымытый под краном, запеленатый в чистое и тёплое, жадно насытился из чужой набухшей, равнодушной груди и уснул.

«Спокойная, здоровенькая», – сказала медсестра утром. И добавила, глядя прямо в глаза капитану Снежко, нужны ли вокзалу и железной дороге проблемы?

Проблемы ни вокзалу, ни железной дороге были не нужны. Возня, писанина, докладные, свидетели, статистика, хрен бы их побрал…

Насчёт мёртвой родильницы в морге всегда можно недорого сговориться: бомжей толком и не осматривают. Сваливают в братские могилы, водружают слепые жестяные пирамидки в углу кладбища – и с концами.

– Никто не узнает, – обещала медсестра. – Пассажиры разъедутся, да они и не сообразили ничего. А я отнесу в Дом малютки. Будто не на нашей территории, а в мусорном баке нашла.

Сейчас бы этот номер не прошёл – больно много полощется на ветру ушей, свисает до колен праздных языков, рыщет в поисках жареного репортёров. А тогда вокзал был – единое целое, монолит. Могила.

А через годик глянь – тётя Катя не поверила своим глазам. Под буфетным столиком сидело белокурое, до невозможности грязное дитя и грызло яблоко. Впрочем, тут же прибежала медсестра, яблочный огрызок выбросила и увела девочку в туалет мыться.

Оказывается, пока тёти Кати не было (гуляла в отпуске), медсестра вернула девочку и повинилась перед суровым женским коллективом. Что ни в какой приют отдавать найдёныша не собиралась.

Она когда-то работала в Доме ребёнка и знает, какие заторможенные, со стеклянными глазками, трёхлетки оттуда транспортируются в детский дом.

В сердцах выкрикивала, что работать там могут только фашистки и женщины с куском льда вместо сердца, потому что невозможно выдерживать изо дня в день вопросительные взгляды подкидышей. А нормальные женщины в этом концлагере для детей работать не могут – а с рёвом бегут, потому что удочерить и усыновить всех сироток физически невозможно.

Вот и она, медсестра, в своё время сбежала, несмотря на хорошую зарплату, разные льготы и раннюю пенсию. И бесплатный массаж, и зубное лечение, и каждый вечер уносимое домой в сумках детское питание, и дефицитные витамины, и фрукты, и кефир, и прочие мелкие поблажки.

Бездетная медсестра – она как планировала? Хотела с помощью знакомой акушерки сымитировать задним числом собственные беременность и роды. Но, во-первых, старая акушерка наотрез отказалась участвовать в должностном преступлении: оно ей надо, у неё пенсия на носу?

А, во-вторых, муж подулся год, а потом встал на дыбы, оря: «Или живёшь со мной, или выметаешься с выблядком».

Дескать, подумала ли дура жена, какие гены заложены в девчонке, если у матери документов при себе не было?! Тогда как даже у последней нищебродки и шлюхи имеется паспорт или хотя бы справка из мест отдалённых.

А она, медсестра, уж прикипела к дитю. Хотите верьте, хотите нет – вот такую ахинею она всем на уши навешала.

И такая Маугли поселилась при вокзале. А точнее, при вокзальном женском туалете – чтобы лишний раз не мозолить глаза блюстителям порядка. Потому что хоть и устная договорённость имеется – да ведь все эти мужики такие падлы и козлы, от них любой пакости можно ждать. А трепаться они горазды ещё больше женщин.

А так как туалет был вотчиной тёти Кати, да и свободного времени у неё было достаточно – она больше всех и кохала беляночку, и игралась в ладушки, и тетёшкала, и делала козу. Кормила тем, что приносила сердобольная буфетчица, да и баловали вокзальные служащие домашними печёными вкусняшками.

Так что когда я впервые увидела «дочь полка» – это была купающаяся во всеобщей любви, жизнерадостная пампушечка с пузатыми диатезными щёчками, с ротиком в вечных засохших разводах от шоколада, пирожных и джемов. Пластиковые стаканчики с джемом входят в дорожный набор – ими всегда были набиты карманы проводниц.

Купали девочку в раковине – не общего пользования, упаси Бог подхватить заразу. Просто на самую глубокую и дальнюю фаянсовую ёмкость тётя Катя повесила картонку «Не пользоваться! Кран не исправен!» – и для верности замотала в полиэтилен.

В утренние и вечерние часы туалет закрывался на уборку. Тогда раковина разматывалась из полиэтилена, затыкалась пробкой. Набиралась водой с обильной детской пеной… Время от времени, по мере остывания, доливалась горяченькой.

И девчонка резвилась там часами. Пускала по волнам кораблик-мыльницу. Играла пробкой от шампуня и резиновым пупсом. В восторге хлопала пухлыми ручонками и разбрызгивала воду на полтуалета.

– Ишь, изварлыжили, балованная какая девочка! Я вот те – по толстой-то попе! – делала вид, что сердится, тётя Катя.

А сама, вместо шлепка, любящей рукой намыливала жирную спинку в ямочках, мыла нежные лопаточки и, не удержавшись, подхватывала и чмокала красную распаренную заднюшку. И – заворачивала в пушистое, заботливо нагретое на трубе центрального отопления полотенце.

Вот за эти бултыхания и любовь к воде сиротка получила прозвище «Туалетный утёнок». Да ещё за то, что все над ней сюсюкали: «Ути, какая у нас девонька холёсенькая! Ути, какая беленькая!»

– Гадкий ты утёныш, весь в болячках. А вырастешь и будешь принцессой, прекрасным лебедем, – приговаривала тётя Катя.

На общем вокзальном совете искали девочке имя. Почему-то все норовили дать экзотические и иностранные, заковыристые имена: тогда по телевизору шло много бразильских, мексиканских сериалов.

Сантехник предложил назвать Стеллой. Будто бы так называется известная марка итальянского туалетного гарнитура: биде, унитаз, смеситель, кабинка для душа… Всё «изячное», дорогое, красивое и качественное.

Для меня до сих пор вот что осталось мучительной, необъяснимой загадкой. Как, при такой любви, никто не взял, не удочерил, не узаконил ребёнка? Неужели из ревности, чтобы не лишаться общей живой игрушки? Как это жестоко!

Однажды после бессонной очи в поезде я, не выспавшаяся, с опухшими глазами, пришла в вокзальный медпункт. Там любезничали аптекарша и капитан Снежко. На меня недовольно оглянулись.

Со стола тут же исчез флакончик медицинского спирта, валялась лишь половинка гематогена, которым закусывали. Потому что я человек хоть и свой, но с тараканами в голове, как все газетчики: распитие на рабочем месте и всё такое. Потом вставлю для красного словца…

– Так и так, – говорю. – Долго обдумывала решительный шаг. В трезвом уме и ясной памяти. Готова пожертвовать молодой холостяцкой жизнью и взять Туалетного Утёнка в дочки. Пойти в отдел опеки, повиниться, прояснить ситуацию…

Аптекарша бесстыдно поправляла волосы и застёгивала мелкие пуговички медицинского халата на пышной груди.

Снежко переглянулся с ней, вздохнул, крякнул. Встал, одёрнул китель – и медведем попёр на меня. Потеснил к кушетке, пока я не упёрлась подколенками и не брякнулась на неё. Уселся вплотную, дыша спиртом и гематогеновым батончиком. Попросил по-хорошему:

– Ты это… Не занимайся ерундой, а? Не ты одна такая умная, а? Ну, пойдёшь в опеку – ну и что? Только и увидим нашего Утёнка – фьють!

Там же гороновское бабьё в неё вцепится. Здоровенькая, умненькая, красотулька. Тут же в какую-нибудь Америку или Австралию её – фьюить. Сторгуют за бешеные бабки – и глазом не моргнут. Потом ещё за казённый счёт десять раз туда-сюда – фьюить! – за океан туристками скатаются, под видом инспекции за ребёнком. А? И не видали мы нашего Утёнка, как своих ушей.

Так что ты это… Не лезь. Строчишь статьи, портишь бумагу и глаза – и дальше порть, – при этом он выразительно смотрел мне в глаза. И больно пальцем тыкал и давил меня в область пупка. Чуть насквозь, гад, не просверлил.

***

Я тогда часто ездила в командировки. И каждый раз для Стеллочки брала в разных городах в вокзальных киосках самые нарядные, яркие детские книжки. Сначала картонные раскладушки и раскраски, потом с буковками и цифрами.

Стелла таращилась в них своими ореховыми глазёнками и ничего не понимала. И неминуемо вставал вопрос: ладно без садика, но в школу-то ребёнку нужно идти?

Я тут расписываю всё в розовых соплях. На самом же деле нашего Утёнка с первых дней жизни, как в джунглях, подстерегала опасность на каждом шагу. Всё-таки не на стриженой лужайке за кружевным забором и под присмотром бонн она росла.

То есть нянюшек, чтобы потетёшкать и посюсюкать, было хоть отбавляй. Но нянюшки те часто были расчувствовавшиеся, просто потому что были хорошо поддатые. Да и у семи нянек, как известно, дитя без глазу.

А рос Утёнок, прямо скажем, в клоаке, кишащей разными опустившимися на дно криминальными элементами.

Помню, нашей крохе было от роду полтора годика. Тогда на две ночи за кустами привокзальной площади раскидывался цыганский табор. На третью ночь кочевье бесшумно собралось и исчезло. С ним из кроватки комнаты матери и ребёнка исчезла Стеллочка!

На уши был поставлен весь вокзал, вся доблестная вокзальная милиция. И ведь дознались: халдей, буфетный официант, сторговал нашего Утёнка за серьги червонного золота – а другого золота, известно, цыганы не признают.

Я всё забываю сказать главное. Наш Утёнок был глухонемой! То есть полностью ни гу-гу. Даже не мычал, а только таращил глаза.

Мяуканье, кряхтенье и скрипенье, по которым новорождённую обнаружили в коробке-урне, – это были первые и последние звуки, изданные ею. А может, то было скрипенье кусков полиэтилена, которыми мать заботливо устлала дно коробки.

Тогда первой забила тревогу медсестра. Под видом, что это у неё иногородняя внучка, носила детскому ЛОР-врачу. Диагноз подтвердился: девочка глухая, а скоро атрофируются и голосовые связки.

А цыганам молчаливый, да ещё беленький как снег младенец, да ещё девочка – на весь золота. Для начала в московских метро просить с ней подаяние.

Обычные детишки пищат, действуют на нервы, с ними мороки не оберёшься. Приходится тратиться на димедрол, феназепам, на сладкую водку, на жёваный – вместо соски – насвай, а то и понюшку дешёвого дурмана.

А тут – прямо тебе безмолвный подарок! А стукнет девчонке лет десять, первой кровью окропится – можно замуж выдать, большой выкуп взять. В постели и хозяйстве язык только мешает.

В общем, сняли тех цыган в трёх перегонах с электрички, на всех парах мчащейся в столицу нашей Родины. И таких страшных кар насулили вольным сыновьям и дочерям степей – что те девочку безропотно вернули, а насчёт червонных серёг даже не заикнулись. А чем ещё кое-как откупились – про то знает транспортная милиция да лично капитан Снежко.

А наш Утёнок крепко почивал в своих кружавчиках и знаюшки не знал, как круто, на 180 градусов, в одночасье, могла измениться его крохотная жизнь.

***

Так вот, стало быть, о школе. Вы заметили такую вещь? Когда в жизни обстоятельства подопрут так, что не продохнуть, просвету и надежды никакой – тут-то, невесть откуда, и забрезжит надежда. Отыщется выход какой-нибудь.

Нашим выходом оказалась старушка Дора Тимофеевна. Незаметно, ниоткуда, как мышка в хлебе, она зашуршала, выгрызла дырку в пространстве нашего дружного вокзала.

Пишу «нашего», потому что уже упоминала о частых командировках. А так как в те годы в нашем городе орудовал «таксистский маньяк» (боюсь, это больше были страшилки) – то я частенько кемарила то в кресле, то на кушетке в медпункте, то в привокзальной гостиничке до первого трамвая. Конечно, с полным правом это был наш родной вокзал – и мой в том числе.

Итак, опрятную старушку в костюме букле, а ля «профессор марксизма-ленинизма», с хрупкими, потрескивающими, осыпающимися крахмалом жёлтыми рюшками-жабо и манжетами, в фетровой шляпке – начали замечать на перроне. Там она прогуливалась, опираясь на тросточку, встречала и провожала поезда.

Бывало, шла походкой чинною

На шум и свист за ближним лесом.

Всю обойдя платформу длинную,

Ждала, волнуясь, под навесом… —

Видимо, капитан Снежко из всей школьной плановой литературы знал это единственное стихотворение.

Старушка покупала в киоске местную коммунистическую газету с поэтическим названием «После ночи наступит рассвет» — и читала о корки до корки.

Кушала что-то диетическое в буфете. Интеллигентно просила столовый ножик. Буфетчица, корча гримасы, рылась в посудных россыпях, даже иногда находила. И иронически посматривала в её сторону.

Что старушка будет резать-то, если мяса не заказывала? Старушка пилила в тарелочке тупым ножиком ломтик хлеба на микроскопические кусочки и вилочкой отправляла в рот.

– А руки-то у неё, руки – как у молоденькой, глянь. Ноготочки-то, как у ребёнка, розовые! – неприязненно поджимали губы буфетчица и посудомойка. – Ишь, барынька.

Ничего особенного: скучно старушке сидеть дома. Готовить одной себе – только продукты переводить. Вот она и выбрала местом для моциона – вокзал. Для обеда – вокзальный буфет. А для романтических прогулок – перрон. Что такого-то?

Так мчалась старость бесполезная,

В пустых мечтах изнемогая…

Пока не заметили, что ночами старушка не уходит домой, а расстилает коммунистические газетки в несколько слоёв и спит на них в кресле. Предварительно сняв жакет букле и развесив на спинке, чтобы не помялся.

А утром и вечером умывается в туалете аккуратно, как кошка лапкой, чистит зубы. Полотенчико стирает тут же и сушит на ручке кресла.

Снимает седой шиньончик, расчёсывает и заплетает крысиную косичку на ночь. Подолгу втирает в руки крем и массирует их сильно, как будто разрабатывает.

И поняли: некуда старушке идти-то. Нет у неё дома. Что ж, такая на вокзале не первая и не последняя, дело житейское. Как водится, со временем подсели, расспросили.

Схема была знакомая и распространённая, откатанная до блеска. Предприимчивая внучка с мужем и собакой. Риэлтор – нотариус – доверенность, подсунутая подслеповатой старушке… И – будьте добренькие, с вещами на выход. Пшла вон, старая сука.

Только и дали старушке собрать бельё и что-то из тёплой одежды в корзину, которую Дора Тимофеевна держала в камере хранения. Что ж, не звери: на носу зима.

Вот эта самая старушка и явилась нашему Туалетному Утёнку в образе ангела-хранителя. Потому что она была никакая не профессор марксизма-ленинизма, а учитель сурдоперевода, с многолетним стажем. Ну?! И вы после этого скажете, что чудес на свете не бывает?

До пенсии в первую половину дня Дора Тимофеевна преподавала артикуляцию и мимику в спецшколе. А после обеда спешила на местное телевидение. Там, в уголке экрана, она сопровождала энергичными жестами новостные и разные другие важные передачи, и даже нашумевшие фильмы.

Поэтому у неё были такие гладкие и блестящие от крема ручки. Она за ними ухаживала по многолетней привычке, уже автоматически. И, оставь её в лесу на экстремальное выживание – она бы и там, кажется, мазала их каким-нибудь одуванчиковым молочком.

Ведь руки для сурдопереводчика – это главный инструмент, как лицо у актёра.

– Мы даже, бывало, – рассказывала старушка, – в перерыв чай пьём. Чашку в туалете сполоснём – и сразу руки мажем жирным кремом. Потому что кожа была в контакте с водой. Это уже в крови у нас.

Старушке выделили коечку рядом с девочкой в комнате матери и ребёнка. И наша Стеллочка оказалась, ну до того смышлёным ребёнком – сердце радовалось!

Широко распахнув ореховые глазки, смотрела жадно, не отрываясь, не моргая, на гибкие, взмахивающие крыльями руки Доры Тимофеевны. И сама в ответ взмахивала и трепетала ручонками, как крылышками.

Потешно прижимала ладошки к груди, строила из пальцев ведомые только им двоим фигурки, домики, полочки. Старательно вытягивала, шевелила губёшками, повторяя движения старческого морщинистого округлявшегося рта.

Дора Тимофеевна не могла нахвалиться на ученицу. Тем временем я подключила юриста, накатала на целый подвал разгромную статью под названием «Как пёс безродный» – о выбрасываемых на улицу стариках. К счастью для Доры Тимофеевны, на того оборзевшего нотариуса у прокурора давно был большой зуб…

Внучка, с мужем и собакой, с треском вылетела из квартиры. Буфет, на радостях, объявил санитарный день – и мы устроили грандиозные проводы Доры Тимофеевны. Ведь мы успели полюбить её всей душой. Вокзал, знаете, как рентген, сразу просвечивает, хороший человек или плохой. Вокзальное житьё-бытьё мгновенно сближает и роднит.

Дора Тимофеевна сразу и безапелляционно заявила, что берёт с собой нашего Утёнка: продолжать уроки чтения по губам. А также преподавание русского языка и математики, и географии – и хороших манер для девочки.

В конце концов, хватит Стелле жить на вокзале. На первый взгляд – залюбленной, купающейся во всеобщем внимании и баловстве… А, в сущности, никому не нужной, существующей в антисанитарных, абсолютно не подобающих для воспитания ребёнка условиях.

Как её ни берегли, к своим пяти годам бедная Стеллочка насмотрелась такого, чего обычный человек не увидит за всю жизнь. К счастью, грязь к ней не приставала… Но кто знает, как аукнется в дальнейшем? Она ведь не игрушка, а живой человек.

Из диатезного губошлёпика с замурзанной рожицей, из карапузика с толстыми ножками иксом – Утёночек превращалась в прехорошенькую девочку с большими ореховыми глазами.

И такой умненький, выразительный, кроткий, говорящий и заглядывающий в самую душу взгляд у неё был – какой бывает только у оленят или щенков. И ещё у немых пятилетних девочек.

Я в эти дни завязывала с холостяцкой вольницей и уезжала к мужу, аж на Дальний Восток. Тётя Катя пошла на повышение и занимала должность администратора вокзальной гостиницы. Я отозвала её в сторону.

– Тёть Кать, как хотите. Девочке надо делать документы. О ней знают люди, которых язык не повернётся назвать людьми. Под которыми земля по неизвестным причинам до сих пор не сгорела и не провалилась. Вы понимаете, о ком я. Человек, наша Стеллочка, есть – но её нет, понимаете? Понимаете, как это страшно, опасно?

– Думаешь, я дура? У самой сердце изболелось. Да что же делать?! – крикнула в ответ тётя Катя. – Там такие деньги крутятся, что я со своими койкоместами – ноль, пустое место! Ведь нельзя её засвечивать, нельзя. Это ж сколько масляных лап к ней сразу потянется! Это, в лучшем случае, её за границу в бордель переправят. А так, страшно ж подумать, сколько извращенцев вокруг. Люди в Бога перестали верить. – Она истово перекрестилась, чтобы показать: она-то, тётя Катя, в Бога верит. И сказала умоляюще:

– Пусть хоть подрастёт маленько, оперится наш Утёнок, наберётся силёнок. Потихоньку с Дорой поживёт, поумнеет…

***

… – Та-ак. Стало быть, в наши края вернулась? Снова в разведёнках? Ох, пропащая душа, вертихвостка. Уж седая, а ума нет. Жалкая ты.

– Да, тётя Катя, – перевела я неприятный разговор. Повела рукой вокруг:– Это уж у вас не вокзал, а прямо операционная какая-то. Даже боязно.

– А у нас наверху самый настоящий операционный зал, – похвасталась тётя Катя. – В смысле, сами пассажиры операции проделывают, сами себя обилечивают. Сами закажут, сами оплатят, сами распечатают. Самообслуживание, по последнему слову техники. Компьютеры, вай-фай, принтеры, банкоматы, размен валюты.

В кассы только уж если совсем безграмотные, бабки деревенские. Вальку-то, кассиршу, вредину, помнишь? К ней, бывало, без шоколадки не сунешься даже по знакомству. На днях плакалась: сокращают.

– Тёть Кать, вы лучше про Стеллу. Ведь я её с той поры и не видела. Как, что, не томите: всё ли у девочки хорошо?!

– У-у, про Стеллу, – тётя Катя значительно поджала губы. – Это тебе не по зубам, газетчица. Это роман можно писать, да никто не поверит. Ладно. Времени у меня до конца смены вагон и маленькая тележка… Возьми в буфете красненького, не жмись. Стелла, значит…

И – потёк разговор под вино с говорящим названием «Молоко любимой женщины». Не зря красноречивая тётя Катя книги читала – как по писаному рассказывала.

***

…Дора хвалила свою ученицу. Говорила, был бы у Стеллы живой язычок – прямиком в МГУ. Только ведь у нас без бумажки ты – какашка.

Аптекарша всё сулила, мол, выправит документ. А сама, выдра, время тянула: тоже свою корысть имела, тоже свои планы на бедного Утёнка.

У неё был племянник непутёвый, наркоша – вот аптекарша и хотела Стелку нашу с ним свести, повесить его ей на шею. А что девка без документа – сговорчивей будет.

Ну и дотянули, 14 годков стукнуло. Она всё к нам бегала на вокзал. Ласковая, как собачонок, прижмётся, глазками своими говорящими смотрит. Мы её посудомойкой пристроили, в самый дальний закуток, чтоб не на виду.

Не поверишь: волосы в старушечий платок замотаем (ох и волосищи у неё: Ниагарский водопад! Шёлк! Золото! Рукой зачерпнёшь – килограмм, ей Богу. Рука онемеет, устанет держать на весу). Саму как старушонку оденем, лицо замотаем. Только что сажей не мазали, как Золушку.

У меня бабушка рассказывала: в войну под фрицем-де так же делали. Молодых да красивых маскировали-старили-уродовали. Лишь бы в Германию в плен не угнали.

А здесь, значит, от лихих людей. Да только иуды всегда найдутся. Сразу три больших человека на неё глаз положили. Даром что двое женатые и детные. Говорю же, козлы и сволочи эти мужики.

Огнём дьявольским у них горит срамное место между ног. Сразу бы при рождении отсекать поганый отросток – сколько горя от него бабам. Чего? Род людской прекратится? А не больно много земля потеряет, если и прекратится.

Кто трое-то, спрашиваешь? Начальник линейной полиции – не Снежко, нет. Ты его не знаешь, он уж после тебя пришёл.

Второй – смотрящий по области, пахан Паша. А потом уже, когда Стеллу похитили – и про третьего номера узнали. Телохранитель Пашин! Зелёный дурачок, двадцать шесть лет, из горячей точки. От Стеллиных ореховых глаз голову потерял. Похитил девку!

Никому и в голову не пришло на него подумать. Никому не пришло, а Паше пришло. Не зря у него глаз тяжёлый, намётанный.

Кто этого паренька видел после Пашиной беседы – говорят, зрелище не для слабонервных. Говорят, если из духовки недопечённую сгоревшую отбивную вынуть – аппетитней выглядит.

– Засмолим? – предлагают Паше его шакалы. (На их языке – застрелим).– Продырявим как дуршлаг?

– Рано ещё, – говорит изверг Паша. – Ещё должок не погасил. И зачем человека дырявить, если у него уже девять дырочек имеется? Естественных, с которыми мама родила?

Да… Небось, паренёк тот Бога проклял, что человечьему телу дано девять отверстий. Паша их использовал всласть, насколько ему звериная фантазия подсказывала. Садист, ох садист, зверь. И всё затем, чтобы узнать, где спрятан наш Утёнок.

Когда вместо слёз у паренька кровь из глаз брызнула – только тогда не выдержал, раскололся.

Сидел наш Утёнок в тёплом гараже на окраине города. И только на ней и было, что шёлковая ночная рубашечка (подарок жены начальника вокзала): тоненькая, скользкая, серо-жемчужная. Всё бретельки с плечика сползали. Но – девка целая, не тронутая!

Паренёк-секьюрити – вернее, то, что от него осталось, – только всхлипнул, когда длинное узкое лезвие – таким профессионалы свиней колют – тихо, как по растопленному маслу, бережно между рёбер прямо в сердце вошло и вышло. И тихо и благодарно приник к убийце, как дитя к матери родной приникает.