Текст книги "Забытая Тэффи. О «Титанике», кометах, гадалках, весне и конце света"

Пробная лекция (К открытию курсов журналистики)[93]93
  Утро. 1908. 11 августа. № 11.


[Закрыть]

Милостивые государи и милостивые государыни!

Я не собираюсь излагать вам историю фельетонизма – это сделает мой уважаемый коллега. Не собираюсь я также открывать перед вами философию фельетонизма – это сделает мой другой, тоже уважаемый, коллега.

Моя скромная роль – только ввести вас в современный фельетон и дать практические указания к осуществлению фельетонного стремления в ваших юных душах.

Итак, мы начина-а-ем!

Отбросив лишние цветы красноречия, я укажу вам, что прежде всего фельетон требует от человека бумаги и чернил. Итак, заготовьте бумагу, положите ее на стол и загляните в чернильницу. Если последняя окажется пустой и в ней насохли мухи, то немедленно извлеките их при помощи пера (если же вы женского пола, то можете обойтись головной шпилькой) и затем налейте чернил.

Приготовив все вышесказанное, оденьте верхнее платье и идите к редактору за авансом.

Редактор вам ответит:

– Принесите сначала фельетон, а там мы посмотрим!

Но вы не пугайтесь. Это у них такой ритуал, и они сами не рады.

На это отвечайте ему смело, что в двух других редакциях вам предлагали аванс.

Тогда редактор вам скажет:

– Ну и шли бы туда, где дают. Чего же вы к нам лезете?

После этого по ритуалу вы должны сказать:

– Неужто вы не можете дать мне авансом пятидесяти рублей?

На этом обряд кончается, и редактор выдает вам восемь рублей.

Тогда ходите по редакции и приставайте ко всем.

– Хм! Нет ли у вас темки? А? Небось, сами строчите, а человеку не можете помочь!

Когда вас выгонят из редакции, идите домой. По дороге проинтервьюируйте извозчика, они иногда дают чудные темы в чисто русском духе. Поболтайте со швейцаром.

Затем садитесь за стол.

Посидев минут пять, пошлите прислугу наверх, чтобы не бренчали на рояле. Писатель, мол, пишет. Пока прислуга не вернется с ответом, что можете, мол, съезжать, коли не нравится, за перо приниматься не стоит.

Потом можно начать обдумывать тему.

При этом не мешает заглядывать (в особенности если вы фельетонист юмористический) в «книжку острот».

Знаете ли вы, милостивые государи, что такое «книжка острот»? Это просто небольшая книжка, которую каждый добросовестный фельетонист носит всегда с собой и записывает в нее свои и чужие остроты.

Когда их накопится достаточное количество, их сортируют на следующие группы: 1) остроты политические, 2) остроты экономические, 3) остроты семейные и 4) остроты светского обихода.

Надумав тему, вы немедленно ищите в подходящей группе удобные и наименее использованные вами остроты.

Есть целая школа фельетонистов, не прибегающих к «книжке острот». Это так называемые фельетонисты-анекдотчики. Каждый из них обязуется знать не менее трех анекдотов из одесской жизни и в правильном порядке вставлять их в свой фельетон. Фельетон же тогда пишется в жанре передовой статьи, сухо и деловито, и только по возможности подгоняется к анекдоту.

Представьте, например, что тема такого фельетониста-анекдотчика – о вреде мороженого, а очередной анекдот: «Я люблю детей, когда они плачут, потому что их тогда выносят».

Казалось бы, трудно подогнать тему под анекдот. Но, милостивые государи, опытный фельетонист-анекдотчик сумеет это сделать.

«Мороженщики в отчаянии от готовящихся на них гонений, – напишет он. – Они готовы плакать. И что же? Я буду рад этим слезам. Это приведет мне на память анекдот о детях и сердитом господине. "Я люблю детей, когда они плачут, – говорил сердитый господин, – потому что их тогда выносят". Не вынесут ли и наших плачущих мороженщиков за пределы русской действительности?!»

Теперь, милостивые государи и милостивые государыни, я попробую познакомить вас с так называемыми «приходящими собеседниками».

Приемом этим пользуются главным образом Homo novus и Влад. Азов[94]94
  Homo novus – псевдоним театрального критика А. Р. Кугеля; Влад. Азов – псевдоним фельетониста В. А. Ашкинази. Оба нередко выстраивали свои фельетоны как диалоги с вымышленными персонажами.


[Закрыть].

Представьте себе, что у вас есть тема, но при этом никак не вытанцовывается форма. Тогда к Homo novus'у приходит Глумов, а к Влад. Азову – Аристарх, и начинают беседовать как раз на ту тему, на какую нужно писать фельетон.

Заметьте, что во время этих бесед очень выигрышно обрисовывается фигура самого автора. Имейте это в виду и никогда не заводите себе для бесед ни Сократа, ни Платона, ни Гейне, ни Вольтера. Лучше всего облюбуйте кого-нибудь из Щедрина или из Гоголя. Ноздрев, кажется, еще ни к кому не ходил… А впрочем, не ручаюсь.

Кроме того, «фельетон с собеседником» имеет еще то преимущество, что вы можете высказывать сразу два мнения: одно от своего лица, другое – от презираемого. Если же вы свои собственные мысли таите от людей как расходящиеся с общественным мнением и обличающие ваше легкомыслие, то изливши их, хотя бы от лица презираемого, вы все же почувствуете некоторое удовлетворение.

Представьте себе, что вы любите большие шляпы, а общественное мнение против них. Вы бы и рады защитить их в печати, но редактор испугается. «Не дразните, – скажет, – гусей. Выберите темку побезобиднее».

Вот тогда-то к вам и может прийти Коробочка или, еще лучше, «дама, приятная во всех отношениях» и высказать вам все ваши затаенные мысли, а вы от лица общественного мнения будете ее отделывать.

– Помилуйте, – скажет она. – Большая шляпа бросает большую тень, сглаживает черты лица – все кажутся хорошенькими!

– Суета сует, – отвечаете вы. – Нужно быть, а не казаться.

– Большая шляпа укрывает и от дождя, и от солнца.

– В театре из-за нее ничего не видно. Рассядутся в первом ряду, всю сцену закроют. Нужно быть демократичнее.

– А эстетика?

– А права человеческие как таковые?

И в конце концов так забьете в щель «даму, приятную во всех отношениях», что сами себе поверите. И легче станет.

К сожалению, недостаток времени лишает меня возможности остановиться на этом подробнее.

Теперь хочу наскоро предостеречь вас, что слова «обыватель», «богоспасаемый град», «отцы города», «наши Цицероны» (говоря об адвокатах), «наши крезы» (о мелочных лавочниках) и «жрецы Бахуса» (о волостном писаре) уже вышли из моды и никого больше не радуют. Новейшая фельетонная эстетика требует простоты и сжатости.

Фельетоны о Союзе русского народа[95]95
  «Союз русского народа» (СРН) – общественная организация, выступавшая с позиций монархизма и национализма, печально прославилась антисемитизмом и нападками на интеллигенцию. СРН, или «союзники», были неизменным предметом для острот либеральных фельетонистов и карикатуристов, которые рисовали их тупыми и злобными животными.


[Закрыть] и о выборах в деревне требуют так называемого в истории литературы «пропойского языка». Но со словами «ефтот» и «энтот» следует быть осторожнее, как и со словом «теперича», так как слова эти уже вышли из употребления в народном языке, и когда нашему мужичку доводится читать фельетон, он думает, что все эти выражения – научно-литературного характера.

Для заключительного аккорда своей лекции посоветую вам, милостивые государи, драть с издателя елико возможно больше построчных. Ибо такова издательская психика, что чем больше он платит, тем больше уважает сотрудника.

– Не отложить ли эту статью? Места мало.

– Лучше уж эту пятикопеечную белиберду на завтра оставим.

– А кто это у вас такую плачевную юмористику разводит?

– Плачевную? Ну это вы, батенька, оставьте! У нас юмористика – четвертак за строчку!

В следующей своей статье я разовью перед вами различные способы изложения одной и той же темы в зависимости от направления газеты и положения автора в литературных партиях.

Земля и стиль[96]96
  Речь. 1908. 27 октября. № 259.


[Закрыть]

Почти одновременно вышли в свет две книжки: «В сказочной стране» и «Остров пингвинов». В первой Кнут Гамсун описывает свое путешествие по Кавказу, во второй Анатоль Франс путешествует по всей истории Франции от легендарного прошлого до фантастического будущего.

Оба автора так далеки друг другу, что хочется говорить о них обоих вместе.

Кнут Гамсун едет по России, смотрит влажными от умиления глазами на куполы Москвы, наблюдает в окно вагона, как пашут убогие крестьяне. Все так интересно и так нужно. Вот он едет по Военно-Грузинской дороге. Величественные скалы поражают его; но вот, тут же, у дороги, несколько маленьких одуванчиков, изнемогающих от известковой пыли. Он останавливает лошадей, вылезает из коляски и зачерпывает воды, моет цветы, рассматривает их стебельки – будут ли еще они жить, оправятся ли… Встречает несколько запряженных телег; у лошадей подвязаны торбы с кукурузой, но у одной уже нет кукурузы. Гамсун снова вылезает из экипажа и дает лошади корму. На одной из станций больная овца. Он потихоньку лечит ее коньяком… «Я вожусь с этим долго, – пишет он, – потому что животное не дается, но, наконец, я схватил ее за язык, и она глотает хорошо. Язык был посинелый. Выпив, овца фыркает и трясет головой и лежит так тихо. Я надеялся, что это вызовет пот». Он надеялся, и выздоровление этой овцы для него дело чрезвычайной важности, как и стебель придорожных одуванчиков, и корм встреченной лошади. Все это интересно, все это земля.

«Все так странно во мне, чувствую, что я мог бы пустить здесь корни и быть так благодатно далеко от мира. Другое дело было бы, если б у меня оказалось достаточно культуры, чтобы довольствоваться моей текущей жизнью, но у меня нет ее…»

У него нет ее. Зато Анатоль Франс буквально истекает избытком своей культурности. Он утомлен ею. Он дошел до последних вершин и наверху вынизывает бисером свою фантастическую историю Франции. Здесь все. Трогательный Франциск Ассизский (св. Маэль) и Дрейфусиада, и генерал Буланже, и даже кое-что поправлено, где судьба немножко ошиблась и сделала не так, как нужно. Замечательный стилист, он всегда берет тот тон и те слова, которые единственно нужны для его мысли. Он верный ученик Флобера. Но где Флобер был гениален и потому всемирен, там Анатоль Франс только «французен».

Кнут Гамсун с благоговением говорит о Достоевском, о Толстом; Франсу никого не надо. Он виртуозен.

Гамсун робко и смущенно улыбается, передавая анекдоты своего путешествия. Усмешка Франса чуть-чуть кривит иронией его тонкие губы. «Остров пингвинов» – сатира. Франциск Ассизский, религия, политика, земля – все это vieux jeu[97]97
  старомодно (фр.).


[Закрыть]. Все это было, было, будет, умрет, возродится, и снова возникнет, и снова пройдет тот же путь. Это скучно.

Но как хорошо говорить об этом блестяще-отшлифованными словами. Вот моя ирония. Хороша? Да, ведь я когда-то много работал, очень много, и теперь мне легко. Я, как опытный наборщик, закрыв глаза, выну из касетки тот знак, который мне нужен.

Рассказ Гамсуна весь бьется как большое сердце. Вот он говорит о южной ночи, и вспомнилась Норвегия: «Теперь уже вечер в Норвегии, – думаю я, – и солнце во многих местах опускается в море. Ну теперь оставим это…» Так подумалось, так сказалось, и все живет.

Книга Франса производит впечатление прекрасной картины, написанной безруким художником, который так долго упражнял свою ногу, что она владеет кистью не хуже руки. Картина прекрасна, но не надо думать, что это работа калеки. Иначе инстинктивное отвращение закроет всю красоту и мысли, и исполнения. Может быть, он не калека, просто у него устала рука и он пишет ловкой ногой… Все равно. Противно.

Если бы предложить Анатолю Франсу потянуть овцу за синий язык, чтобы она выпила глоток коньяку, и сказать, что это очень важно и интересно!..

Кнут Гамсун мечтает: «Быть так благодатно далеко от мира», чтобы служить придорожным одуванчикам…

Анатоль Франс устами доктора Обнобиля говорит: «Мудрый человек должен собрать достаточное количество динамита, чтобы взорвать нашу планету. Когда она разлетится вдребезги по мировому пространству, то минимальное улучшение все-таки произойдет в мире, и это доставит некоторое удовлетворение мировой совести, которой, впрочем, не существует».

Великолепная ирония! И все на месте. Все кадансы, ассонансы и прочие радости стиля тоже на месте.

– А голодная лошадь? Больная овца? Пыльные одуванчики?

Он не поймет.

– Земля? Наша Земля?

– Земля? Это та маленькая безделушка, которая болтается вокруг солнца?

– Взорвать!

И en a soupé[98]98
  надоело (фр.).


[Закрыть].

Синяя птицемания[99]99
  Русское слово. 1909. 1 мая. № 99.


[Закрыть]

Россия больна!

И трясло ее, и ломало, а нынче весной вся пошла синими птицами…

Киев, Одесса, Харьков, Петербург, Москва.

С каждым днем прибавляется новый город, новая губерния, охваченная кольцом эпидемии.

Зло растет. Еще несколько месяцев, и Россия обратится в один гигантский синий птичник.

И как помочь? Всюду растерянность, полная неподготовленность к борьбе с эпидемией.

Санитарная комиссия до сих пор воображает, что это ерунда вроде холеры.

– Пустяки, – говорит. – Ну, в крайнем случае, наймем сотню извозчиков. Развезут всех по больницам, – и делу конец.

Все у нас так. Потом спохватятся, да поздно!

В прошлом году в это время как жили! Тихо, спокойно. Говорили о шляпах, о дачах, о новых квартирах, о борьбе. (Не бойтесь – не о политической и даже не о житейской, а просто об атлетической!).

А теперь. Послушайте-ка их разговоры:

– Как вы реагируете на «Синюю птицу»?

– Чувствуете ли вы Метерлинка в «Синей птице»?

– Чувствуете ли вы «Синюю птицу» в Метерлинке?

Страшнее всего то, что эпидемия, поражая старцев, людей зрелых и молодежь, не щадит также самого нежного возраста. Младенцы, едва умеющие лепетать, уже знают о «Синей птице».

Синяя птицемания, как и многие болезни, делится на три периода. Первый, скрытый, когда человек, наслушавшись о «Синей птице», стремится раздобыть себе билет в театр. Он бледнеет, чахнет, плохо спит. Если он студент, курсистка или гимназист – проваливается на экзаменах; если чиновник – губит свою карьеру.

Второй период начинается после того, как несчастный уже побывал в театре. Этот период самый заразительный, потому что больной кидается на всех родных и знакомых, даже на случайных встречных и с пеной у рта рассказывает о своих впечатлениях.

Третий период – или выздоровление, или хроническая форма, когда больной начинает писать доклады, читать лекции и печатать статьи.

Где только не читались эти доклады и лекции!

В литературных союзах, художественных обществах, драматических кружках, благотворительных учреждениях, приютах для кормилиц, институтах, лечебницах для приходящих собак…

С самых разносторонних точек зрения, с самой разнообразной постановкой вопроса.

«Может ли "Синяя птица" быть названа голубой и почему нет?»

«"Синяя птица", или Воскрешение быта в инобытии» (умершая бабушка варит капусту).

«"Синяя птица" и половой кризис в Германии».

«"Синяя птица" и аграрные реформы в западной Ирландии».

«Мистический анализ: может ли выть душа собаки?»

Разбирали со стороны политической, эстетической, педагогической, невропатологической, драматической и экономически-материалистической.

Задушили. Не продохнуть.

Нет покоя даже на улице. Немногие оставшиеся здоровыми могут всегда подвергнуться неожиданной инфекции.

И как уберечься?

Безмятежные хулиганы, которые вчера еще, стоя вдоль тротуаров, протягивали желтенькую брошюрку и вопили хриплыми голосами: «Последний скандал Пуришкевича с барышней, три копейки!», теперь зловеще шипят: «Полная либрета синим птицам, купите с почину!»

В окнах фруктовых магазинов выставлена новая карамель «Синяя птица»…

На дамских шляпах торчат синие перья («Она» в общипанном виде…).

Встретится знакомый:

– Видели вы «Синюю птицу»?

– Нет, я не видел «Синей птицы». И не хочу ее видеть и не буду.

– А что? Разве вам нездоровится?

– Ничуть. Чувствую себя прекрасно.

– Кто-нибудь из ваших занемог?

– Все здоровы.

– Так в чем же дело? Не могу понять!

– А вот просто так. Не пойду, и баста!

– Оригинальничаете, батенька! Смотрите, спохватитесь, да уж поздно будет.

Участились случаи внезапного острого помешательства.

Одна классная дама вообразила себя синей птицей и клюнула в голову учителя математики.

Очень взволновала также всех история с одним беспартийным октябристом[100]100
  Октябрист – член умеренно-правой партии «Союз 17 октября», которая считалась партией крупного капитала и чиновников. «Беспартийный октябрист» – бессмыслица, оксюморон.


[Закрыть]. Несчастный долго страдал синей птицеманией, говорил о пьесе сам и выслушивал мнения о ней не только начальства, но и подчиненных и под конец так измучился, что стал задумываться[101]101
  «Стал задумываться» – обычная в те годы фраза для описания угнетенного состояния, которое предшествует самоубийству.


[Закрыть] и говорить о смерти. Испросив разрешение на хранение огнестрельного оружия, завел револьвер.

Смерть – такое блаженство. Там, на небесах, вкусишь покой! Ни зверей, ни насекомых, ни птиц… Счастье!

Он привел дела в порядок, сделал завещание и уже заготовил письма родным и знакомым, как вдруг однажды, подойдя к окну, взглянул на небеса…

– Синие!.. – завопил он не своим голосом. – И там все синее! Вяжите меня, или я за себя не ручаюсь.

Несчастного в каретке скорой помощи доставили в больницу. На выздоровление его надежды нет, но и умирать он тоже не хочет. Доктора сбились с ног.

Ужас! Ужас!

А завтра, развернув газету, прочту о новых жертвах: Вязьма ли, Клязьма ли? Или, может быть, Бобруйск?

Где конец?

Невольно вспоминаются слова, столь часто повторявшиеся нашими ораторами в дни гоголевских торжеств[102]102
  В 1909 году в империи широко отмечался столетний юбилей Н. В. Гоголя, состоялись так называемые гоголевские дни с панихидами и лекциями, а в Москве открыли памятник Гоголю на Никитском бульваре.


[Закрыть]:

«Русь! Тройка! Куда ты едешь?»

Ренессанс[103]103
  Русское слово. 1909. 21 мая. № 114.


[Закрыть]

Томительно медленно входит весна.

Вернее – вползает. Словно ее в дверях прищемили – застряла, и не вылезть!

В маленьких петербургских сквериках чуть показались почки на деревьях. Еще ветки и сучья сплетаются в воздухе такой редкой и прозрачной сеткой, что шпик, дежурящий у входа, свободно обменивается взглядом со шпиком, караулящим выход[104]104
  После революции 1905 года тайные агенты полиции стали привычным общественным явлением и обычным объектом для шуток.


[Закрыть].

Травка чуть пробивается. Словно зеленым порошком прыснуто на бурый ослизлый прошлогодний дерн.

В скверике обычные звуки. Жизнерадостный серебристый смех нянек и рев детей.

Самые маленькие дети ревут на руках. Чуть постарше ковыляют враскачку по дорожкам, изредка приседают на корточки и подбирают гвоздь, окурок или просто кусочек грязи и с серьезностью исследователя долго с омерзением сосут.

– Взрослые люди – изрядные ротозеи и неряхи, – наверное, думают они. – Быть может, сколько питательных и вкусных вещей валяется у них под ногами, а им лень нагнуться. Небось, когда Кювье[105]105
  Жорж Леопольд Кювье (1769–1832) – французский ученый, отец-основатель сравнительной анатомии и палеонтологии.


[Закрыть] сварил бульон из мамонтовой кости – вся Европа облизывалась! А в каждом сквере можно столько дряни подобрать, что хватило бы на четыре обеда.

Дети постарше играют в странные игры.

– Здравствуйте, король! – говорит компания человек в пять, кланяясь сидящей на скамейке девочке со скакалкой вокруг пояса.

– Здравствуйте, дети! – отвечает та. – Где вы были?

– В столовой.

– А что вы там делали?

Дети жуют и чмокают.

– Ели! – кричит король и как только замечает, что угадал, чем именно занимаются его подданные, вскакивает с места. Подданные удирают, он за ними, ловит, кричит…

Что за ерунда? Где это видано? Хорошее у наших детей понятие о государственности, нечего сказать! Нянькам, конечно, не справиться. Тут нужны конные няньки и с очень большими полномочиями. Да-с!

А нашим нянькам где же! Недосуг.

– Вот и Троица прошла, – ноет толстая старуха в чепце. – Каб она настоящая барыня была, купила б передник. Вот тебе, няня, передник на зеленый праздник. Носи, мол, на здоровье.

– И наша не чище, – поддакивает другая. – Видит, у человека наливки нет. Купила б хошь полбутылочки. Не бог знает сколько стоит! Выкушай, мол, нянечка, для праздничка.

– И наша хороша. Кажиный божиный день в театры, а чтоб о няньке подумать – так это…

– Ну уж против моей ни одна не сравнится… Видали аспида? Вот она этот аспид-то и есть. Сам барин ей сколько раз советовал: «Перемени ты свой характер». Ни за что! «Нет, – говорит, – не желаю». Так и не переменила.

Приятная беседа прерывается визгом. Один питомец укусил другого за нос.

Забегают в скверик и дамы.

Садятся на кончик скамейки, смотрят на часы. Ждут.

У многих в руках пачка писем, перевязанная ленточкой.

Это ликвидируются зимние флирты, чтобы очистить поле для летних.

Когда показывается у решетки мужская фигура, дама срывается с места и громко говорит:

– А, вы тоже гуляете! Очень приятно. Какая неожиданная встреча! Я вас даже не узнала… Отчего вы так поздно? Я жду с трех…

– Я тоже всегда гуляю в это время. Какая счастливая случайность… Сами сказали, в половине четвертого… Вечно все путаете…

Дама нервничает.

На ней новая модная шляпка, купленная специально для этого случая, для этого «тягостного разрыва».

Но глупые мальчишки, мирно бегавшие в лошадки, вдруг оценили эффект этого сооружения. И, недолго сговариваясь, дружно запели:

– Дулацкий колпак! Дулацкий колпак!

Конечно, «они» расстались навеки.

Заходят в скверик и интеллигенты с газетой в руках. Непременно с газетой в руках.

Почитает, посмотрит по сторонам, опять почитает. Словно чай вприкуску пьет.

Если интеллигенты приходят парами, они меняются газетами, затем беседуют.

Тогда шпики, мгновенно почувствовав в себе неодолимый прилив ботанического любопытства, начинают рассматривать березу, что около самой скамейки.

– Прекрасная вещь – природа, – говорит один из интеллигентов.

– Действительно, чудесное явление, – говорит другой.

Шпики краснеют и уходят, потупив очи.

Группа девочек ведет хоровод.

Поют:

А мы просо сеяли, сеяли.

Ой, дид-ладо, сеяли, сеяли.

Интеллигент умилился.

– Детки, детки! Бедные городские детки! Не вытравила из вас наша городская шарманка истинного духа древней народной поэзии! И вот в час досуга, забыв школьные пошлые стихи, вы забываетесь в древней языческой радости, прославляя имена забытых богов. Ой, дид-ладо, сеяли, сеяли! О милые дети, спойте же и про Барыбу-Барыбу – заберемени! Привет вашим родителям, научившим вас чтить старину, привет от всей русской интеллигенции!

Он всхлипнул.

– Мы, дядя, не виноваты, – запищала в ответ одна из девочек. – Это нас в школе учительница по книжке научила.

Интеллигент вздохнул и развернул газету.