Автор книги: Надежда Тэффи
Жанр: Русская классика, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
На выставке «Мира Искусства»[62]62
Биржевые ведомости (первое издание). 1903. 20 февраля. № 90.
[Закрыть]
Бачь, яка кака намалевана!
Гоголь
– Вот это и есть «Демон» Врубеля?
– Д-да… как будто это самое…
– Справься-ка лучше по каталогу!..
– Ей-богу, правда!
Но старуха не верит и вырывает каталог из рук дочери.
– Гм… может быть, это и демон, только, по-моему, их здесь два! Видишь – руками-то обхватил Тамару, что ли?
– Нет, maman, это, кажется, колени.
– Колени? Как колени? Какие колени? А штукатурка на него зачем обвалилась? А? Что? Я тебе говорю, что их тут двое, а ты споришь, что колени!
Две дамы стоят перед большим полотном «Сирень» того же Врубеля.
– Бесподобно для капота! – говорит одна. – Я видела вчера в этом роде в Гостином дворе; только там были еще узенькие желтенькие полосочки и рисунок, пожалуй, немного помельче… Но в общем почти то же самое.
– Charmant!
– Сорок две барки насчитал, – оживленно сообщает окружающим толстый господин купецкой складки. – И расшивы, и беляны, и тихвинки… целый весенний сплав!
– Пор-трет же-ны, – читает в каталоге пожилой военный врач. – Портрет жены… А ну-ка, посмотрим. Нумер девяносто восьмой, – он отыскивает глазами даму в лиловом платье с таковым же лицом. – Господи помилуй! Синюха! Асфиксия! Болезнь дыхательных путей! Здесь нужно за доктором посылать, ни минуты не медля, а они портреты пишут! Возмутительно!
Господин купецкой складки возмущается тоже.
– Доведут женщину до лилового состояния, а потом презентируют перед публикой!
– Ах, Манечка, да где же он, наконец, – стонет барышня перед картиной «Садко». – Я всегда все загадочные картинки отгадываю, а здесь не могу[63]63
Загадочные картинки – рисунки-головоломки, которые печатали газеты и журналы. На них надо было разыскать какое-то изображение, обычно спрятанное в переплетении веток деревьев или в деталях ландшафта.
[Закрыть].
– Да вот там должно быть, в воде, – отвечает Манечка.
– Нет, это, кажется, женщина…
– Да нет, вон подальше…
– Ах, это уж, наверное, женщина…
– Нашла! Нашла! – вдруг вскрикивает Манечка. – Видишь, налево ноги торчат, значит, и он где-нибудь здесь же. Давай искать вместе.
– Я почти все нашла, только головы еще нет.
У картины Бакста «Ужин» толпятся удивленные зрители.
– Что это она, у постели, что ли, сидит?
– Тихое помешательство… Сухотка спинного мозга.
– Просто идиотка и истощение всего организма.
– Бедняжка! – жалеют дамы. – Надела на голову коричневый сапог, разложила на кровати три апельсина и воображает, что ужинает…
К картине «Испанский танец» приближается сердитая старуха с дочкой.
– Это что? Опять демон?
– Нет, maman, испанка! Испанка танцует.
– Как танцует, что за вздор! У нее ноги застряли между рамой и полотном. Она ног вытащить не может, а ты говоришь – танцует. Без ног много не натанцуешь.
– Ах! Quelle horreur![64]64
Какой ужас! (фр.)
[Закрыть] – восклицает дама перед картиной Малявина.
– Это не орер, матушка, – успокаивает ее муж, – а русский серпентин в адском пламени. Видишь – у бабы весь сарафан на полоски изрезан. Это символ, тебе не понять.
– Господа! – ораторствует тощий господин перед тремя барышнями. – Не подходите близко! Смотрите издали… Общее нужно… Общее…
– Да издали ничего не разобрать…
– И не нужно! Схватите общее и ждите, что ответят нервы…
Сердитая старуха тычет пальцем в каталог.
– Видишь – «Женская статуя», Матвеева, а ты говоришь – Петр Великий!..
– Это Мамонтова «Солнечный день», – говорит подруге Манечка.
– Нет, милочка, это «Серый день».
– Ну что ты споришь! Серый – нумер двести двадцатый, а это двести восемнадцатый…
– Да как же, если солнца нет ни на этом, ни на том.
– Так вот по нумерам и отличают…
– Посмотри-ка, Петичка, в каталоге – это что за постель с белым одеялом?
– Это, матушка, во-первых, не постель, а пастель, и изображает «Двор» Добужинского.
– Что же это за двор? Ничего не понимаю!.. – с отчаянием говорит дама.
– Должно быть, дровяной, а, может быть, и птичий…
– А! А я думала, Людовика Четырнадцатого!
– Кто ж их разберет. Может быть, для того так и нарисовано, чтоб фантазия играла.
Перед портретом Бальмонта, работы Дурнова, стоит декадентствующая дама и в экстазе шепчет:
Подходят два студента и долго смотрят на Бальмонта.
– Слушай, а ведь он пьян, – решает наконец один.
– Пожалуй, что и пьян, – соглашается другой.
– Ну, это уж его дело. А вот, скажи, зачем около него все дома кривые?
– Хо! Это-то и есть самое главное. Символизм! Здесь не только портрет поэта, но и его миросозерцание. Все фундаменты на боку…
Декадентствующая дама тихо стонет и отходит прочь.
– Портрет Ционглинского – прекрасный портрет, – гудит чей-то бас. – Только зачем он не прячет картин? Зачем позволяет детям пачкать? Вон и по лицу его «Ученого» кто-то всей пятерней по мокрой краске смазал. Нельзя детей распускать.
Перед карикатурами Щербова целая толпа. Благообразный генерал дает объяснения.
– Вот это «Школа критиков». Кравченко обучает Лазаревского, Фролова и Розенберга, а у окошечка подслушивают Куинджи и Беклемишев. А это художник Браз в своей мастерской, – указывает он на вторую картинку. – Третья карикатура изображает Василия Ивановича Немировича-Данченко; знаменитый писатель в испанском костюме несется на велосипеде по своей квартире и в то же время пишет роман. В дверях стоит молодой беллетрист Брешко-Брешковский и с благоговейным ужасом смотрит на приемы творчества маститого Василия Ивановича.
В картинке столько движения, столько экспрессии и комизма – и в позе упавшей кухарки, и в физиономии оторопевшего Брешко-Брешковского, что самые хмурые лица, глядя на нее, начинают невольно складываться в улыбку.
– Хорошо, черт возьми! – восклицает какой-то молодой человек. – Только если бы не каталог, так я, признаться сказать, думал бы, что это и есть настоящие картины, а все остальные – карикатуры!
В пульсе города[66]66
Биржевые ведомости (первое издание). 1903. 9 марта. № 122.
[Закрыть]
Весна идет!
Профессор Кайгородов[68]68
Дмитрий Никифорович Кайгородов (1846–1924) – профессор, натуралист, прославился бюллетенями о сезонных изменениях в природе, которые печатали многие газеты. Бюллетени были такими: «В Майкопе начала отцветать сирень. В Ивангороде запела иволга, залетали бабочки-зорьки» и т. д.
[Закрыть] уже приветствовал не то сыча, не то грача…
На дамских шляпках расцвели первые розы.
Сердце Петербурга – Гостиный двор – бьется и трепещет под наплывом «весенних настроений». По всем проходам этого гигантского сердца с утра до ночи неустанным шумным потоком движется толпа покупательниц.
Каких только нет между ними!
Дамы покупающие, дамы изнывающие, дамы просто созерцающие. Дамы с картонками, дамы со свертками, дамы с мужьями…
– Анна Николаевна! Вы куда бежите?
– Простите, милочка, не узнала вас… Я так измучена… Шестой час, а я с утра здесь. Нужно было купить пол-аршина ленточки… Муфту потеряла, не знаю где… И кошелек, оказывается, дома забыла!..
В магазинах давка и теснота.
На прилавках «хаос первозданный». Покупательницы толкаются, наступают друг другу на шлейфы, и раздающееся при этом томное «pardon» звучит как самое грубое русское «о, чтоб тебе!».
Измученные приказчики к трем часам дня уже теряют всякую логику.
– Возьмите этот помпадур-с, – говорят они, развертывая материю. – Ново! Оригинально! Ни у кого еще нет – для вас начинаем. Будете довольны! Все хвалят. Вчера шестьдесят кусков продали!
– Послушайте, я просила синюю, а вы мне показываете зеленую!..
– Совершенно наоборот – это зеленая-с!
– Да что я, не вижу, что ли! И вообще она мне не нравится…
– Совершенно наоборот – очень нравится-с!
– Сударыня! – раздается сладостный голос. – Пожал-те наверх. Получите разнообразие!..
– Мальчик! Проводи мадам!
Несчастнее всех чувствуют себя в этой сутолоке мужья, сопровождающие своих жен. Сначала еще пробуют острить и подшучивать над дамскими страстями.
«Бабы»… «Тряпки»… «Отчего нам не придет никогда в голову заниматься этой ерундой?..»
Но они скоро теряют последнюю бодрость духа, смолкают, бледнеют, и глаза их приобретают невинно фанатическое выражение прерафаэлитских девственниц.
– Мишель! Которая материя тебе больше нравится – голубая или сиреневая?
– Голубая… – раздается тихий стон.
– Ну так отрежьте мне десять аршин сиреневой, – обращается дама к приказчику. – Не обижайся, ты сам знаешь, что у тебя нет вкуса!
И он не обижается! После четырехчасовой беготни по Гостиному двору утрачиваются многие тонкости человеческой психики…
– Сколько стоит эта пряжка?
– Шесть рублей.
– Отчего же так дорого?
– Помилуйте, сударыня, – отвечает продавщица тоном оскорбленного достоинства, – ведь это настоящая медь! Чего же вы хотите?
– И камни плохие…
– Настоящее шлифованное стекло!
– Гм… Так нет ли у вас чего-нибудь попроще?
– Вот могу вам предложить.
И продавщица с торжествующим видом вынимает из ящика нечто вроде печной заслонки.
– Без всякого лишнего изящества – красиво, прочно, дешево…
Но самый центр, самый пульс жизни представляют шляпные магазины. Перья, птицы, цветы, ленты и еще многое «чему названия нет», и все это вертится, поднимается, опускается, примеряется…
Странные шляпки бывают на белом свете! Иная, посмотришь, шляпа как шляпа, а вглядись в нее – целая трагедия: на отогнутых полях, конвульсивно поджав лапы, беспомощно раскрыв клюв, умирает какая-нибудь белая или желтая птица, а тут же рядом, сияя «наглой красотой», расцветает букет гвоздики. Прямо «гражданский мотив».
Или представьте себе совершенно невинную шляпку с ленточками, цветочками, и вдруг вы видите, что из этих ленточек торчит маленькая золоченая лапка. Вдумайтесь в эту лапку! И вам покажется, будто туда, в самые недра шляпы, провалилась несчастная птица; ее уже не видно, только простертая вверх лапка отчаянно взывает о помощи.
Жутко становится!..
Но наши дамы мало обращают внимания на психологию шляпок.
– Послушайте, отчего это здесь какой-то неподрубленный лоскут болтается?
– Это самая последняя французская неглижа! – отвечает приказчик.
А как прельщают покупательниц продавщицы хороших магазинов. Они поют как сирены и, как соловьи, сами закрывают глаза, заслушиваясь своего пения!
Они заставят вас купить вместо намеченной вами хорошенькой розовой шляпки какой-нибудь коричневый ужас, и вы даже не заметите этого!
Им ничего не стоит водрузить над бледным измученным лицом пожилой женщины яркий зеленый колпак с угрожающими перьями и потом замереть в экстазе, словно они очарованы представшей пред ними красотой.
И несчастная загипнотизированная женщина покупает колпак и делается на весь сезон предметом издевательств уличной толпы, злорадства знакомых и стыда своих родственников!..
И натешившись вдоволь над одной жертвой, сирены-продавщицы принимаются за другую.
– Да, но се тро шер[69]69
От фр. c'est trop cher – «слишком дорого».
[Закрыть], слишком дорого, – слабо обороняется жертва.
– Вы, вероятно, хотите сказать, слишком дешево, – издевается продавщица, – взгляните! Ведь это натуральное воронье перо! Эта шляпка ничего не боится. Вы можете надевать ее и под дождь, и в концерт, и везде она будет одинаково хороша! Мы только потому и уступаем ее так дешево, что она приготовлена в нашей мастерской.
Через пять минут другая сирена поет над той же самой шляпкой, но уже перед другой покупательницей.
– Взгляните, какая работа! Здесь все подклеено, ничего нет натурального. Это наша мадам привозит из Парижа.
Но вот мало-помалу магазины пустеют. Покупатели появляются реже. Временами заглядывает в дверь растерянная дама и, машинально спросив: «Не у вас ли я оставила кошелек?», идет дальше. Товары убираются на место, гасят электричество.
«Праздник чувств окончен», и веселая толпа приказчиков высыпает на улицу.
Пульс города затих и замер – до завтра.
Гадалки[71]71
Биржевые ведомости (второе издание). 1903. 18 мая. № 133.
[Закрыть]
Император Петр I строго-настрого «запретил» юродивых, блаженных, ворожей, гадателей и всяких предсказателей, находя, что такое детское суеверие не приличествует культурному народу. Немало удивился бы Великий Преобразователь, если бы мог видеть, что творится теперь, два столетия спустя, в основанном им городе.
Юродивых у нас немного. Царствовал года два тому назад на Петербургской стороне Иванушка, носил шелковую рубаху и запрещал старухам мясо есть. Но он скоро «претерпел» и прекратил свою душеспасительную деятельность. Он был одним из самых популярных. Остальные известны мало.
Рассказывают о каких-то двух старухах, из которых одна ничего не ест, а другая пьет керосин. Обе старухи приносят пользу обратившимся к ним. Одна моя знакомая кухарка рассказывала, что водила своего сына к той, которая пьет керосин, и что сын ее, который был сначала дураком, после визита к старухе стал «так себе».
Мне с такими подвижницами никогда дела иметь не приходилось. Случайно в прошлом году встретилась в Гостином дворе с какой-то толстой бабой, очень странно одетой: на ней была белая юбка, накидка и такой же зонтик в руках, словом, – костюм в стиле «Эдельвейс»[72]72
Стиль «Эдельвейс» – простая светлая одежда.
[Закрыть]. Несмотря на холодную погоду, она была босая.
Прохожие останавливались, с удивлением осматривали бабу; некоторые пошли следом за ней. Образовалось нечто вроде процессии, впереди которой толстая «Эдельвейс» спокойно и гордо шлепала босыми пятками.
– Кто это такая? – спросила я у городового.
Городовой ответил глубокомысленно:
– Это «женшына».
Я поблагодарила за объяснение и хотела уже удовольствоваться им, но проходящий мимо мастеровой строго сказал городовому:
– Что ты врешь! Это блаженная; она у графини живет.
Это была единственная моя встреча. Блаженных вообще в Петербурге мало. Гадалки – дело другое. Их сколько угодно, всяких национальностей, приемов и цены. Есть баронессы, графини, масса немок и много просто Марьюшек, Дарьюшек и Акулинушек.
Первое место среди петербургских гадалок занимает знаменитая графиня Р. Приходить к ней можно только с личной рекомендацией, в назначенный час. В приемной, точно у какого-нибудь известного профессора-доктора, сидят человек пятнадцать-двадцать – все дамы. Для мужчин отдельные часы. Гадает она без карт; сядет против вас на стул и начинает говорить. Многим при этом приходится выслушивать пренеприятные вещи и обижаться не смеют.
– Представьте себе, – рассказывала мне одна дама, – графиня мне гадала, гадала, да вдруг и говорит: «Ваша родственница выходит замуж. Муж ее будет очень скуп». И действительно, моя родственница вышла замуж за поразительно скупого человека. Чудеса! Что она, глядя на меня, могла сказать, что я весела, беспечна и ленива, – это (Бог ей судья!) я еще могу понять, но увидеть по моему лицу, что совершенно посторонний мне человек скуп, – это, воля ваша… Здесь не без черта!
Главное гнездо гадалок средней руки – Васильевский остров. Там их по нескольку на каждой линии. Они гадают и на бобах, и на картах, и на кофейной гуще, и на яичном белке. Одна даже из особой коробочки посыпает карты сором, в состав которого, как мне удалось рассмотреть, входили прошлогодняя сушеная муха и невинная тараканья лапка.
Гадалки эти часто меняют место жительства, что иногда служит причиной разных неприятных qui pro quo[73]73
Буквально «кто вместо кого» (лат.) – фраза, обозначающая путаницу, когда человека принимают за другого.
[Закрыть].
Недавно в квартиру, занимаемую когда-то довольно известной гадалкой, явились две дамы. Их принял почтенный господин и удивленно спросил, чем может им быть полезным.
– Она сегодня принимает? – спрашивают дамы.
– Кто? Моя жена?
– Да, если она вам жена.
Господин несколько смутился.
– Простите, она не совсем здорова…
– Ах нет, нет! – перебили дамы. – Знаем мы вас, вы всегда так говорите! Нас уж предупреждали. Во всяком случае, – мы приезжие, и она должна нас принять!
– Виноват! Может быть, вы мне расскажете, в чем состоит ваше дело, так я бы ей передал?
– Да полно вам ломаться! – заговорили дамы совсем уже по-приятельски. – Ведь мы с рекомендацией. У нас карточка от г-жи Х.
– Понятия не имею, – разводит руками несчастный хозяин квартиры и уходит в другую комнату.
Через несколько минут он возвращается, ведя под руку бледную даму в капоте.
– Вы ко мне по делу? – спрашивает она удивленно.
– Да! Да! Пожалуйста, не откажите. Мы так много о вас слышали.
– Позвольте, – побледнел муж, – что же вы такое, наконец, слышали о моей жене?
– Как что? Она всем нашим родственницам так верно предсказала. И про дядину смерть, и вообще… Она так славится на гуще…
Муж схватился за голову…
Картина…
Детские игры[74]74
Биржевые ведомости (второе издание). 1904. 17 июля. № 194.
[Закрыть]
Хорошо в Таврическом саду. На лужайках только что скосили траву. Еще пахнет свежим, душисто-теплым сеном. Прибрежные пышные ивы тихо склонились к воде и так безмятежно купают свои серебряные кудри, словно они где-нибудь в глуши деревенского парка, а не на самом краю Потемкинской улицы, по которой от зари до зари гремит и скачет одноклячная конка[75]75
Конно-железная городская дорога, на которой вагон везли лошади, управляемые кучером. Лошадей обычно была пара, реже – три и больше, в «одноклячной конке», соответственно, одна.
[Закрыть]. Большая двуствольная береза растеряла в траве все свои длинные красивые сережки и уныло покачивает вершиной, широко, словно в недоумении, раскинув кружевные ветви…
Хорошо в саду. Жаль только, что нет цветов. Но вместо них по дорожкам, аллеям и площадкам, пестрея, двигаются живые цветы человечества – дети.
Их особенно много на центральной площадке – прямо целый цветник. Из-под кузовов плетеных колясочек выглядывают белые колпачки-капоры, похожие на перевернутый колокольчик ландыша. Толстые здоровые девочки сидят на скамейках и медленно, словно большие махровые георгины, поворачивают обрамленные оборками головки. Тут же дети улицы – бледные, чахлые, запыленные придорожные цветы…
Я люблю детей и, выбрав скамеечку около наиболее оживленного места, сажусь и слежу за их играми.
Как мало эволюционируют детские игры! Вот скакалка, на которой прыгали наши бабушки, серсо[76]76
Детская игра, в которой при помощи палки надо катить по земле обруч.
[Закрыть], за которым гонялись еще наши прадедушки, и мячики, наверное, служившие яблоком раздора первым детям земли – Каину и Авелю. Или, может быть, яблоко раздора служило им мячиком… Но не в этом дело. Я не могла как следует углубиться в свои размышления, потому что рядом со мной сидела бонна-немка, терзавшая вверенного ее попечениям толстенького трехлетнего мальчика своими упражнениями в русском языке.
– Колюся! – кричала она. – Не садись на песок, ты получишь желтые панталоны!
– Колюся! Не лезь под скамей. Под ним сидит кусливый мышь!
Мальчик лукаво косился на бонну, очевидно, давно раскусив, что она глуповата, и после каждого движения оборачивал к ней голову, ожидая нового замечания.
– Колюся! Не играйся мячом в песок, получишь желтое пальто.
Окончательно сбитый с толку, мальчик придумывает новую игру: наберет в горсть песка и, повернувшись к бонне спиной, потихоньку ест его, вытирая остатки о кружевной воротник.
– Ваш мальчик, кажется, получил желтый рот, – говорю я бонне.
Та вскочила с места, закудахтала и потащила мальчишку домой.
Группа нарядных веселых детей привлекла мое внимание: три хорошенькие девочки, от семи до десяти лет, и два мальчика того же возраста оживленно играли в какую-то новую игру, гуляя недалеко от моей скамейки.
Любуясь на них, я почему-то вспомнила о детях сцены, о бедных, заброшенных детях, о которых так долго спорили и обсуждали – оставить ли их в растлевающей среде или вырвать оттуда. А вот эти веселые дети счастливы, спокойны, ограждены от всяких дурных влияний и примеров. Рядом со мной на одной скамейке сидит их гувернантка – истинное целомудрие в гороховом жакете – и, уткнув нос в маленькую рваную книжку, изредка выкрикивает одну из двух фраз по очереди: «Parlez français!» или «Sophie, ne faites pas de grimaces!»[77]77
«Говорите по-французски!» или «Софи, не надо корчить рожи!» (фр.)
[Закрыть] Глаз от книги она не отрывает, но, очевидно, в педагогичке настолько опыта, что она знает и без проверок посредством зрения, что именно от нее в данный момент нужно для успешного воспитания.
Меня заинтересовала игра этих детей. Странная игра: девочки ходили под руку, а мальчики подбегали сбоку и что-то говорили. В мое время так не играли.
Я встала и прошла мимо них, чтобы послушать. И я услышала…
Долго стояла я посреди площадки, растерянная, почти испуганная, с широко раскрытым ртом и беспомощно повисшими руками. Очнулась я только тогда, когда какая-то старуха тревожно спросила меня, не нужно ли мне воды.
Да, в мое время так не играли. Я даже не знаю, как эта игра называется у современных детей. Состоит она в том, что девочки гуляют под ручку, а мальчики подбегают и говорят: «Позвольте вас проводить. Сударыня, позвольте вас проводить!» А девочки отвечают по очереди: «Ах, нахал! Отстаньте». «Проводить? Хорошо – провожайте до первого городового!» Странная игра. Уж очень «развивающая».
Ко мне подошла знакомая дама и не поверила моему рассказу. Мы вместе прошли мимо играющих и, прослушав: «Позвольте вас проводить! – До первого городового», – молча развели руками и направились к выходу.
По дороге нас обогнал гимназист лет четырнадцати и, несколько раз оборачиваясь, внимательно рассматривал мою спутницу.
– Что он так смотрит? – удивилась та. – Все ли на мне в порядке?
– Кажется, все, – ответила я.
Через несколько минут любознательный гимназист показался снова. Теперь он шел навстречу нам и был не один. Его сопровождал маленький толстый реалистик[78]78
Ученик общего среднего специального заведения: реального училища. В отличие от гимназии, в реальных училищах не преподавали классических языков (латыни и древнегреческого), что осложняло выпускникам поступление в университеты. Реалистов готовили к технической карьере инженера, строителя, технолога.
[Закрыть] лет одиннадцати, с круглыми пухлыми щеками, похожими на французскую булку, с которой сняли корку. Гимназист что-то оживленно рассказывал, а французская булка многозначительно отдувалась. Поравнявшись с нами, они замедлили шаги, и реалистик, взглянув на мою знакомую, утвердительно кивнул головой и сказал тоном знатока, шепелявя, словно еще не успел проглотить манную кашу, которой его накормила нянька:
– Ты плав! Ты плав! Лоскошная зенщина!
Первую минуту нам обеим показалось, что мы сошли с ума и галлюцинируем. Но толстые щеки вздувались так реально, а мягкие губы так значительно и громко шепелявили свой приговор, что сомневаться было нечего.
– Господи! Да что же это! – растерялась моя спутница. – Пустите меня. Я должна его догнать и выдрать за уши. Чувствую, что это моя священная обязанность!
Но донжуаны уже скрылись из виду, и мы пошли домой.
У самого входа, держась руками за скамейку, ковылял под присмотром няньки какой-то бутуз с надписью «Герой» на матросской шапке. Он молча пускал пузыри и вдруг крикнул: «Балиня!»
Моя спутница взяла меня за руку и ускорила шаг.
– Не оборачивайтесь, ради бога! Кто его знает, что у него на уме!..
