Текст книги "Забытая Тэффи. О «Титанике», кометах, гадалках, весне и конце света"

Так будет[106]106
  Русское слово. 1909. 7 июня. № 129.


[Закрыть]

– Какого ты, братец, полка?

– Из личной охраны графа Шереметева, ваше благородие.

Из анекдотов действительности

Вчера была у меня с визитом Марья Петровна.

Это очаровательная и очень светская женщина. За модой следит она до самозабвения.

Приехала она не одна. За ней на почтительном расстоянии следовал седоусый генерал в полной боевой форме.

Поздоровавшись со мной, Марья Петровна обернулась к генералу и сказала:

– Прикажите вкатить пушки во двор. Солдаты могут разбить палатки. Я здесь пробуду не меньше часа… Не люблю даром утомлять людей, – прибавила она, обращаясь ко мне.

Генерал щелкнул шпорами и пошел распоряжаться.

– Это мой главнокомандующий, – пояснила Марья Петровна. – Славный малый. К новому году дам ему фельдмаршала. Нужно побаловать старичка.

Я предложила чаю.

Гостья поблагодарила и отказалась.

– Я, знаете, зашла к вам просто отдохнуть. Сегодня был такой тяжелый день. Вы ничего не слыхали?

– А что?

– Да вот было у нас сраженье в Гостином дворе. Подумайте, – всегда покупала кружева «малин» по рубль двадцать, а тут совершенно тот же рисунок, и вдруг требуют по рублю тридцати. Я сначала мирно торговалась. Приказчик такой нахал: не уступает. Я дала ему восемь минут на размышление, потом вызвала взвод своих солдат и приказала генералу скомандовать: «Пли!» Не успел генерал рта разинуть, как уж мой приказчик по рублю пятнадцать весь товар сосчитал. Не пришлось даже и артиллерию вызывать.

Большое все-таки удобство – держать свое войско. Расходов действительно много: казармы пришлось строить, плац для обучения солдат, полигон для орудийной пальбы… Всего и не перечтешь. Но теперь, когда дело налажено, очень удобно. Не знаю только, как я их за границу провезу. Доктора меня в Мариенбад посылают. Не могу же я без охраны ехать!.. Ну, генерала – того, конечно, можно в штатском платье провести. А что прикажете делать с солдатами, с орудиями? Софья Ивановна-то как нос задрала: у Крупа дальнобойную пушку заказала! И к чему важничать? Профукает все состояние, а потом солдат кормить нечем будет. Очень глупо.

Я согласилась, что глупо.

– Я у себя дальнобойных орудий не завожу, – продолжала Марья Петровна. – Это все дурацкие новшества. Мы и по старинке проживем.

– А куда же вы на лето собираетесь? – спросила я.

– Да вот придется сначала маневры делать, потом отправлю войско в лагерь, поеду отдохнуть. Осенью дел масса будет. Хочу своей портнихе ноту послать. Такие счета писать стала, что прямо сил нет! За батистовую блузку семь рублей работу поставила! Посудите сами, естественно ли это. Если нота не подействует – двину войска.

– Ну разумеется, – одобрила я. – Доколе же еще терпеть?

– Ну, а теперь мне пора, – сказала Марья Петровна и, взглянув в окно, громко крикнула:

– Генерал! Прикажите играть отступление. Мы уходим!

Аэротолки[107]107
  Русское слово. 1909. 14 июня. № 135.


[Закрыть]

Только и разговоров, что о погибшем воздушном шаре[108]108
  5 июня 1909 года Всероссийский аэроклуб запустил воздушный шар «Генерал Ванновский» с четырьмя пассажирами на борту. Впервые в России в полете участвовала дама – одна из членов аэроклуба. Через полчаса шар потерял высоту и упал недалеко от Санкт-Петербурга, погиб один из пассажиров.


[Закрыть].

Все говорят. Даже те, которым куда лучше было бы помолчать.

Воздушно-технические слова так и сыплются. Применяются они, положим, не всегда правильно, а, скорее, с некоторой условной точностью.

Так, например, многие думают, что слово «аэроплан» означает план лететь на воздушном шаре.

– У самого Кованько[109]109
  Александр Матвеевич Кованько (1856–1919) – генерал, пилот, в Русско-японскую войну организовал боевое применение аэростатов для корректирования огня и наблюдения за противником.


[Закрыть], – кричат, – был аэроплан подняться на этом шаре!

– Нужно сначала иметь хороший аэроплан, – говорят другие, – а потом уже лететь на воздушном шаре. А у нас все зря. Вот и свалились!

О причине катастрофы говорят разное.

Одни уверяют, что виноват шар. Зачем расклеился?

Другие заступаются. Не шар виноват. Виноват аэроклуб. Обещал переименовать шар в «Генерала Кованьку», да так на посуле и отъехал. Как был шар «Ванновским», так на том и лопнул.

– Нехорошо, – говорят, – это со стороны аэроклуба. Коли он ничего в аэроделах не понимает, так пусть лучше в аэрокарты играет.

Но аэроклуб с этим не согласен.

– Виноваты не мы и не шар, а воздушное течение. Попал шар в такое течение – ну, и конец.

А кроме того, «отважные воздухоплаватели» от страха сами шар разлопнули.

А шар, говорят, был в полном порядке.

Тринадцать заплат больших.

Двадцать две малых.

Три клина.

Девять подметок.

Одна штопка.

А что он в воздухе расклеился, так в этом никто не виноват. Конечно, клей был старый, рассохся…

Но это еще заблаговременно было замечено и поставлено на вид, и сторож (отставной рядовой, честнейший малый), тут же, на глазах начальства, послюнив палец, заклеил дырку и тем привел шар в надлежащую готовность.

Все остальное уже дело природы.

Шар был очень хорош. И всем очень нравился. А уж раз нравился, значит, хорош. Что мы, разобраться не можем, что ли? Вкусу у нас нет?

А что он не особенно хорошо летал, так вы, кажется, думаете, что это так просто? Что раз хороший шар, так и лететь должен хорошо?

Нет, милые мои: это – большая разница!

Иногда просто какая-нибудь дрянь, мошка, которую порядочный человек в руки взять побрезгует, – смотришь, летит. А великое творение гения человеческого – гордость нации – ни туда ни сюда. Вот оно что!

Конечно, нехорошо, что шар забыли переименовать. Показывает нерачительность. Ну да ведь, с другой стороны, за всем сразу не угонитесь. Чего к клубу придираться. Он ведь тоже человек! Он не может!

Говорят, что один из воздухоплавателей, видя, что шар в опасности, полез наверх и, уцепившись за веревку, отрывающую приклеенный клапан, дернул за нее и помог шару лопнуть до конца.

Это, конечно, широкий жест! Красивый размах!

– А, ты вот как! – казалось, обратился он к шару. – Ты не хочешь нести нас как следует. Так вот же тебе. Или все, или ничего!

И дернул за веревку.

Бедный, самоотверженный Пилат, который возился в это время с балластом, стараясь спасти своих товарищей, не видел этого жеста и не мог вовремя приветствовать его.

Теперь в аэроклубе разрабатывается проект коренной реформы.

Пока готовы следующие пункты.

Шар «Генерал Ванновский» немедленно переименовать в «Генерала Кованьку».

Прогнать сторожа, который так недобросовестно подслюнивал «Генерала Ванновского».

Купить клейстеру.

И последний, и самый главный пункт: допускать членов аэроклуба к полету не иначе, как в намордниках и со связанными руками. К чему эти красивые широкие жесты! К чему нам вся эта роскошь! Еще можем ли мы оценить все это!

Вот тогда, может быть, процветет наше воздухоплавание.

Ах, чувствуется, грезится наше аэробудущее!

– Динь! Динь! Динь! Третий звонок! Пассажиры на Марс, прошу занять места!

Садимся.

Кругом анонсы, рекламы.

«Новое общество "Уран и Меркурий". Принимает грузы. Пассажирское и торговое движение»…

«Шоколад "Гала-Петер" – любимое блюдо юпитерьянцев и венериков. Одной палочки достаточно для питательного завтрака двух солдат».

«Шью платья на экономической подкладке в рассрочку платежа для всех полов и возрастов. Жителям планетоид большая уступка».

«Подготовляю в три дня к экзаменам на аттестат зрелости, Венера».

«Кухарка-сатурналка ищет места за повара. Согласна в отъезд».

«Господа путешественники! Если вы не запаслись марсовскими деньгами, то можете разменять ваш капитал в банкирской конторе "Финкельштейн и сын" на Марсе, Большая Дворянская, против аптеки»…

Уф-ф!!!

Очнемся! Очнемся!

Но как тяжело отрываться от грез!

Вне времени[110]110
  Русское слово. 1909. 24 июля. № 169.


[Закрыть]

Мелькнуло в газетах странное известие: некий полицейский очень долгое время употребил на поимку разбойника Чики, сподвижника Пугачева, и немало вытребовал у начальства на этот предмет денег.

Прочли и забыли.

Но не все.

* * *

Шел проливной дождь.

Прохлюпав по грязи к домику станового, урядник спрыгнул с лошади, зацепил поводья за забор, отряхнулся как собака и вошел в сени.

Из соседней комнаты доносились голос станового и щелканье счетов.

– Сардины шестьдесят, – щелк, щелк, – да сыр восемьдесят… Кто там?

Урядник почтительно кашлянул.

Вышел становой, с желтыми усами, с припухшими глазами, в расстегнутой тужурке.

– Что? Все ли в порядке?

– Никак нет! Не в порядке! – отвечал урядник и, оглянувшись вокруг, сделал шаг вперед и заговорил шепотом:

– Печенеги показались!

– Кто-о?

– Печенеги-с! Недалеко от деревни Сусловки калека Ерошка за лесом усмотрел. Несметные полчища и делают наезды.

– Н-ну?

– Так что необходимо переловить. Сгоним народ с двух деревень… Или даже можно оказать единичный случай храбрости… за вознаграждение.

– Гм… Печенеги… Печенеги, это как будто не того-с… Печенеги, братец ты мой, лет сто тому назад… при Иване Грозном в Москве царствовали… Конечно, закон природы неоспорим, но тем не менее… Сколько же тебе нужно?

– Рублей двадцать пять и там… на водку. Я бы обернулся.

– Ну вот тебе семь гривен[111]111
  Семь гривен – 70 копеек; на наши деньги примерно 700 рублей.


[Закрыть]. Очень рад, что ты стараешься. Ты это уладь, уж я тебя не забуду. Печенеги… хм…

* * *

Исправник винтил[112]112
  «Винтил» – играл в карточную игру «винт». Игра в карты была главным развлечением в небольших уездных городах, в литературе она употребляется как характерная примета провинциальной скуки.


[Закрыть].

С прикупкой, с гвоздем, с двойными штрафами, с винтящимися коронками и с болваном.

Партнерами были батюшка и акцизный чиновник[113]113
  Акцизные чиновники контролировали поступление в казну налогов на некоторые товары широкого потребления: табак, вино, сахар. Должность считалась мелкой и непрестижной, в литературе об акцизных чиновниках, как правило, говорилось с иронией, они выводились людьми незначительными и малозначимыми.


[Закрыть].

На столике рядом с винтерами стояли водка и закуски.

Было просто и весело. Батюшка выпивал и закусывал, но совсем не по Гусеву-Оренбургскому[114]114
  Сергей Иванович Гусев-Оренбургский (1867–1963) – русский писатель, в молодости учившийся в семинарии. Среди его персонажей выписаны священники, порой говорящие витиевато, «под старину».


[Закрыть]. Не говорил «выпивахом», «идеже содеяхом» и прочие рыбьи слова, а просто, оборачиваясь к одному из партнеров, по очереди, произносил: «За ваше драгоценное». И закусывал грибом.

Играли третий робер[115]115
  Робер – ситуация в игре в винт, когда одна из сторон выиграла две партии.


[Закрыть].

Батюшка делал фальшивые ренонсы, акцизный плевал через левую руку, перевертывал при сдаче колоду три раза, но выигрывал все-таки исправник.

Акцизник дулся и уже приготовился очень зло съязвить, как вдруг через комнату лошадиным галопом промчалась в переднюю здоровая девка горничная.

– Кто бы это мог быть так поздно?

Через несколько минут вошел желтоусый становой, чурясь припухшими глазами.

– А-а! Прямо бог послал. А мы-то тут маемся с болваном! Садитесь – честь и место. Берите карту: кому с кем играть.

Но лицо у станового было официальное, и к столу он повернулся боком.

– Виноват. После уж как-нибудь. Дела не веселят.

– Что такое? Присядьте, расскажите.

– Виноват, дело сугубой важности. Хотел бы конфиденциально.

– Мы люди свои, – сказал батюшка.

– А мне и рассказать-то некому, – обиделся акцизный. – Хоть бы и хотел, так некому.

– Ну, пойдемте в кабинет, – встал хозяин. – Извините, господа, я сейчас вернусь.

Батюшка плюнул на щеточку и с ожесточением стал вытирать стол.

Исправник и становой пошли в кабинет.

– Большая неприятность, – говорил становой. – И так неожиданно. Если бы не моя расторопность, то, право, не знаю, что бы и было. Может быть, не только что, а и самой империи был бы конец.

– Да говорите же толком, в чем штука!

– А штука в том, что около села Покошкина объявился не кто иной, как сам Тушинский вор! Вот что-с!

– Тушинский вор? Кого же он обокрал?

– Да что вы, шутите, что ли? Тушинский вор! Знаменитая историческая личность! Выдает себя за Димитрия и посягает на престол! Ходит целыми полчищами. Безобразие!

– Позвольте… Что-то припоминаю… Как будто где-то читал…

– Я уж выслал стражников, но этим ограничиться нельзя.

– Ну, а как же население относится?

– Да что – население! Обалдели. Кричат: «Да здравствует наш царь Димитрий Самозванец!» Прямо беда!

– Ах, они безобразники!

– Немедленно нужно вытребовать тысяч пятьдесят на подавление бунта и поимку злодея! Упустишь огонь – не потушишь!

Исправник посмотрел лукаво:

– В ваше распоряжение?

– Ну разумеется. Не забудьте, ведь я первый открыл крамолу.

– Понимаю, понимаю…

Исправник улыбался и крутил ус.

– Великолепное дельце! Сегодня же напишу губернатору. Так, значит, Тушинский вор! Ах, он бесстыдник. Ха-ха! Ну а теперь можно и повинтить.

* * *

Поздно ночью, выпроводив гостей, исправник, надев туфли, тихо, на цыпочках, пробрался в детскую.

Испуганная нянька подняла голову, но он цыкнул на нее, подошел к столу старшего сына и стал рыться в учебниках.

– География… к черту! Арифм… к черту… А! Вот он, батюшка!

Схватил Иловайского[116]116
  Дмитрий Иванович Иловайский (1832–1920) – историк, автор учебных пособий по русской и всеобщей истории, которые за полвека были переизданы почти 150 раз. Без преувеличения, по ним училась вся Россия. Интеллигенция была о них невысокого мнения. Известная «Всеобщая история, обработанная „Сатириконом“», в которой приняла участие Тэффи, пародировала именно труды Иловайского.


[Закрыть] и побежал в кабинет.

Долго перелистывал, крутил головой. Наконец ткнул пальцем.

– Во! Это почище всякого Тушина. И менее как тысяч на восемьдесят тут и не обернешься. Аховое дельце! Струсят! Раскошелятся. А кто, скажут, открыл? Михаил Иваныч, исправник, открыл. Хо!

Сел писать донесение.

Писал долго, перечитывал. Рвал.

Настало утро, а он все еще трещал пером.

«… донести Вашему Превосходительству… подстрекаемые некиим Дмитрием Донским, не помнящим родства… и затеяли… злоумышляют свергнуть татарское иго, освященное веками. Затевая устроить Мамаево побоище и прочие бесчинства… расшатать устои государства и вековой уклад…

…просить ассигновку на подавление преступного бунта и предотвращение Мамаева побоища, кое грозит целостности и процветанию родной страны и ее ига»…

После завтрака донесение было переписано набело и отослано по назначению.

Русский меценат[117]117
  Русское слово. 1909. 9 августа. № 182.


[Закрыть]

И чего тут удивительного, не понимаю, – что помещик дал земскому начальнику Колибабе денег на школу, если тот выкосит собственноручно свой луг?[118]118
  В июле 1909 года земский начальник села Бендерского уезда М. М. Колибаба обратился к богатому помещику Цанко с просьбой открыть женскую гимназию в селе Камрат. Помещик выставил необычное условие: в течение месяца Колибаба должен сам выкосить поле овса. Колибаба согласился. Посмотреть на его работу со всей округи съезжались крестьяне, помещики, учителя. Колибаба справился с заданием и, как писали газеты, «выкосил» для села гимназию.


[Закрыть]

Из-за чего писать статьи и волноваться?

Понимаю, будь это в Англии. Там другое дело. Но меня всегда удивляло, когда русский богач с европейским спокойствием отписывал деньги на богоугодные или просветительные цели. Слишком это не по-русски.

Русский меценат непременно должен сначала подурить и поломаться. По крайней мере, тогда люди ясно видят, за что человек деньги выдал.

– Эй, Степка! Съешь вот тут горчицу с перцем. Только не поморщись – десять рублей дам. Ха-ха-ха!

И дает.

А попроси у него этот самый Степка денег без всякого фокуса – не даст.

– Я ведь тоже деньги-то не сам делаю.

Да и перед людьми неловко.

– Ишь, – скажут, – деньги раздает. Видно, легко нажил.

А то еще хуже скажут:

– Знать, о душе заботится. За десять рублей в царство небесное лезет! Хи-хи-хи!

Давать деньги даром очень смешно и даже немножко стыдно. Вот захотел барин потешить свою дурь и деньги за это заплатил – это несмешно. Ишь какой молодец.

Ужаснее всего для русского человека быть смешным. Мужик больше всего боится, чтобы его кто-нибудь не вышутил.

Коля Красоткин («Братья Карамазовы») поздоровался с мужиком на базаре.

Тот ответил:

– Здравствуй, коль не шутишь.

Мужик был умный. Остерег себя.

Не прибавь он этого «коль не шутишь», мальчик, чего доброго, мог бы высмеять его:

– Ах ты, простофиля! Я просто так сказал: «Здравствуй», а уж он и обрадовался! Ужасно мне нужно с тобой здороваться!

Недавно был случай с шпагоглотателем, поразивший всех как нелепая жестокость.

Проглотив шпагу, фокусник обошел присутствовавших, чтобы те могли убедиться, что он не обманывает и шпага действительно у него в горле.

Один из публики – молодой парень – изо всей силы ударил по шпаге, и та врезалась внутрь, опасно ранив фокусника.

И я вполне уверена, что не жестокость подняла руку этого парня. Он просто боялся, что фокусник надувает его, а потом высмеет.

– Ишь, – скажет, – дурень! Я шпагу за щеку засунул, а он и поверил! Разве может человек этакую штуку проглотить! Эх ты, деревня!

Подумал парень, да и треснул.

– Меня, мол, не проведешь! Не таковский! Сами с усами!

И, наверное, сам больше всех удивился, когда фокусник упал.

Но смешнее и стыднее всего – даром деньги давать.

Этому прямо оправдания нет.

– Приходил тут один, говорил, есть нечего. Я ему гривенник дал, – рассказывает парень товарищу.

– А и дура ты, парень, как я посмотрю! Он, может, на кабак просил, а ты и размяк! Ха-ха-ха!

У помещика был дьячок знакомый. Хаживал к нему в гости и сына-мальчика приводил.

Мальчик был очень способный и все мечтал в город ехать в гимназию поступить. Дьячок рассказывал об этом помещику, но денег просить сам как-то не решался.

Вот раз обедал он с мальчиком у этого помещика, а тот развеселился и говорит:

– Боря, а, Боря, хочешь в гимназию?

– Еще бы не хотеть! Очень хочу!

– Хочешь, Боря, я тебя в город отвезу и в гимназию отдам?

– Господи! Как же не хотеть-то!

Мальчик радостно улыбается. Родственники и гости помещика тоже умиляются и улыбаются.

– Ну ладно, – говорит помещик. – Так пойдем, я тебя сперва высеку.

Мальчик улыбается, гости улыбаются. Как весело шутит помещик-благодетель!

А помещик повел мальчика в сарай и, ко всеобщему удивлению, преспокойно высек. А потом отдал в гимназию.

– Еще что выдумали! Плати за него деньги да еще и высечь не смей! Вот я его посек немножко и за это учиться отдам. Вот мы как! Для своего удовольствия ничего не пожалеем! Получай!

И облагодетельствовал.

Помещик, пожертвовавший на школу благодаря подвигу Колибабы, тоже мог бы помеценатствовать без всяких выкрутас. Да вот как-то неловко.

– Ишь, – скажут, – какой тоже выискался! Туда же – благотворитель!

Нет, уж пусть лучше Колибаба косой машет.

– Что? Косишь? Ну коси-коси! Ха-ха-ха! Вот выкосишь все, что я приказал, – тогда и деньги получишь. Ха-ха-ха!

Уж теперь никто его не вышутит. Сам надо всеми хохочет.

– Скосил? На – получай на школу. Мне ведь не жаль. А ловко это ты косил! Ха-ха-ха!..

Мифология[119]119
  Русское слово. 1909. 2 октября. № 225.


[Закрыть]

Многие сетуют на вымирание классицизма в России. Не знают, мол, прекрасных образцов. Обидно! Грустно!

Утешьтесь!

Есть еще тихий уголок Эллады и древнего Рима, нетронутый и прочный.

Уголок этот надо искать в отделе происшествий, на последней странице маленьких, но бойких газет.

Прочтя какую-нибудь заметку о краже трех рублей в мелочной лавочке, вы неминуемо подумаете, что писал ее древний грек. Столько в ней образности и такое глубокое влечение к мифологии.

И чем больше, крупнее, значительнее газета, тем слабее в ней этот мифологический элемент.

Большая газета напишет:

«Вчера в Свечном переулке был пожар, вовремя погашенный. Человеческих жертв не было».

Маленькая разведет следующее:

«Никто не уйдет от рока!

Вчера в Свечном переулке был пожар…

В скромной комнате жила бедная старуха и для поддержания своих домашних пенатов отдавала углы внаем.

Старуха давно роптала на дымоходы, но хозяину не было никакого дела до авгиевых конюшен своего дома.

Он ограничивался одними обещаниями, и несчастная старуха сидела между Сциллой и Харибдой, пока дамоклов меч не опустился на ее седую голову.

Если бы она предприняла на свой счет сизифову работу исправления дымоходов, то ей пришлось бы голодать всю жизнь.

А хозяин скупился на ремонт, и все свои лепты вдовицы тратил под влиянием Эрота и Бахуса на различных Венер.

И вот вчера вечером, когда все уже покоились в объятиях Морфея, в трубе внезапно вспыхнул прометеев огонь, загорелась сажа и, раздуваемая Бореем, обратилась в целый пожар.

Вызвали пожарных.

Эти жрецы Марса, по обыкновению, опоздали, наполняя свои бочки Данаид, из которых одна оказалась с течью.

Они направили кишку на горящую стену, и, пока Посейдон боролся с Вулканом, жильцы вытащили свои вещи во двор.

Увидя, что вещи никем не охраняются, несколько жуликов приблизились к ним с явными меркуриальными намерениями, но Немезида, в лице дежурного городового, тут же покарала их, арестовав и передав в руки Фемиды.

Пожар закончился уже при свете утренней Авроры.

Перепуганная старуха захворала и чуть не попала под своды тартара, к мрачному Плутону, но, к счастью, вовремя призванный эскулап принял необходимые меры и больная быстро оправилась.

Но что она будет делать дальше? Не лететь же ей на крыльях Икара, когда нет ни копейки и печка дымит.

Этот вопрос душит ее, как змея Лаокоона.

Но история с дымоходом? Это уже не яблоки Гесперид. Это скорее яблоко Париса или даже гранат Прозерпины.

И что сделает домовладелец? Осыплет ли он пристава своего участка золотым дождем, как Юпитер Данаю?

Или же ускачет в Европу, как Европа на быке?

И вся эта печальная история канет в Лету?

Нет! Не хочется так думать, пока мы верим в Немезиду карающую!

Или у нас, в Спарте, нет больше справедливости?»

Вот что вы прочтете в отделе происшествий в маленькой бойкой газетке.

Только не подумайте, что это писал древний грек или поганый язычник. И ни в какую Немезиду никогда он не верил.

А был просто-напросто каким-нибудь Иваном Семенычем из сельских учителей, искусившимся в столице в сладкописании по причине потери места.

И Юпитер здесь совсем не при чем!

Иван Семеныч – человек верующий и ходит ко всенощной.

Но чем не пожертвуешь стиля ради. Напиши просто – и печатать не станут.

– Скучно, – скажут. – Наш читатель любит что-нибудь этакое возвышенное, со слезой. Хлеба и зр-р-р-е-лищ! А вы им голый факт суете. Не занятно. Лучше в факте переврите да красоты погуще намешайте. Стиль нужен, а не факт.

Эх! Разве у нас, в Спарте, есть справедливость!

Будьте осторожны![120]120
  Русское слово. 1909. 11 ноября. № 259.


[Закрыть]

В былые времена побаивались писателя.

– Бог с ним, – говорили. – Взгляд у него какой-то такой пронзительный – верно, насмехается.

Провинциальные барышни боялись в особенности.

– Ах, мне страшно с вами сидеть! Вы еще опишете!

Да и не напрасно боялись.

Частенько случалось, что писатель посмотрит-посмотрит, да и опишет. Потом – хоть плачь!

Теперь дело обстоит еще хуже.

Писать стал актер.

Теперь уж не одним провинциальным барышням жутко.

Актер страшнее писателя. Он не только опишет вас в скверном виде – он еще и разыграет вас на сцене.

Есть у нас в Петербурге актер Ходотов[121]121
  Николай Николаевич Ходотов (1878–1932) – русский актер и драматург, в пьесе «Госпожа Пошлость» (1909) изобразил писательский мир и выставил нескольких персонажей пошляками, завистниками и пьяницами. Пьеса, по словам газет, имела «успех скандала».


[Закрыть].

Как вы думаете, что он сделал?

Он ни более ни менее как устроил у себя журфиксы[122]122
  Журфикс – регулярный прием гостей в определенный день недели.


[Закрыть]. Приглашал писателей.

Притворялся добрым малым, угощал и потчевал, а сам тем временем примечал. Как все выведал, что нужно, так журфиксы прекратил и написал про своих гостей пьесу с тем расчетом, что кто ее увидит – тот от журфиксов навеки отвадится.

На днях пьесу эту, под названием «Госпожа Пошлость», поставили на казенной сцене.

Театр был битком набит. Слухи о портретности действующих лиц распространились задолго до постановки и смаковались заранее.

– Надо будет пойти, – говорили люди, к литературе не причастные. – Он, говорят, всех этих брандахлыстов[123]123
  Брандахлыст (перен.) – «пустой, дрянной человек».


[Закрыть] под орех разделывает. Посмотрим их в натуральном виде.

Люди, принадлежащие к так называемой периферии литературы (родственники писателей, знакомые их, родственники их знакомых, знакомые их родственников и знакомые их знакомых), затронуты были «Пошлостью» с другой стороны.

– Нужно посмотреть, – говорили они, – всех ли он вывел как следует. Нет ли где каких ошибок. Еще, пожалуй, чего наврет – так и уличить можно.

Разная литературная мелочь волновалась по-своему.

– Говорят, Сеньку вывел. Почему же меня не вывел? Что за величина Сенька? Почему я не величина? Выводить – так обоих. Я тоже у него бывал и водку пил. Почему же его рекламируют, а меня нет?

– Там кого-то по морде бьют. Эка невидаль! Меня тоже били – почему же он меня не вывел?

Публика запасалась у фотографа Здобнова[124]124
  Дмитрий Спиридонович Здобнов (1850–1914?) – петербургский фотограф, владелец крупного фотоателье. Стремился создать фотогалерею русских писателей: снимал современников, делал фотографии с портретов старых классиков.


[Закрыть] писательскими карточками, чтобы лучше понять, кого выводят.

Во время спектакля претендовали на грим.

– И вовсе не похоже. И довольно бессовестно публику путать. Не всякий же с ними лично знаком, иной только по карточке и может уследить.

Но лично-знакомые веселились.

Особенно те, которые у Ходотова в гостях не бывали.

– Га-га-га! Верно подметил! Именно так!

Те, которые бывали, поглядывали робко на сцену.

– Шут его знает! А ну как этот седьмой пьяный и есть я. Пронеси, господи, беду мимо!

А на сцене пили, закусывали. Выходили на первом взводе, на третьем и на девятом: смотрите, господа, как живут и работают наши писатели!

На галерке письмоводитель нотариуса впал в истерику.

– И зачем я пить бросил! И зачем, звери-изверги, уговорить себя дал? Разве я по-ихнему пил? Да я бы их всех во втором же акте перепил так, что и спорить бы не стали! Да какой бы из меня писатель вышел! Гор-рдость р-родины своей… будешь ты в уньверситете!

– Да успокойтесь вы, Савелий Петрович, – уговаривала его дама. – Вы человек нестарый, еще есть время одуматься.

– А кто вернет мне потерянную молодость! – рыдал письмоводитель. – Смотрю на них, и мне горько. Они в славе, про них актер и суфлер миру вещают, а я вяну на стебле!

В партере одна дама спрашивает другую:

– А ваш сынок тоже, я слышала, пописывает?

– С чего вы взяли! – подпрыгнула та. – Ничего подобного! У нас и в семье никогда не было алкоголиков. Мой муж водки в рот не берет! Кто вам сказал такую ерунду?!

– Да так, не помню. Слухом земля полнится.

– Тоже охота повторять грязные сплетни! Утешили мать, нечего сказать!

Многие, не посвященные в тайны «портретности», удивляются:

– И чего же это они так пьют-то? Уж больно много! Жулики они какие-нибудь, что ли? Пропащий народ!

– Да что с них взять? Такая уж среда выведена. Народ темный, очевидно, безграмотный.

– Да что вы? А как же говорится, что они быдто писатели?

– Верь им больше! Известно – выпили, ну и хвастают.

Иные не верят и в «портретность».

– Неужели этот пьяный в синей рубахе и есть тот самый писатель, который Балаклаву любит[125]125
  Имеется в виду писатель Александр Иванович Куприн (1870–1938), который купил участок в крымской Балаклаве.


[Закрыть]?

– Ну разумеется!

– Так почему же он говорит все время такие бездарные глупости?

– Очень просто. Это автор нарочно сделал. Чтобы не сразу узнали.

* * *

Люди!

Не ходите к Ходотову на журфиксы!

Будьте осторожны!