Текст книги "Забытая Тэффи. О «Титанике», кометах, гадалках, весне и конце света"

О сплетне и молве[79]79
  Биржевые ведомости (второе издание). 1904. 21 июля. № 198.


[Закрыть]

Сплетня явилась на свет божий очень давно. В никому неведомых апокрифах (я их тоже не знаю) говорится, что она даже предшествовала появлению человека. Говорится, что в пятый день сотворения мира две веселые гиены-хохотуньи бегали по цветущим зарослям Геона и Фисона[80]80
  Геон и Фисон – две из четырех рек, которые, по преданию, вытекали из райского сада.


[Закрыть] и рассказывали такую ерунду про ожидавшегося царя природы, что даже самые легковерные звери только хвостом отмахивались. Поверила им одна лишь глупая молоденькая луна; поверила, удивилась, да так навсегда и осталась с открытым ртом…

Сплетня сохранила свое первородное качество: она всегда предшествует человеку. Вы еще живете на даче и только изредка начинаете поговаривать о городской квартире, а сплетня уже в городе, уже переехала (заметьте это в конце августа) и приготовила для вас встречу. Как она ухитряется сделать это – иногда прямо необъяснимо.

Мне приходилось наблюдать поразительные случаи: человек живет все время в деревне, никого не видит, ни с кем не переписывается. Вернувшись в город, он идет провести вечер к добрым знакомым. У дверей в гостиную слышатся голоса, произносящие его имя, смех. Он входит, все смолкают, и напряженно-любезная хозяйка дома поспешно сообщает ему о том, что утром шел дождь. Пусть он не удивляется: это значит, что до его прихода здесь сидела сплетня и, только заслышав его шаги, успела порхнуть в дверь.

А как часто случается, что мы, еще не зная человека, уже знаем о нем пару хорошеньких сплетен.

– Иванов… – говорите вы о только что познакомившемся с вами молодом человеке. – Иванов, что-то ужасно знакомое, не помню только, что я о нем слышал.

– Это, верно, тот, у которого была какая-то история с сюртуком? – приходит к вам на помощь приятель.

– Да-да, припоминаю. Не то сшил, не то украл…

– Нет, кажется, заказал в Лондоне.

– Может быть. Словом, какая-то темная история. Нужно быть осторожным и предупредить других.

И бедный Иванов будет много раз удивляться, отчего при слове «сюртук» все переглядываются, минуя его глазами, а хозяйка дома поспешно меняет разговор.

* * *

Сплетня по существу своему разделяется на сплетню протокольную и сплетню творческую.

Протокольная сплетня имеет дело с фактами, которые она отделывает, украшает, словом – делает годными к обращению.

Эта сплетня особенно раздражает своих объектов именно тем, что в ней есть доля правды. «Думайте обо мне, что угодно, только не знайте моей скверной правды», – желают многие.

Сплетня творческая встречается реже, так как для создания ее нужен талант. Из первых уст, т. е. от самого автора слышишь ее обыкновенно в сослагательном наклонении.

– Как вы думаете, что было бы, если бы г-жа Л. потеряла свой парик? Z., наверное бы, сказал… и т. д.

Во вторых устах рассказ теряет всю свою сослагательность и идет как факт.

Сплетню принято выслушивать с легкой недоверчивой улыбкой. Заступаться за обиженного отнюдь не следует – из сплетни может выползти маленький острый крючочек и, подцепив вас, притянуть к рассказу и ваше имя. В особенности не следует возмущаться, когда говорят дурно о женщине.

Если вам придется попасть в большое мужское общество, где все поголовно будут осуждать легкомыслие какой-нибудь женщины – не ужасайтесь. Это значит только, что никто не был объектом этого легкомыслия. Но если чей-нибудь негодующий голос воскликнет: «Я не позволю говорить подобные вещи о женщине, которую я уважаю!» – тогда кончено. Тогда вы можете быть уверены, что сплетня принадлежит к первому разряду, что она «протокольная», и негодующий голос только приписал к ней еще и свое имя.

Сплетня, касающаяся великих людей, имеет важное и серьезное значение – она делает историю и, теряя свое первоначальное имя, называется «молвой».

Чем шире амплитуда ее размаха, тем с большим вниманием и уважением к ней относятся; истинность ее становится несомненной, и она делается «гласом народа», про который сочинили, что он «глас Божий». Удивительная поговорка, если припомнить некоторые исторические события, когда глас народа кричал и глупые, и позорные слова. («Распни, распни Его!» – был тоже глас Божий?)

Сплетня боится великих и сильных мира сего. Она шипит о них тихо, как змея, спрятавшая голову под камнями. Она ждет их падения и тогда кричит о них громко и долго, широко раскрывая рот.

Если же они умерли в дни славы своей, сплетня работает деятельно, и творческий характер ее принимает особый оттенок – pro domo sua[81]81
  Буквально «за свой дом» (лат.) – крылатое выражение, означающее рассказ о себе.


[Закрыть]. О знаменитом покойнике рассказывают анекдоты, в которых рассказчик играет видную и интересную роль; пишутся газетные статьи, в которых какой-нибудь «журналист» из породы водочно-бутербродных дружески хлопает умершую знаменитость по плечу и называет ее не иначе как уменьшительным именем. Читаешь и удивляешься, как это у такого выдающегося человека и вдруг целая сотня таких странных закадычных друзей.

В подобных воспоминаниях резко намечается сплетня обоих разрядов. Сплетня протокольная рассказывает: «Покойный любил пить чай с сахаром-рафинадом. Мне часто приходилось заставать его за этим занятием, так как мы были неразлучны».

Сплетня творческая говорит: «Андрюша иначе не рисовал своих картин, как посоветовавшись со мной, и я сам позировал для всех его неаполитанских пейзажей. Немало было выпито по этому поводу»…

* * *

Есть очень хорошие житейские правила: «Об отсутствующих не говорят дурно» и «О присутствующих не говорят».

Первое правило никогда не применяется, второе – всегда, по той простой причине, что если скажешь в лицо хорошее – тебе не поверят, скажешь, боже упаси, дурное – выйдет скандал.

Оба эти правила запрещают нам избирать темой для разговора живых людей. Но есть одно странное, вековое – оно запрещает говорить о мертвых. «De mortuis aut bene aut nihil»[82]82
  О мертвых или хорошее, или ничего (лат.).


[Закрыть]. Ужасное правило. Если бы было «aut veritas aut nihil»[83]83
  Или правду, или ничего (лат.).


[Закрыть] – оно было бы понятным и желательным даже в применении к живым. Но чем объяснить такое глубокое равнодушие к живым людям, которые могут услышать злое слово и будут мучиться и болеть им, и такую нежную заботу о мертвых, которые и «срама не имут».

Вероятно, правило это – наследие далеких веков детства человечества, когда был культ предков, когда боялись злобы и мести мертвых. Но почему оно живет теперь? Несправедливо и гадко говорить теплые любовные слова, говорить «bene» о каком-нибудь гнусном, подлом или ничтожном покойнике – точно смерть закрывает его собой от справедливости, – и отзываться равноценными словами о хорошем, для всех дорогом и оплакиваемом усопшем.

Не для мертвых нужна эта правильная оценка, это честное отношение к человеческой жизни и деятельности, а для нас, для живых, чтобы вместо открытого прямого осуждения мы не клали фальшивую гирьку молчания на весы нашей совести.

Летне-театральный расцвет (Путевые наброски)[84]84
  Театральная Россия (Театральная газета и Музыкальный мир). 1905. 6 августа. № 32.


[Закрыть]

В каждом городе в продолжение всего вашего путешествия вы можете найти приятный отдых и развлечение, посвятив вечер местному театру.

Так сказали мне провожавшие меня друзья на платформе Николаевского вокзала между первым и вторым звонком.

– Неужели? – удивилась я. – Вы думаете, что в провинции всюду есть театры?

– Ну разумеется, – отвечали друзья между вторым и третьим звонком.

Не забывайте о массе гастролирующих знаменитостей, о передвижных, плавучих, летучих и ползучих театрах, не говоря уже о провинциально-природных силах, которые всегда хороши хотя бы своей нетронутостью. Впрочем, вы об этом порасскажете нам сами, так как проедете через всю Россию.

Раздался третий звонок. Кондуктор, выждав, пока все пассажиры успеют обменяться c провожающими словом «пишите», дал свисток, и поезд тронулся.

Далекий путь… утомительный… Ну, ничего – развлекусь в каждом городе.

* * *

Почти каждый заграничный городишко имеет о себе какую-нибудь пословицу, придуманную жителями для вящего своего возвеличения:

«Vedere Napoli e poi morire» – увидишь Неаполь и можешь умереть.

Что-то в этом роде говорится и о Риме, и о Париже. О последнем, впрочем, существует и наша отечественная пословица: «там угоришь», но вряд ли стоит с ней серьезно считаться. После посещения Мадрида, Лиссабона, Каира, Женевы, Франкфурта-на-Майне, Милана и Венеции тоже настоятельно рекомендуется умереть.

Мы, русские, далеко не так экспансивны. Вся любовь наша к родине, все любование и гордость ее красотами выражается у нас в двух-трех скромных поговорках… «Орел да Кромы – первые воры»… «Тула рака с колокольным звоном встречала»… «Ярославец на ходу подметку срежет»…

Неказистые поговорки! А ведь и мы могли бы кое-что сказать о своих городах. О Москве, например: «Поужинай у Тестова, и умрешь наверное». Или: «Не ходи в "Аквариум", если ты не рыба»[85]85
  Развлекательный сад в центре Москвы, где давали концерты, устраивали атлетические состязания и спектакли.


[Закрыть].

Мне, например, последняя пословица принесла бы истинную пользу. Я бы в «Аквариум» не пошла. Но пословицы этой пока еще не придумали, и я в «Аквариуме» была.

Сад большой, красивый. Посреди сада знаменитая старая и вечно новая «Loping the Loop»[86]86
  Аттракцион, в котором участник выполняет мертвую петлю, как правило, на мотоцикле.


[Закрыть]. Вокруг трепещущая ожиданием публика.

Наконец, очередь настала. На эстраду вышел изящный молодой человек и в убедительнейших выражениях попросил публику не шуметь, не чихать, не вздыхать, не кричать и не аплодировать, и, кроме того, еще соблюдать тишину. Музыка замолкла, и мы стали «соблюдать». Соблюдали четверть часа, потом еще четверть, потом еще полчаса. Потом чуть-чуть поиграла музыка и кто-то поболтал над нами веревкой. Потом музыка замолкла, раздался тревожный звонок. Нервные люди закрыли глаза, еще более нервные – уши и рот, самые нервнейшие стали на цыпочках пробираться к выходу…

На эстраду вышел снова изящный молодой человек и сказал следующую речь: «Милостивые государи и милостивые государыни! Чудесная поездка на воздушной петле сегодня состояться не может, потому что "он" может свалиться»…

Растроганная публика медленно разошлась…

* * *

Артистическая жизнь Нижнего Новгорода давно интересовала меня. Город большой, богатый, вероятно, с широкими эстетическими запросами. Интересно посмотреть его театры.

– Чего-с? – выпучил на меня глаза швейцар гостиницы. – Афиши? Афишев у нас нет.

– А как же театры?

– Театров у нас нет.

– Так что же у вас есть? Цирк, что ли, или сад какой-нибудь загородный?

– Ничего нет. Старый базар есть. Купцы собираются.

– Что же там делают?

– Арфянок слушают.

– Неважно, – подумала я. – Но, по крайней мере, специфично в смысле местного колорита.

Извозчик вез меня долго. Вез улицами, переулками, закоулками, оврагами, полями и заборами. Остановился, наконец, у длинного деревянного здания.

– Здесь?

– Здесь.

Вхожу.

– Где у вас зал?

– Пожалуйте, – с бесконечной грустью отвечает швейцар и ведет меня по полутемным пустым комнатам в большую сарай-залу. В ней три ломберных стола, за каждым столом по четыре чиновника и по две свечи…

– А театр?

– Был-с.

– А… арфянки, купцы, местный колорит?..

– Были-с… было-с…

– И больше ничего во всем городе?

– Ничего-с. Элеватор есть. Можно на губернаторский дом посмотреть.

– Мерси.

* * *

Все равно. Тем с большим удовольствием повеселюсь в Самаре. Выбор, наверное, будет большой.

Я угадала. Во всех магазинах выставлены гигантские афиши.

Два театра. В одном, верно, драма. Ах, нет – фокусник. В другом, значит, оперетка… Ах, нет, тоже фокусник.

Делать нечего – пошла в городской театр. Там немецкий «факир» обещал, что будет себя колоть, рубить, резать и просил господ врачей и почтеннейшую «публикум» убедиться.

Сказано – сделано.

Вынул шпильку, проткнул себе щеки. Публика завизжала. Господа врачи вошли на эстраду и убедились, что «нет ничего особенного; просто проткнута щека». Затем факир проткнул себе горло, разрезал язык, распилил живот и выворотил наружу глаз.

Нечего и говорить, что публика веселилась до упаду. Особенно недурно провел время один господин в ложе бенуара. Он повернулся спиной к сцене, закрыл глаза руками и при каждом анонсе нового факирского подвига диким голосом кричал: «Не надо! Ох, довольно уж, довольно! Не надо!»

Вот это я понимаю. Заплатил за ложу, так, по крайней мере, повеселился всласть.

Вообще, Самара, по-видимому, не отстает от других городов в отношении удовлетворения своих артистически-эстетических потребностей.

Посмотрим, что будет дальше.

Комический трагизм[87]87
  Биржевые ведомости (первое издание). 1908. 23 марта. № 10418.


[Закрыть]

Количество самоубийц с каждым днем увеличивается[88]88
  Фельетон посвящен учащающимся самоубийствам, которые уже в 1908 году стали называть эпидемией. К 1910 году словосочетание «эпидемия самоубийств» стало расхожим и привычным, и практически в каждом выпуске газеты рассказывали о самоубийствах, иногда сразу о пяти-шести, а многие завели для этого отдельные рубрики. Эпидемия самоубийств поразила разные городские классы и решительно все возраста. Юным самоубийцам бывало по шесть лет, пожилым – за сто. Самоубийства стали общественным фоном, шутки про самоубийц не покидали юмористических журналов. См. дальше фельетон «Теперь».


[Закрыть].

Печатались статистические данные и высчитывался процент добровольно покончивших с собой. Скоро для большей простоты и удобства, а также для сокращения труда, будут высчитывать и опубликовывать процент «добровольно оставшихся в живых».

Будет какой-нибудь купчина, просматривая газету, говорить с укоризной:

– Распустился ноне народ! За последний месяц сорок процентов добровольно сняли с себя руки и покончили счеты со смертью!

* * *

С каждым днем добровольные переходы в вечность становятся сложнее и затейливее по своим приемам!

В былые времена печаталось все одно и то же: «…выстрелом из револьвера покончил с собой». Или: «…поссорившись в нетрезвом виде со своей сожительницей, нанес себе рану финским ножом и, будучи доставлен в больницу, вскоре умер».

Теперь и выстрелы из револьвера, и финские ножи стали банальными и не останавливают на себе благосклонного внимания решивших покончить с собой.

Нашатырный спирт и уксусная эссенция никогда не считались комильфотными и, как были, так и остались достоянием прачек, белошвеек и девушек из деревни.

Но и здесь мы уже можем наблюдать некоторую эволюцию.

Так, недавно, решившийся на самоубийство столяр выпил полтора фунта политуры, фунт лаку и фунт нашатырного спирта; машинист, которому надоела жизнь, взобрался на паровоз, открыл какие-то там отдушины, чтобы увеличить тягу, и залез в топку, где на глазах жены стал заживо жариться.

Это уже непросто. Здесь не только желание уйти из жизни, но также и внимательное отношение к самому способу, к пути, по которому найдешь смерть.

Пресыщенные властью Сарданапалы, пресыщенные красотой и радостями римские патриции тоже выбирали этот путь свой, делали его длинным и прекрасным, в диком ли пиршестве на пылающих кострах, в медленном ли томлении от вскрытых жил на руках среди цветов, музыки, поэзии и красоты. Только замученные, затравленные рабы спешили оборвать мучительную петлю жизни своей, вешались, топились и разбивали голову о камни.

И у нас когда-то спешили с этим.

Теперь, когда есть и статистика, и процент, и вообще самоубийство считается нормальной функцией человечества, требующей отчетности и серьезного казенного отношения, теперь явилась потребность в каком-то комфорте.

В диком комфорте.

Человек не торопясь съедает три фунта разного москательного товара, лезет, тоже не торопясь, в печку, чтобы медленно изжариться.

* * *

Умирая естественной смертью, человек пробегает мысленно минувшую жизнь, ловит наиболее яркие, наиболее нужные моменты ее, синтезирует все свое прошлое. Таков закон человеческой психики.

Умирая добровольно, человек сам творит этот закон.

Вино, музыка, поэзия, красота – вот те зерна, из которых вырастала жизнь эпикурейца-патриция.

Черный, кровавый разгул – жизненный стимул царя-ассирийца.

Беспросветная, глухая и злобная тоска – жизнь тех, кто пьет политуру и жарится живьем.

Они не просто, не мгновенно убивают жизнь свою; они бросаются на нее как разъяренные звери и долго и сладострастно давят, душат, ломают ее и жгут.

* * *

Меня всегда удивляет отношение к самоубийцам.

– Господи! Какая опять масса застрелившихся!

– Что вы! Это пустяки. На прошлой неделе вдвое больше было. Больше обычного процента.

Процент установлен, нужно пополнить его. Кто на будущей неделе – ты или я?

Процент, вероятно, будет расти.

Одного повесившегося сняли с петли, привели в чувство, спрашивают: «Зачем ты это? Ведь еще неизвестно, что будет на том свете». А он отвечает: «Оттого и повесился, что еще неизвестно, что там будет, а что здесь будет скверно, это я наверное знаю».

* * *

Процент будет расти. С каждым днем под влиянием примеров утрачивается страх к смерти. Инстинкт глохнет – разум учит.

Или страшна перемена индивидуальности?

Но ведь разум говорит, что физическая наша индивидуальность в известный промежуток времени замещается вся целиком новым материалом. А духовная… – что общего между Львом Толстым и тем грудным младенцем, который 79 лет тому назад сосал соску?

Неизвестность страшна. А если неизвестность лучше известности как включающая возможность лучшего?..

И вот, все спокойны и равнодушны.

К самоубийцам относятся как к биржевикам, накупившим сомнительных бумаг. Глупо, мол, а впрочем, кто их знает?

Но если человек заранее признается кому-нибудь в своем намерении покончить с собой, то по давно установившемуся обычаю принято его высмеивать.

Вообще, считается смешным слышать, как человек говорит о своей смерти.

– Я чувствую, что не протяну долго!

– Га-га-га! – отвечают ему. – Всех нас переживешь!

И говорится это таким тоном, точно человек затеял что-нибудь себе не по чину. Скажите, мол, пожалуйста, туда же! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней!

А когда умрет, будут с умилением вспоминать его слова и удивляться. До сих пор не могут привыкнуть, что человек умирает!

* * *

Вспоминается одно происшествие в маленьком уездном городишке.

Был большой летний праздник. Народ гулял по берегу реки. Пили водку, галдели, лущили семечки и дудили на гармонике.

Так как было очень жарко, то человек пять, спустившись вниз по откосу, тут же купались.

Один из купавшихся попал на глубокое место и, не умея плавать, стал тонуть.

– Спасите! – заревел он. – Тону!

– Га! Га! Га! – отвечали с берега. – Тони себе! Одним меньше будет!

– Балует! – говорили бабы – и лущили семечки.

Утопающий погрузился с головой в воду и отчаянно барахтался.

– Братцы! Спасите!

– Га-га-га! Одним меньше! – галдели «братцы».

Голова опять погрузилась, и надолго.

Но вот появилась снова, уже в другом месте. Видно было, что тянет течением.

– Братцы! Да что же это!

– Га-га-га! Одним меньше!

Голова ушла под воду и больше не показывалась.

– А ведь, он никак и вправду потонул, – догадался кто-то на берегу.

– А и то, кажись, утонул!

Долго удивлялись, чесали затылки, тыкали в воду шестами, посылали нырять мальчишек.

Так на глазах у полутысячной толпы в мелкой речонке потонул человек, взывая на помощь.

Почему не поверили, что он тонет?

Тайное созвездие[89]89
  Биржевые ведомости (второе издание). 1908. 7 июня. № 133.


[Закрыть]

Есть странное созвездие на небе. О нем молчали древние астрологи, молчали новейшие учебники, и люди мало знают о нем. Но влияние его на людей, могучее и злое, наблюдается каждый год.

Каждый год в середине лета поворачивается наша бедная планета в самое невыгодное для себя положение и всецело подвергает себя влиянию злого созвездия – созвездия «Новой квартиры».

Люди начинают бледнеть и чахнуть и бегают по улице странно-быстро, с внезапными остановками, как заграничные электранки. А на дверях и воротах городских домов заалеют странные знаки[90]90
  На окнах и воротах домов, где сдавали жилье, вешали объявления, которые назывались «билетиками»: красные – о сдаче квартир, зеленые – комнат, белые – угла (места в комнате).


[Закрыть], напоминающие кровь агнцев во дни исхода евреев из Египта. И идут агнцы и смотрят на алые знаки-билетики отупевшими бараньими глазами… Открываются двери и ворота, и свершается жертва.

* * *

«Нашли квартиру?» Вот первое слово приветствия, которое вы услышите от начала июня до конца сентября.

Или просто, сокращенно: «С дровами?»

Вчера один добрый знакомый, прощаясь со мной, вместо обычного «будьте здоровы» сказал: «будьте с дровами».

И я даже не удивилась.

* * *

С утра приносят мне ворох газет.

Швейцар недоволен.

«Начитанный нынче народ пошел. Не было бы худо…»

И вписывает что-то в маленькую засаленную книжку. Верно, будет худо…

А ворох газет кладут на стол, берутся длинные ножницы, и девица, специально приглашенная за свой кроткий нрав, начинает чтение:

– Отдается квартира, пар. вх…

– Что-о? – спрашиваю я.

– Пар. вх… – отвечает кроткая девица.

– Хорошо. Продолжайте.

– Хор. швейц… – хороший швейцар.

– Очень глупо; мне-то какое дело, что он им нравится.

– Квартира в четыре комнаты… Последнее слово науки – коридор и кухня… А вот еще в пять комнат, парадный ход на солнце.

– Куда-а?

– На солнце!

– Вырезывайте скорее. Это редкое удобство!

– В семь комнат бр… дз… с прв?.. Простите! Здесь такие странные сокращения, что я не смею читать дальше, – со слезами в голосе лепечет девица.

– Ну все равно, пропустите.

– Прекрасное pied-à-terre[91]91
  временное жилье (фр.).


[Закрыть]. Полное indiscrétion[92]92
  Буквально «бестактность» (фр.), здесь – отсутствие приватности, слежка.


[Закрыть].

– Indiscrétion? Значит, хозяйка обязуется подслушивать, подглядывать, распечатывать письма… Великолепно! Вырежьте! Я рекомендую это pied-à-terre моему жениху. По крайней мере, буду хорошо осведомлена относительно его характера и наклонностей. Это очень, очень практично. Только бы хозяйка сдержала обещание и проявила полную нескромность! Вырезывайте!

* * *

Иду.

Направо билетики. Налево билетики.

Вот квартира с хорошим швейцаром. Вот парадный ход прямо на солнце… Вот «барская квартира» – в шестом этаже на четвертом дворе, ход из-под ворот…

Вот, наконец, хорошенькая квартирка на Фонтанке в четыре комнаты.

– Сто тридцать в месяц, – говорит швейцар.

Выражаю недоумение всем моим существом, и зонтиком, и шляпой…

– Рази можно дешевле эндаку квартеру. На судоходной реке, помилуйте!

Иду.

«Квартира с канализацией»…

– Слушайте, дворник, вы сочиняете насчет канализации-то!

– Ей-богу, правда!

– Правда? Тем хуже, милый мой! Тем хуже! Чтоб через мою квартиру шел канал! Да мне при одной мысли худо делается!

Иду.

«Сдается угол для дамы. Здесь же стойло на одну лошадь».

Читаю, перечитываю. Голова кружится, кружится… Рисуются странные картины… Дама в шляпке, в коричневой маленькой шляпке с мохнатым перышком. Сидит в углу на чемодане. А тут же в стойле большая лошадь жует и фыркает на даму. Гордая. За стойло плачено тридцать рублей, за угол – девять…

Иду…

* * *

Если вы наняли квартиру – молчите! Понимаете? Молчите! Никому ни единого слова! Ни намека, ни кивка! Иначе все кончено. Узнают – доведут вас до самоубийства. И это в лучшем случае.

И никакие хитрости не помогут.

Если вам удалось найти дивную квартиру за двести рублей и вы расскажете об этом вашим друзьям, то те немедля осмеют вас и скажут, что один их знакомый взял точно такую же за восемьдесят.

Если вы прихвастнете и уменьшите облыжным образом цену до ста, даже до пятидесяти рублей, специально для того, чтобы возбудить в ближних своих чувство приятной зависти, то окажется, что «один знакомый» живет в квартире, которая гораздо лучше вашей, и получает за это еще и дрова, и ничего не платит. Почему? А потому что уж очень он хороший жилец…

Словом, спасенья нет. Вам его не осилить. Как бы вы хорошо ни устроились, всегда «один знакомый» заткнет вас за пояс, и самым обидным образом. Хоть коридорчиком, хоть окошечком, хоть кладовочкой, а все-таки чем-нибудь да возьмет над вами перевес.

Итак, если вы взяли квартиру – молчите. Иначе вас загубят.

* * *

Медленно поворачивается Земля.

Но скоро, скоро минует лето, и мы, истомленные злыми чарами тайного созвездия, отдохнем и успокоимся.

Долго еще в темные зимние ночи будут нам сниться алые билетики, знаки жертвенной крови…

И, очнувшись, мы будем лепетать о парадном ходе прямо-прямо на солнце и требовать самого полного indiscrétion…