Читать книгу "Личная жизнь гр. Романовой, ведьмы"

Нани Кроноцкая
Личная жизнь гр. Романовой, ведьмы

Глава 1. В которой дорога к просветлению оказывается заснеженной колеёй

«Теория гласит, что дураки учатся на своих ошибках. Практика же неумолимо доказывает, что они предпочитают не учиться вовсе». – Доктор Майлз Вандервотер, профессор магической социологии, «Этюды о студенчестве», 1978 г.

Если вам когда‑нибудь скажут: «Завтра едем на практику по криомагии¹», – бегите. Бегите, не оглядываясь. Я совершенно серьёзно. Особенно если добавят: «В Кузнечное». Комфортное для современного горожанина место Кузнечным не назовут.

Меня, Марию Александровну Романову, чистокровную ведьму, предупредить оказалось некому. А бежать, если честно, уже некуда. Альтернативой была «Серая справка». Это такая бумажка, после получения которой тебя перестают называть «перспективной адепткой» и начинают именовать «гражданочкой с неконтролируемыми магическими проявлениями».

Хуже только клеймо на затылке. Как у големов. С такой справкой меня взяли бы на работу разве что в архив Инквизиции – до пенсии перебирать пыльные свитки. И под присмотром гномов.

А пенсия у приличных магов случается лет в триста. Перспектива, я вам скажу, так себе. Самое дно, щедро усеянное острыми камнями. Камни эти – гнев моей матушки, Натальи Андреевны Романовой, которая обрушивала их на мою бедную голову с завидной регулярностью.

Да, матушка – самая настоящая ведьма. Я тоже обладаю магическими способностями и даже старательно их развиваю. По мере сил и вопреки обстоятельствам. Но на наши отношения это никак не влияет. Разве что наказания становятся всё изощрённее. У ведьм с фантазией вообще полный порядок. Даже у таких, как я.

Итак, вопреки всем моим опасениям мы всё-таки едем в Кузнечное!

Три часа мерной тряски в вагоне. Я устроилась у прохода, вжавшись в сиденье и надеясь казаться незаметной. Рыжие волосы, всегда бывшие источником моей девичьей гордости и самой черной зависти сокурсниц, я предусмотрительно заплела в две тугие косы и спрятала под вязаную шапку – подарок тётушки-провидицы, которая изрекла: «Пригодится».

Вот уж не думала, что так скоро.

За окном уныло тянулись бесконечные ряды рыжих сосен. Никакого разнообразия. Пейзаж был настолько тосклив, что хотелось завыть. Душа жаждала апокалипсиса.

Ведьма я или где?

Обвела взглядом вагон. Легче не стало. Наша группа напоминала передвижной зверинец.

Прямо напротив сияла наяда Эльвира. Её кожа лоснилась от средств для увлажнения. Казалось, затормози вдруг электричка – и Элька тут же начнет сочиться, как перезрелый персик. И станет нам липко, и мокро.

По бокам от неё восседали братья-маги Иван и Мирон. Судя по кислым минам, их дико мутило с похмелья.

После вчерашней отвальной и неудивительно.

У окна примостилась русалка Витория. Вязала она с фанатичным упорством маньяка. Спицы яростно щелкали, клубок нервно подпрыгивал, а из-под пальцев выползал длинный темно-синий шнур, подозрительно смахивающий на удавку. Для кого? Вопрос риторический. Взгляд Виктории, полный глубокой экзистенциальной тоски, был устремлен в никуда.

Обычная для русалок история.

Авемаг² Гоша с видом умудренного театрального критика, вынужденного смотреть дешевый провинциальный мюзикл, мрачно щелкал тыквенные семечки.

Терпел наше общество, молодец. Но мог бы и поделиться.

А у окна на соседнем ряду восседал ОН. Сеня Батькович Дивин. Тихий. Невзрачный. Упакованный в дорогую, но кричаще-уродливую куртку цвета асфальта. Самой яркой чертой Сенидивина была шапка ослепительно белых волос, нагло сияющая на упрямой макушке. Они были такой неестественной белизны, что хотелось надеть солнечные очки и повыдергивать каждую волосинку. Пинцетом.

Крашеный выпендрежник. И откуда такие берутся?

Его правая рука всегда была спрятана в толстую кожаную перчатку причудливого фасона. Пальцев на ней имелось всего четыре, каждый из которых венчал длинный, отполированный до блеска коготь. Вместе это напоминало лапу хищной птицы, крупного ястреба или совы.

Вызов здравому смыслу, правилам перевозки домашних животных, а возможно, и Уголовному кодексу.

Этой лапищей Дивин держал свой планшет и с задумчивым видом там что-то читал. Корчил из себя самого умного, как обычно.

Терпеть это зрелище молча сил моих больше нет.

– Эй, когтистый! – сложив ладони рупором, гаркнула я в его сторону. – Ты обновил маникюр перед практикой? Дай контакты такого умелого мастера!

Все вокруг разом затихли. Арсений медленно поднял голову. Его глаза, темно-карие с прозеленью, как замшелые булыжники на дне лесного ручья, встретились с моим взглядом. На лице белобрысого не отразилось ни тени смущения или раздражения.

Вот ведь… Зараза!

– Романова, – начал он, и его голос, удивительно низкий и бархатный для такой, прямо скажем, субтильной комплекции, прозвучал с мягкой, отеческой укоризной. – Зачем ты так стараешься привлечь к себе внимание? Ведёшь себя как школьница на первой в жизни вечеринке.

Поймав мой удивленный взгляд, он добавил:

– Те, что кричат громче всех, чтобы мальчишки заметили. И дернули… кхм… за косичку.

Громкий общий смешок прокатился по вагону, заглушая шум колес.

Всё, Дивин. Ты у меня. Ты у меня попляшешь! Да я.. Да я тебе… каждую ночь буду сниться. В желтой пижаме в горошек!

Кажется, я покраснела. Рыжие быстро краснеют.

– Ты себе явно льстишь! – не смогла я сдержаться. Русские ведьмы сдаваться вообще не умеют. – Я… Мне твоё внимание даром не нужно!

– Разве я говорил о себе? – он отложил планшет в сторону и нагленько так ухмыльнулся. – Это сама ты придумала. Но если настолько тебе невмоготу… можешь даже потрогать мой коготь. Один. Правда, сначала подпишешь бумагу об отсутствии претензий в случае травм. А то знаю я вас… Упадешь, поцарапаешься случайно, а мстить мне потом будет весь ковен.

Громкий хохот волной прокатился по вагону. Я же скрипнула зубами так, что, кажется, стерла эмаль…

◆◇❖◇◆

Электричка наконец с облегчением отрыгнула нас на заснеженную и пустынную платформу под безрадостным знаком «Кузнечное». Ветер, беспощадный и цепкий, как финский таможенник на близкой границе, сразу принялся обыскивать наши вещи и искать щели в одежде.

Я стояла, втянув голову в плечи и ужасно жалела о том, что не надела под своё стильное, но тонкое пальто второй свитер. А еще лучше – третий. И стеганый ватник прабабушки образца 1943 года, мирно ждавший своего звездного часа в шкафу. Моя рыжая челка мгновенно покрылась пушистой изморозью, превратившись в колючий нимб.

– Ну что, братья и сестры-романтики суровых северных краёв, – просипел сзади хриплый голос аспиранта Дениса. – До базы «Приладожская» всего-то часочек пешком. По живописным лесным тропам! Живописность пейзажей я вам обещаю. Шевелим ножками шибче, до ночи желательно всё же до базы дойти. В нашем с вами раскладе движение – жизнь! И это совсем не метафора.

Этот «часочек» оказался самым наглым и циничным эвфемизмом в моей жизни. На практике он растянулся в бесконечный, убийственный марш-бросок по дороге, которую, судя по зигзагам и колдобинам, прокладывали пьяные тролли с хронической неприязнью к прямым линиям. И лютой ненавистью ко всему человечеству.

Городские детки, избалованные порталами и теплыми питерскими зимами, уже через двадцать минут брели, едва волоча ноги, с выражением глубокой тоски на лицах. А мы еще даже от станции толком не отошли! Одно хорошо: всем нам было плохо почти одинаково. Ничто так не радует чистокровную ведьму, как всеобщее равноправие.

Уже через полчаса почти все мы выглядели на удивление однообразно-убого. Обычно жизнерадостная наяда громко цокала каблуками по льду прямо передо мной с видом покойника в похоронной процессии. Оборотень-рысь Сергей примерно каждые сто шагов предлагал ей свою куртку. Все-таки оборотни туповаты. Особенно если смотрят на круглую женскую задницу, плотно обтянутую модными джинсами. Их тогда сразу же тянет на всякие жесты в условиях тотального бездорожья.. На рыцарские в том числе.

Единственный человек, который выглядел так, будто вышел пройтись по Летнему саду в погожий денёк, был, конечно же, Сеня Дивин. Зубрила. Ботаник. Индюк белобрысый. Шел он ровно, легко и смотрел на дорогу. Бесит! Как можно быть таким правильным?

– Романова, смотри под ноги, – раздался его ровный голос. – Снег тут твердый и везде лед. Сотрясение мозга тебе явно не светит, но шишку набить или носик сломать – это запросто. А виноват, как всегда, буду я.

Заглядевшись на него, я (конечно же!) тут же споткнулась. Прямо по центру дороги торчал крупный корень, скрытый под снегом. Чудом на ногах удержалась, взмахнув руками, как ветряная мельница. Рядом тут же раздался сдержанный, но отчетливый смешок.

Усталые и злые сокурсники снова захихикали. Ну конечно, кто бы сомневался! Они как утопающие за соломинку цеплялись за любую возможность посмеяться. А тут я, Маша Романова, вечный клоун всей группы.

– Дивин, при всей моей любви к твоим остротам, – процедила я сквозь стиснутые зубы, – настоятельно советую поберечь вдохновение до практики. Если вообще туда дойдем.

– Благодарю вас за трогательную заботу, – он поднял белую бровь, но его глаза снова смеялись. – Запас моего вдохновения строго просчитан и распределен. Чем тратить силы на словесную эквилибристику в тридцатиградусный мороз, вы лучше бы носом дышали. Так легче идти.

Я бросила на Арсения фирменный ведьминский взгляд, который должен был бы если не испепелить, то хотя бы вызвать недомогание. Не подействовало. Яго его подери, этого белобрысого.

Громко фыркнув, я выпрямилась и гордо потопала дальше. Дыша носом! Приходилось признать, что он прав: так идти было легче.

Когда впереди наконец показались темные, низкие силуэты бараков учебно-научной базы, мы очень напоминали армию Наполеона после отступления из Москвы.

Только без всякого Наполеона и какой-либо исторической значимости.

◈◆◇❖◇◆◈

¹ Криомагия – раздел магии, связанный с управлением холодом, льдом и низкими температурами.

² Авемаг – маг, специализирующийся на воздушной стихии или магии, связанной с птицами (от лат. avis – птица).

Глава 2. В которой печь топится снаружи, а мышь прибивается к полу

«Предсказуемость результата обратно пропорциональна энтузиазму, вложенному в его достижение». – Алхимик Вальтер из Любека, пометки на полях трактата «О благоразумной умеренности», 1876 год.

Учебно-научная база «Приладожская» встретила нас сурово. Мягко говоря. Корпуса стояли нетопленые, из труб не валил дымок, на стенах внутри красовались узоры из инея.

– Весёлого Рождества, детки! – прокричал заплетающимся языком гном-рабочий, выползший нам навстречу из самого большого домика с бутылкой в руке. – Мы тут… ик! Отметили Рождество! Католическое! Ик… потом протестантское! А потом и все праздники разом! Наша традиция!

Преподаватель, пожилой маг-криолог Франц Маркович, которого мы звали просто Профессор, лишь тяжело вздохнул. Из его рта вырвалось густое облако пара, сформировавшее чёткое слово из трёх букв. Но вслух он его не произнёс… Может, даже и зря. Развернувшись к нам, он кисло поморщился и промолвил, обращаясь больше к окружающей пустоте, нежели к студентам:

– Топайте в первый корпус. Дверь там не заперта. Комната пятая. Топите и размещайтесь, как сможете. Завтра с утра – вводный инструктаж. Допуск к практике, – он бросил на нас усталый взгляд, – начинается с навыка выживать.

От массового побега нас всех удержала лишь мысль об обратной дороге на станцию…

Наш корпус оказался самым большим, но, как выяснилось при осмотре, и самым холодным. Картина открылась удручающая: дрова в поленнице сырые и не колоты, ни одна печь не топилась, судя по ледяной корке внутри, с самой поздней осени. А ещё вскоре выяснилась интереснейшая архитектурная особенность местного отопления: сама печь в пятой комнате стояла, как ей и полагалось, у стены, а вот её топка, маленькая железная дверца, через которую нужно подкладывать дрова, находилась в промёрзшем насквозь коридоре. Там стены уже покрылись ледяным панцирем, а с потолка свисали гроздья полупрозрачных сосулек. Глядя на это, наш робкий, продрогший народец замер в нерешительности.

– Ну что, герои, – с вызовом оглядела я группу, – кто первый вызывается стать истопником? Дивин, ты же у нас такой круглый отличник. Пришло время подвига!

Я отчаянно надеялась, что он струсит, откажется. Крашеный мальчик с такими, как у него, закидонами просто не мог уметь топить печь! Это было бы слишком несправедливо.

Но он посмотрел на меня долгим, ничего не выражающим взглядом, потом на кирпичного монстра, занимавшего половину стены, молча пожал плечами, снял с ржавого гвоздя висевший там старый ватник неопределённого размера и цвета, напоминавший плохо выделанную шкуру не то медведя, не то снежного человека, и вышел за дверь в коридор.

Удар топора по полену раздался под окнами почти сразу. Ровный, методичный. Туки-тук. Туки-тук. Бесит. Объясните мне, как это мелкое, унылое, молчаливое существо умудряется раздражать меня совершенно во всём? Даже звук, с которым он колет дрова, звучал как персональное оскорбление, как демонстрация превосходства!

Пока Сеня вершил свои подвиги, мы устроили в комнате хаос. Парни, кряхтя и тихо ругаясь, с лязгом и скрипом разбирали и собирали железные армейские койки, девчонки таскали матрасы, одеяла и подушки, создавая в центре помещения живописные завалы. Неся большую стопку одеял, я, конечно же, наткнулась на Сеню, который как раз возвращался с новой охапкой поленьев. Лицо у него побелело от холода, кончик носа покраснел, белые волосы торчали вихрами, но сам он оставался невозмутимо спокойным, будто занимался медитацией.

– Подвинься, когтистый, – буркнула я, пробираясь мимо и чуть не роняя свою ношу. – Ты не трамвай, не объехать.

Он молча посторонился, прижав дрова к груди. Истукан белобрысый! Хоть бы слово сказал!

Уже через час в комнате, благодаря общим героическим усилиям, стояли ровно пятнадцать коек, сдвинутых вплотную друг к другу. Мы превратили место ночлега в подобие коллективной спальни для сильно замёрзших пингвинов. Или пингвины не мёрзнут? Вроде бы не должны… Просто это сравнение мне понравилось. Для участников странного социального эксперимента. Стены и окна мы, по срочному совету аспирантов, завесили всеми найденными шерстяными одеялами, создав подобие клетчатого чума. И когда последнее одеяло было водружено на своё место, а градусник на стене наконец-то, с неохотой, лениво пополз в красную зону, в комнате наконец запахло надеждой на выживание. И нестиранными мужскими носками.

Именно в этот момент девчонки, доказывая, что они настоящие, предусмотрительные волшебницы, извлекли из недр рюкзаков большой эмалированный чайник, газовый примус, пакетики со специями для глинтвейна и несколько бутылок (явно не с соком). Следом вдруг появились гранёные стаканы (откуда только?!), домашние пирожки, целые залежи бутербродов и даже торт «Прага» в картонной коробке. Парни приволокли скрипучий стол, водрузив его между кроватями. Кто-то зажёг свечи – электрический свет благополучно гас раз в полчаса. Под потолком повисли самодельные магические светильники.

Веселье набирало обороты. В конце концов притащили из коридора и Сеню, которого у печки наконец-то сменили устыдившиеся одногруппники. К моему неудовольствию, Дивин устроился на соседней со мной кровати и молча нюхал налитый ему дымящийся глинтвейн. Кривился при этом он так, словно это был не напиток, а проба отходов ближайшего химического комбината.

Аспиранты-оборотни оказались душой компании. Денис, уже изрядно захмелевший, радостно вещал, обнимая за плечи русалку Вику, которая от такого внимания вся зарделась.

– Программа у вас, красавчики, будет насыщенная! – орал он, размахивая стаканом. – Метель, снежный вихрь, снегопад пяти видов классификации, ледяной дождь… Ерунда! Это каждый освоит, раз уж вы умудрились дожить до второго курса – справитесь обязательно!

– А вот самое интересное, – подхватил Стас, подмигивая Эльвире, – это когда вам придётся делать живых ледяных оленей. Или коней. Или снежных. Тут уж – как карта ляжет.

В комнате тут же повисло напряжённое молчание. Потом все загудели разом, как встревоженный улей.

– Живых? Изо льда? Это как?!

– Это же высшая, прикладная магия элементалей!

– И мы будем такое сдавать на втором курсе?!

– Заказы на таких зверушек к Новому году – ого-го! – пояснил нам Денис, хлопая ладонью по столу. – Специалисты, умеющие «лепить» не просто скульптуры, а функциональных, управляемых существ, всегда при деньгах. Тому, у кого это чудо выйдет, Франц сразу поставит «отлично» за весь курс автоматом. И больше, увы, никому.

– Не обольщайтесь, ребята, – сказал Стас с едкой усмешкой. – Обычно подобный фокус удаётся лишь одному студенту из нескольких сот. Так что не убивайтесь. Рассчитывайте просто сдать зачёт здесь, получить допуск к экзамену и хорошенько готовьтесь к нему, когда вернётесь в Питер. «Хорошо» у Франца – тоже отличный результат, поверьте моему горькому опыту!

Воодушевление сменилось тихой паникой. Для меня это «отлично» было жизненно важно. Прогулянный, говоря откровенно, семестр и пугающе близкая сессия, злая мама‑ведьма, которая обещала превратить меня в лягушку… Карманные деньги урежет наверняка. Перспектива не радужная.

Украдкой я посмотрела на Сеню. Он сидел прямо, но в его глазах горел азарт. Ягов отличник. Ему была нужна только высшая оценка. Как и мне.

Подумав примерно минуту, я отчего-то решила разрядить обстановку. За свой счёт. Вернее, за счёт Дивина. Старая добрая традиция.

– Ну что, Дивин, – громко сказала я, поднимая свой стакан с недопитым глинтвейном, – готов поразить нас всех великолепным ледяным конём? Или твои знаменитые таланты простираются лишь на малые, бытовые цели? Вроде колки дров.

Он медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах плескалось раздражение.

– Романова, – сказал он так, чтобы все услышали, – если бы твои магические способности были хотя бы наполовину столь же сильны, как твоё стремление меня достать, ты бы получила «отлично» автоматом.

Группа снова захихикала. Надо мной. Я почувствовала, как пол подо мной становится зыбким, а уши горят огнём. Готова была провалиться сквозь землю. Желательно с выходом где-нибудь в тёплой Патагонии…

Праздник постепенно угас, как и положено всему хорошему в этом мире. Усталость и тяжесть съеденного брали своё. Мы повалились на кровати. Я привычно устроилась на самом краю, укрывшись расстёгнутым спальником, и долго ворочалась, пытаясь выгнать из головы навязчивый образ беловолосого зануды и его дурацких когтей. Тишину нарушало лишь многоголосье сопящих носов, чей-то тихий храп и потрескивание дров в печи за стеной.

И когда сознание уже начало сползать в сон, из-под кровати раздался отчётливый шорох. Затем тонкий писк. Я перестала дышать. Снова шорох – и вдруг что-то маленькое, шустрое и живое пробежало по моей голой щиколотке, проскользнув между джинсами и носком.

Мой крик был подобен тревожной сирене гражданской обороны. Я подпрыгнула на кровати, как ошпаренная, заорала во всю мощь своих лёгких: «МЫШЬ!» – и судорожно замахала ногой, будто её атаковала целая армия злобных, зубастых грызунов. В комнате мгновенно воцарился хаос. Кто-то вскрикнул, кто-то ругнулся. В свете вспыхнувшего магического светильника я увидела серо-бурую тень, застывшую в растерянности между кроватями.

И вот произошло то, что сделало эту ночь самой постыдной в моей жизни. Арсений, который лежал рядом, неожиданно повернулся ко мне и быстрым движением выбросил руку в той самой перчатке. Молниеносный, точный удар когтями вниз – и мышь оказалась прибита к полу.

Воцарилась полная тишина. Арсений поднял перчатку с ещё дёргавшимся маленьким тельцем, поднёс её к лицу, внимательно рассмотрел, а потом, глядя прямо на меня поверх этой маленькой трагедии, произнёс:

– Романова, как ты вообще можешь называть себя ведьмой, если пугаешься обычной полевой мыши? Это же базовый тест на профпригодность.

Слёзы унижения и ярости подступили к горлу, горячие и солёные. Рывком стащив спальник с кровати, я вылетела в ледяной коридор и с треском захлопнула дверь. Дрожа от холода и бешенства в полной темноте, ясно услышала голос аспиранта Дениса, доносившийся из-за двери:

– Дивин, если это хоть раз ещё повторится, будешь топить все печи на базе до конца практики. В одиночку. Всё понятно?

Справедливость восторжествовала. Конфликт был официально открыт и перешёл в горячую фазу. А практика – только-только начиналась.

Это мы ещё посмотрим, кто кого. Если, конечно, все не замёрзнем к утру. Что, в общем-то, тоже вполне вариант.

©Нани Кроноцкая специально для ЛитРес, 2025-2026