Читать книгу "Парашюты на деревьях. Советские диверсанты в Пруссии"

«Где же мы находимся, где?» – все настойчивее тревожила нас одна и та же мысль.

– Зварика отстает, – передали по цепи. Крылатых остановился.

– Пойди узнай, в чем дело? – сказал он мне.

Я вернулся назад. Зварика, прихрамывая, догонял группу.

– Что с тобой, Юзик?

– Ногу подвернул, когда приземлялся, – ответил он. – Думал, обойдется, а стал идти – побаливает вся ступня. Да и груз на нас подходящий. – Голубые глаза Зварики с какой-то грустью смотрели на меня.

– Иди вперед, – посоветовал я, – отстанешь – пропадешь!

– Не могу, – воспротивился Зварика. – Я буду идти сзади. Впереди еще труднее. Не беспокойся, не отстану. Пусть только передние идут потише.

Торопясь, Юзик зацепился за что-то, запутался и упал. Автомат сорвался с плеча. Я взял его за руку, выше локтя, и помог встать. Он весь дрожал. Гимнастерка была влажна. Капли пота выступили на порозовевшем лбу. «Не трусит ли?» – промелькнула недобрая догадка. Но я тут же отогнал ее, так как хорошо знал Зварику раньше, по совместной работе. Юзик был смелым, находчивым разведчиком. Правда, тогда действовать приходилось в родных местах, среди своих людей. Может, сознание того, что мы очутились на чужой земле, в окружении врагов, так удручающе подействовало на него. Но Юзик встал, поднял автомат, виновато улыбнулся.

– Ничего, – махнул он рукой, – идите, не отстану.

Возвращаясь к Крылатых, я увидел, как, воспользовавшись заминкой на марше, молча прислонилась к стволу дерева смуглолицая радистка Аня Морозова. Плечи ее равномерно подымались и опускались – она все еще не могла отдышаться после быстрой ходьбы. Она как бы впервые рассматривала свои громоздкие, добротно сделанные, с двойной подошвой, солдатские яловые сапоги. Видимо, она почувствовала их тяжесть уже после первых километров быстрой ходьбы. Заметив мой пристальный взгляд, она ласково улыбнулась, как бы говоря: «Не обращайте внимания, я просто так, на минуточку. От меня вы никогда не услышите ни одной жалобы». У Ани могли быть такие мысли. В разведгруппе она была в какой-то мере новичком. После Сещинского подполья она обучилась радиоделу и была включена в группу «Джек». Все остальные разведчики после небольшого перерыва вновь продолжали свою прежнюю работу в тылу врага, но на этот раз уже на прусской земле.

Рядом с Аней приостановилась круглолицая раскрасневшаяся Зина Бардышева. Рот ее слегка приоткрылся, обнажив щербинку в верхнем ряду зубов. Зина была моложе Ани, но для нее прыжок с группой «Джек» в Восточную Пруссию был уже третьим прыжком в тыл врага. Невысокая, коренастая, чувствовалось, что сил и выносливости ей не занимать.

Долговязый, сухопарый разведчик Иван Овчаров с лицом, обтянутым смуглой лоснящейся кожей, привстал на колено. Вторая изогнутая нога его, на которую он положил автомат, была так тонка, что казалась сухой палкой, покрытой пятнистым материалом. Форсированный марш-бросок к неведомой реке утомил и его, на скулах рдел неестественно красный румянец. Закрыв рот шапкой, он покашливал.

То, что мы благополучно достигли заданного нам района, быстро собрались после приземления, а главное – ушли без погони, было нашим счастьем. Но сборы накануне, бессонная ночь в самолете и утро на марше давали о себе знать. Досаждала экипировка. Слишком тяжелую ношу приходилось тащить на себе. И ничего лишнего. Ведь у нас не было здесь ни базы, ни тайных складов. Все с собой, все на себе.

– Что там? – спросил Крылатых, когда я вновь подошел к нему.

– Зварика жалуется на боль в ноге. Говорит, что оступился. Растянул сухожилие, наверное.

– Совсем идти не может?

– Просит немного убавить шаг.

– Нам надо как можно подальше отойти от оставленных парашютов. Мы пока не знаем точно, где находимся. Ты понимаешь, что это значит? – не стараясь скрыть волнения говорил он мне с упреком, будто я мог что-то изменить. – Как же можно убавлять шаг? Пошли! – И Крылатых вновь повел нас вперед.

С каждым шагом лес становился все гуще и гуще. Попадались настолько плотные участки, что приходилось в буквальном смысле слова продираться меж сплетенных веток, как через живую изгородь. Идти было тяжело. Стоило кому-либо отстать от идущего впереди на два-три шага, как тот терялся из виду. Крылатых понял эту опасность: ведь отставший не мог окликнуть друзей. Остановившись, Павел Андреевич поманил нас поближе к себе и сказал:

– Держитесь, ребята, поближе друг к другу. Лес очень густой. Никогда не мог даже предполагать, что у пруссаков такие могучие леса.

Крылатых тяжело дышал. Ему, идущему первым, было труднее всех. Он больше других напрягал и зрение и слух. Хотя мы и спешили, но продвигались довольно медленно. Останавливаясь, Крылатых то и дело посматривал на компас, ибо приходилось обходить кусты, непролазные заросли, что сбивало с курса. Пересекли две лесные просеки. Они были прямые, уходили вдаль, насколько мог видеть глаз.

Перед нами, за дорогой, стояли головокружительной высоты сосны вперемежку с такими же могучими елями и березами. Виднелись среди них и вековые дубы, грабы и клены. Густые ветви, начинаясь у самой земли, подымались кверху, образуя густую, непроглядную крону. Нижний ярус леса занимали орешник, лоза, рябина и облепиха.

Выйдя к просеке, Крылатых вновь остановился. Я понял минутное его раздумье: ему не хотелось продираться сквозь густые заросли. Велик был соблазн двинуться по пустынной просеке, густо покрытой травой, вновь зазеленевшей после первого укоса. Тем более что просека совпадала с направлением нашего движения.

Но Крылатых не решился вести нас по просеке. Он взмахнул рукой, и мы вслед за ним снова нырнули в чащу. В этом квартале попадались выворотни. Подряд лежало несколько могучих елей. Никто их не убирал, по крайней мере, несколько лет – они изрядно иструхлявели, покрылись зеленовато-бурым мхом. Мы попали в настоящий медвежий угол. Не встретили ни одной вырубки, даже ни одного пня. Мы очень торопились. Нам хотелось отойти как можно дальше от оставленных парашютов. Но с большим трудом, пробираясь сквозь заросли, прошли километров семь.

Стало совсем светло. Где-то за лесом вставало солнце. Первые лучи его упали на верхушки сосен. Впереди все явственнее слышался и нарастал гул машин. Вскоре мы подошли к шоссе. Крылатых сделал знак остановиться и залечь. Он достал карту и подозвал Шпакова. Несколько минут они изучали ее, сверяли визуально с местностью. Однако определить место нахождения группы им не удалось.

– Давайте перемахнем через шоссе. Все-таки будем подальше от места высадки, – инстинктивно предложила Зина, глядя на Шпакова.

– А что, верно говоришь! – поддержал ее Николай.

– Перейдем, – утвердительно ответил Крылатых.

Дорога еще была пустынной, и в маскировочных костюмах, словно полосатые тигры, в один миг мы перескочили через нее. Лес, в который мы вошли, оказался тоже густым, с кустами орешника и ольшаника.

– Здесь обоснуемся на дневку, – сказал Крылатых. – Будем вести круговое наблюдение.

Командир первым сбросил свой ранец, положил его возле дерева. Опустившись на колено, он снял очки и протер их краем маскировочной куртки. Затем вновь надел их и, осмотревшись вокруг, сказал мне:

– Будешь наблюдать с Мельниковым за шоссе.

Продвиньтесь к нему как можно ближе. Хорошо замаскируйтесь.

Мы отползли от группы метров на пятьдесят, забрались в лопушистый куст орешника, примостившись для наблюдения. Дорога просматривалась хорошо. Гул моторов становился все отчетливее.

Прошло около часа. Июльское солнце, поднявшись над лесом, стало пригревать. По дороге с ревом пронеслись крытые грузовые машины. Почти бесшумно прокатили три черных лимузина. Сквозь стекла мы заметили сидящих в них офицеров. Шоссе вновь опустело, но ненадолго. Через несколько минут двинулась целая колонна, которой, казалось, нет конца.

Юркие синички, не обращая на нас внимания, совсем рядом прыгали с ветки на ветку, что-то находили, клевали, оживленно перекликаясь. Мы молчали, каждый думая о своем. Начался наш первый день на чужбине.

Накануне

У памяти действительно неограниченные возможности. Она способна в момент опасности осуществить за минуту то, на что в обычных условиях ей потребовались бы долгие часы. Такие минуты мне и раньше не раз приходилось переживать. С калейдоскопической быстротой проносятся в памяти картины жизни, кажется, все – от первого до последнего дня видишь как на ладони.

Притаившись у дороги, мы лежим с Мельниковым, прижимая автоматы к плечу, проводим мушкой каждую немецкую машину. От дороги нас отделяют всего несколько десятков шагов. Мы не сомневались, что гитлеровцы бросятся искать нас: шесть, а если считать необнаруженный грузовой парашют, то семь огромных пятен осталось на фоне синего леса после нашего приземления. Они видны с самолета за многие километры. И хотя заботой о задании полна голова, как-то думается и о чем-то своем.

У меня перед глазами почему-то всплыл такой же погожий, как и сегодня, день под Смоленском, в деревне Суходол. Нас, разведчиков группы «Чайка», после освобождения Минщины, вызвали сюда до особого распоряжения. Опустевшей, безлюдной выглядела и освобожденная от захватчиков год назад Смоленщина. Возле скамеек, что ютились вдоль заборов деревенской улицы, поросла трава. Давно, видимо, не собирались здесь парни и девушки. Я присел на смолистый хвойный горбыль и подумал, что, наверное, на этом самом месте до войны собирались по вечерам односельчане, чтобы послушать своего местного мудреца, которого обязательно имела каждая деревня. Иначе этот горбыль не был так выскольжен, отполирован. Но какой мудрец мог предсказать, что война докатится до этих мест, даже еще дальше – до Москвы!

Спешить было некуда. Здесь мне была дана передышка. Первая радость от встреч с родной Красной Армией сменялась раздумьем и печалью о тех, кто не дожил до дня освобождения. Больно было смотреть на разграбленную гитлеровцами землю.

Думал я и о матери, и о сестрах, которых видел последний раз незадолго до освобождения Белоруссии. Там две сестры участвовали в борьбе с гитлеровцами: одна – в разведдиверсионной партизанской группе, вторая – вместе со мной в «Чайке». Оставив дом, скрывалась и многострадальная мама. Она жила в лесу в партизанской зоне. Где она теперь? Может, вернулась в родную деревню? Уцелел ли старенький дедовский домик? Не пришлось встретиться с родными. И написать не знаешь куда. Да и что напишешь? Что изо дня в день ждешь нового задания? А кто знает, каким оно будет, это новое задание. Судьба разведчика такова, что смертельная опасность всегда ходит по пятам… Из дома, в котором мы все побывали на беседе у майора Стручкова, вышел Генка Юшкевич. По лицу вижу, что его номер не прошел. Значит – отказали. Тяжелым, не обычным для него шагом подходит ко мне.

– Не берут, – коротко бросает он, присаживаясь рядом, а сам отводит глаза в сторону, чтобы не расплакаться.

Меня и самого резануло соленым по глазам: сдружились мы с ним. Целый год спали в одной землянке.

Впервые познакомились мы в начале осени 1943 года. К вечеру выехал я верхом на своем гнедом, чтобы встретиться в условленном месте со связным. Засветло, пока гитлеровцы еще не устроились на засады, прибыл в деревню Ляховичи, юго-западнее Минска. Нужно было подождать с часок, чтобы ехать дальше, потому что дорога просматривалась из вражеского гарнизона, что располагался в Станькове. Только слез с лошади возле одного из домов, как меня тут же обступили подростки.

– Дяденька, откуда у вас такой новенький автомат? Как он называется?

– А разве вы первый раз такой видите? – отвечаю вопросом на вопрос.

– Похожий на этот, тоже с откидным прикладом, мы видели у немцев, но ваш не совсем такой, – ответил взлохмаченный чернявый мальчуган, почесывая пяткой искусанную мошкарой ногу.

– Это наш, новый. Очевидно, вам его с самолета сбросили, что прилетал недавно ночью, – вмешался в разговор белобрысый.

– Ого, – воскликнул я, – откуда ты такой осведомленный? – и нажал пальцем, как на кнопку, на кончик его острого носа.

– Мы с Толиком оба отсюда, из этой деревни, а вот он, Генка, из Минска. Там его маму немцы повесили, а он удрал. У тетки Аннеты живет. Вон в этом доме.

Генка также с любопытством рассматривал автомат, погладил по шее коня, но ничего не говорил, ни о чем не спрашивал. Едва я вышел за деревню, ведя коня за поводья, Генка догнал меня.

– Возьмите меня в партизаны, – несмело попросился он. – Все буду выполнять, что прикажете. Один я остался. Тетка Аннета мне чужая. Она просто меня пожалела, взяла к себе. У нее и своих двое, тяжело ей. Возьмите, не смотрите, что такой худой, – мне 14 лет. Я теперь ничего не боюсь. За маму мстить буду, – глухо промолвил он последние слова и опустил глаза.

Очень мне стало его жаль. Вернувшись в свою лесную землянку, я несколько раз напоминал про Генку командиру группы Михаилу Ильичу Минакову. Уговаривал взять паренька к себе: на связь можно будет посылать…

Минаков дал согласие на это. Только предварительно проверили, правильно ли о себе говорит Генка. Таким образом фашисты могли подослать и шпиона. Нам было известно, что в городе Борисове немцы открыли специальную диверсионно-разведывательную школу, где наряду со взрослыми готовили и таких вот подростков для засылки в партизанские отряды. Этих лазутчиков уже приходилось вылавливать.

За Генкой Юшкевичем мы приехали в деревню вдвоем с разведчиком Николаем Черновым. Чтобы обрадовать мальца, даже коня под седлом привели для него.

Сначала Генка не поверил, что за ним приехали, но когда сел в седло, глаза так и засияли от восторга.

– Мне нужно туда, за гумно, – показал Генка в сторону кустов за деревню, – Там у меня одна штучка припрятана.

– Поехали, – говорю, – вместе. А то лошадь заведет не туда, куда надо.

– Не заведет, – оправдывался Генка, хотя сидел в седле неуверенно, но виду показать не хотел.

Когда мы подъехали до нужного места, Генка сполз с седла, обхватив обеими руками шею лошади. Потоптался немного на месте, присматриваясь к одному ему известным приметам на земле, а затем уцепился за траву и отвернул длинный прямоугольник дерна. В тайнике оказался карабин, по-хозяйски завернутый в промасленную тряпку.

– Где это ты раздобыл? – спросил Николай.

– Выменял на гармошку, – оживленно рассказывал паренек. – А патронов вон сколько – сто семнадцать штук!..

– Возьми-ка на плечо свою винтовку, посмотрим, как она тебе придется. Э-э, браток, длинновата малость, до пят достает. На вот тебе, товарищ Юшкевич, это оружие. Разведчик должен быть с автоматом. Держи в чистоте, в порядке – никогда не подведет.

Генка бережно взял новенький ППШ, потом поднял на нас удивленный взор и спросил:

– Откуда вы мою фамилию знаете, я же вам, кажется, не говорил?

– Разведка! – Николай Чернов многозначительно поднял вверх указательный палец. – А еще вот что, браток: снимай с себя все цивильное. Вот тебе полная экипировка. Переоденься.

Мы дали Генке комплект обмундирования, сапоги. Подобрали малые размеры, так что парень выглядел исправно, как настоящий боец.

Год пробыл Генка в разведгруппе «Чайка», Смелый, расторопный оказался паренек. Не раз ходил на ответственные задания. Даже в подрыве вражеского эшелона участвовал. Привыкли мы к нему, и он к нам. У меня 6 ним сложились особенные отношения, как у братьев родных. Правда, в присутствии посторонних он обращался ко мне официально, как и надлежало обращаться к начальнику. Когда же оставались вдвоем, говорил мне «ты». Мне это тоже было приятно. В этом слове заключалось что-то близкое, родное…

И вот настало время разлуки. Как Генка ни просился, чтобы его оставили в армии, послали на фронт, майор на это не согласился. Правильно отказал, не детское это дело, война! И все-таки Генка затаил обиду на майора Стручкова.

– Сидит, насупившись, ничем его не доймешь! – говорил со злостью. – Иди, говорит, учиться.

– Да не может он, пойми ты это наконец. У тебя же возраст не призывной, – утешаю его.

– А год назад, по-твоему, я старше был, да? А ты не побоялся, взял. Скажи, я вам мешал, не выполнял заданий?

Я молчал. Пусть, думаю, выскажется, легче станет. Майор правду сказал – пусть идет учиться. Войну и без него закончат.

На улице показалась девочка. Она вела за повод старую облезлую клячу, волочившую за собой окучник. Сзади плелась бабка, держа окучник за ручки, чтобы он не врезался в землю. Они направились через двор в огород, где, выбившись из земли, зазеленели рядки картофеля. Кое-как они прошли один рядок. В конце его лошадь припала возле забора к траве, и девочка никак не могла оттянуть ее, тщетно дергая за повод. Мухи и слепни роились вокруг. Кляча взмахнула резко головой, сильно дернула девочку, и та упала, распластавшись.

Мы молча наблюдали эту картину. Когда же девочка упала, не сговариваясь, встали и пошли на огород, решили помочь. С горем пополам мы окучили весь картофель. Растроганная бабка бросилась целовать руки.

– Что вы, нам это в охотку за плугом походить, – говорю ей.

– А мои же вы сыночки, и угостить вас нечем, – сокрушается она.

Генка молча развязал свой вещевой мешок, достал хлеб, тушонку, намазал ломоть и подал девочке.

– Возьми, подкрепись, небось забыла, как мясо пахнет.

– Забыла, родные, забыла, – тяжело вздохнула старуха.

Второй ломоть Генка подал бабке. Та долго отказывалась. И взяла только тогда, когда мы заверили ее, что у нас есть еще одна нетронутая банка.

К дому, где находился майор Стручков, подкатила грузовая машина.

– Вас вызывает полковник, – сказал мне подошедший майор Стручков.

Мы обнялись с Генкой. Может оттого, что майор был рядом, мы не сказали друг другу никаких слов на прощание. Так и расстались молча.

– Вы, товарищ Юшкевич, – сказал майор, – можете доехать на этой машине до Смоленска. Машина сейчас отправляется.

– Не хочу, сам обойдусь, – явно недружелюбно ответил Генка.

Я вошел в большую крестьянскую избу. Вдоль стен стояли широкие, в две доски, отливающие желтизной скамейки. Голые бревна стен почернели, потрескались, давно потеряли свой смолистый запах. Глиняная замазка местами повыпадала из пазов. Слева на стене висела рамка с пожелтевшими от времени фотографиями, цветными открытками. До войны, конечно, вывешены. Дело девичьих рук. Теперь все это как-то не вяжется с суровой обстановкой.

За длинным деревянным столом сидели четыре военных: полковник, два майора, а с краю – наш капитан Павел Андреевич Крылатых. Перед полковником на столе лежал блокнот и стопка нераскрытых полевых карт.

– Прошу садиться, – предложил мне полковник.

Я сел на табурет, который стоял посреди комнаты, напротив стола.

– Как отдыхаете, товарищ Ридевский?

– Благодарю, товарищ полковник, третий день без дела.

– Была бы охота – дело всегда найдется, – полушутливым тоном нарочито громко ответил он. И все-таки в этих словах чувствовалась загадочность, намек на что-то.

– Ну вот что, – сразу перешел полковник на официальный тон. – Мы вызвали вас на очень важную беседу. Должен предупредить, что о нашем разговоре ни кто не должен знать. Понимаете, никто! Речь пойдет о специальном и очень секретном задании. Прежде чем раскрыть его суть, напомню, что дело это сугубо добровольное. Вы можете согласиться или отказаться. Это дело вашей совести. Решайте сами. Но скажу вам честно: мы заинтересованы, чтобы вы ответили согласием. В комнате стало тихо-тихо. Только назойливо жужжала и билась в окно муха.

– Мы собираемся забросить вас в глубокий тыл врага, – нарушил тишину полковник, – на территорию самой Германии. Вы знаете немецкий язык, а это, как сами понимаете, для разведки необходимо.

– Одного меня? – поинтересовался я.

– Нет, конечно, с группой.

Мне до этого уже довелось поработать в тылу врага более двух лет. Временами было так тяжело, что казалось, не хватит сил. И это на своей родной земле, среди своих людей, которые и помогали и выручали. На сей раз вести разведку нужно будет на вражьей земле, среди чужих, враждебно настроенных людей. Тут есть над чем задуматься. Под силу ли оно мне, такое задание, справлюсь ли? Поэтому я не спешил с ответом.

– Вы можете задавать вопросы, – нарушил молчание полковник.

– Если не секрет, кто будет командиром группы?

– Капитан Крылатых.

– Ну что, попробуем? – вмешался в разговор Пашка. Его серые, узкие под очками глаза смотрели на меня подбадривающе, с надеждой.

– Я согласен.

Заполнив различные анкеты и другие документы, я вышел на улицу. Стоял полдень. Солнце безжалостно жгло через гимнастерку. В голове гудело. Неплохо бы искупнуться. Я свернул к реке, пошел напрямую через рожь по выбитой тропинке. Как только миновал кусты, что закрывали берег, неожиданно натолкнулся на двух девушек. Они сидели на берегу на разостланной плащ-палатке, свесив ноги в воду. Увидев меня, коренастая смуглянка проворно вскочила и набросила плащ-палатку на брезентовые сумки, в которых носят походные радиостанции. Эти сумки и десантные рации «Север» были мне хорошо знакомы. «Значит, радистки. Очевидно, с нами в группе будут», – подумал я.

– Поздно спохватились, – говорю им.

– Поздно, поздно, – немного растерявшись, передразнила меня девушка. Встала и ее подруга, круглолицая, светловолосая, со щербинкой в верхнем ряду зубов. Она взяла полотенце и стала вытирать ноги.

– Обувайся, пойдем, – сказала смуглянке. – Что же тут такого, что он видел наши сумки. А ты кто такой, наш? – обратилась она внезапно ко мне.

– Наверное: или я ваш, или вы наши, – отвечаю.

– На беседе был? Кого из группы уже знаешь? – живо поинтересовалась блондинка, подойдя поближе.

– Капитана Крылатых. Мы с ним давно знакомы.

– Значит – наш. Давай знакомиться. Меня зовут Зина…

– Как ты можешь! – напустилась на Зину смуглянка.

– Да хватит тебе, Анька, с этой конспирацией. Видно же, что свой парень, чего тут таиться, – спокойно сказала Зина.

Так я познакомился в смоленской деревне Суходол с радистками группы «Джек» Зиной Бардышевой и Аней Морозовой. Дня через два стал известен весь состав группы. Заместителем командира был назначен лейтенант Николай Шпаков, бывший студент Московского авиатехнического института. Родился он и вырос на Витебщине, в семье учителя. Круглолицый крепыш с рыжеватой щетиной на подбородке и на верхней губе.

Вошли в «Джек» и три Ивана – Мельников, Овчаров, Целиков. Одинаковые имена создали известное неудобство при обращении. Но вскоре все само по себе наладилось. Как-то незаметно мы начали называть Мельникова по имени и отчеству – Иваном Ивановичем. Ивана Семеновича Овчарова за смуглость его лица и черные волосы – Иван Черный, а белобрысого Ивана Андреевича Целикова – Иван Белый.

В деревне Суходол спецгруппа «Джек» провела всего несколько дней. Радистки оттачивали связь, а мы больше всего налегали на топографию, изучали по карте будущий район действий, повторяли немецкую лексику. Больше всего забавляла нас сигнализация, хотя дело это очень тонкое и серьезное. Нам нужно было научиться подражать лесным обитателям, птицам. Преимущественно ночным. Вот и пробовали мы имитировать свисты да стрекотания.

Когда пришел приказ выехать на полевой аэродром в прифронтовой полосе, никто не удивился такой поспешности. Из проведенных бесед и занятий нам стало ясно, что командование имело недостаточное представление о тыле противника в Восточной Пруссии. Нашей группе не было дано ни одной агентурной точки. Между тем советские войска приближались к Вильнюсу, не за горами была и Восточная Пруссия. В таких условиях для получения необходимых разведданных нужно было действовать быстро, решительно. Времени для раздумий не оставалось.

…Бывалый, исколесивший немало фронтовых дорог, обшарпанный грузовичок упрямо карабкался на гору одной из улиц лежавшего в руинах Смоленска. В кабине, рядом с шофером, сидел капитан Крылатых. В кузове, опершись на кабину, сидели Аня и Зина. Остальные держались друг за друга, ехали стоя. Мотор ревел натужно, изо всех сил. Внезапно он зачихал и смолк.

– Эй, солдатик, подтолкни, – съязвила Аня, обращаясь к солдату, что шел по обочине дороги с шинелью через руку. Машина в тот же миг взревела, затряслась, задребезжала всем дряхлым телом, вновь дернулась вперед.

– Эй, солдатик, садись, подвезем, – не унималась Аня, внезапно охваченная порывом озорства.

– Смотри, это наш Генка! – Дернул меня за рукавЗварика.

Узнал нас и Генка. Не раздумывая, он забросил с ходу в кузов шинель, уцепился сзади за борт машины. Мы помогли забраться ему в кузов. Слезы навертывались у него на глаза.

– Мальчик, не плачь, а то высадим, – строго предупредила его Аня.

– Да хватит тебе. Это наш разведчик из «Чайки», – объяснил Зварика. Его зовут Геннадий, Генка Юшкевич.

– Ну рассказывай, где был в эти дни? – спросил я.

– В Смоленске, в горкоме комсомола. Приняли меня там хорошо. Дали направление на учебу – на киномеханика. Вот здорово! Согласился сначала, но потом сбежал. Хочу попасть на фронт! Неужели никто не возьмет?

Всем нам стало его жалко. Я не придумал ничего лучшего, как спросить:

– Есть хочешь? Где твой вещевой мешок?

– Оставил его со всеми потрохами девочке с бабкой. Помнишь, там, где картофель с тобой окучивали.

Так и доехал Юшкевич с нами до станции Залесье, что возле Сморгони. Когда машина остановилась и, выйдя из кабины, Крылатых увидел среди нас Генку, то не на шутку рассердился. Пригрозил, что мне не поздоровится от командования за такие штучки. Отозвав в сторону, он сказал:

– Пока еще из начальства никто не видел, что привезли постороннего, давай скорее отправим его незаметно.

– Не пори горячку, Павел, ты же сам его знаешь. Поговори, чтобы его включили в группу. Паренек он надежный. Мы не знаем, что нас ждет в Германии. На него там меньше могут обратить внимания. Может случиться так, что он там очень пригодится для дела.

– Жалко, не к теще на блины едем.

– Все равно его не удержишь, сбежит на фронт. Так уж пусть лучше с нами.

Крылатых задумался.

– Оно, конечно, не лучше с нами, ну, да ладно, попробую. А пока пусть никуда не высовывается.

Готовясь к отлету, мы провели в Залесье несколько дней. Получили экипировку. На гражданские костюмы надели маскировочные пятнистые брюки и куртки. Всем выдали новые автоматы, пистолеты, компасы, несколько комплектов карт местности, карманные фонарики – все, что необходимо разведчику.

Сразу начали тренироваться в бросках кинжалов. Больше всех усердствовал Генка, потому что довольно часто его кинжал не вонзался острием в дерево, а ударялся то плашмя, то ручкой. Разведчики боролись, демонстрировали приемы. Зина и Аня увлеклись стрельбой из пистолетов по яблокам на дичке.

Почистив пистолет, я вышел на закате солнца из дома, в котором жил, и присел на скамейку. Надо мной, вся в цвету, дышала медовым ароматом старая липа. Неподвижные вершины кленов, стоявших по другую сторону улицы, отсвечивали багрянцем. За огородами виднелись поля, вдали синела зубчатая кромка леса. Был один из удивительных тихих, ласковых июльских вечеров. После удушливого дневного зноя дышалось особенно легко, свободно. Но минорные нотки вползали в душу. Не хотелось верить, что где-то озверело ревут пушки, грохочут танки, льется кровь, гибнут люди. А ведь фронт был еще совсем близко. До нас доносились его раскаты.

Хозяйка дома, у которой я прожил несколько дней, пожилая женщина, в белом вязаном платке, такой же кофте и черной юбке, босиком вышла на улицу и остановилась у калитки. Заметив мое раздумье, повела рукой вокруг и произнесла:

– Красиво тут у нас. Кажется, лучшего на целом свете ничего нет.

– Верно, – согласился я, – чудные места.

Из раскрытых окон соседнего дома донеслись знакомые с детства звуки цимбал, несколько аккордов взяла певучая скрипка. Затем все смолкло.

– Ого, у вас и музыканты есть! – воскликнул я. – Кто это?

– Мой Сашка с дедом, – ответила женщина. – Сашка малолетка еще, да вот пристрастился к цимбалам. Ну, а дед – это музыкант на всю околицу. Еще пан наш за польским часом звал его играть у себя в имении.

В этот момент чарующие звуки ля-минорного полонеза Огинского «Прощание с Родиной» вырвались из дома и поплыли над садом, за ручей, вышли на широкий простор полей и лугов. Сердцу стало тесно. Хотелось, чтобы не было конца этому грустному напеву, хотя он не ласкал, не гладил душу, а рвал ее на части.

Подошли Шпаков, Аня с Зиной. Как зачарованные, мы молча стояли и слушали. Но вот все смолкло.

– Идемте, попросим еще сыграть, – предложила Зина.

– Не ходите, не просите, – остановила нас женщина, поправляя свой белый платок, – не сыграют они дважды.

– Почему?

– Слишком печальная эта музыка, – ответила крестьянка, скрестив на груди натруженные, бронзовые от загара руки. – А знаете ли вы, что написал эту музыку наш земляк, Михайло Огинский. Он же отсюда, из нашего Залесья был, – не без гордости сказала она.

– Это очень интересно, – заметил Шпаков. – Расскажите, что вы знаете о нем.

– Забавный был пан, – простых людей уважал, музыку любил.

– А где же он сейчас? – поинтересовалась Аня.

– О милая моя, когда это было! Может лет сто тому назад жил он здесь, а может и больше.

– Извините, не знала, – виновато произнесла Аня.

– А думаешь, я знаю, – не шелохнувшись, ответила ей наша рассказчица. Многое говорят у нас люди об Огинском. Вот и я слышала…

– Что? – спросил Шпаков, видя, что женщина вроде бы заколебалась и не знает – то ли рассказывать, то ли не стоит делать этого. Он первый почувствовал, что мы, возможно, стоим на пороге одной из легенд об этом удивительном чародее звуков, о человеке, сочувствовавшем простому люду, понимавшем всю скорбь его необъятной души.

Поразительно было и то, что о композиторе Михаиле Клеофасе Огинском говорила простая, скорее всего малограмотная, а может, и совсем неграмотная крестьянка. Народ платил своему земляку любовью за любовь, как и Пушкину за «чувства добрые».

– Старые люди рассказывают, что Огинский каждую осень выходил за околицу провожать журавлей, когда они улетали в вырай. Человек он душевный очень был, грустил, тоску нагонял на него журавлиный крик, – мечтательно говорила женщина. – Вот и музыка у него получилась такая задушевная. Слушаешь ее, и сердце на части разрывается. Будто навсегда с гнездом своим расстаешься.

Женщина глубоко вздохнула, задумалась о чем-то своем и снова заговорила:

– Уехал наш Огинский из своего Залесья, – в голосе ее было такое искреннее сожаление, будто это случилось только вчера. – Чувствовало его сердце, что попрощался с родными местами навсегда. Вот и оставил такую музыку в память о себе. Говорят, с простым народом участвовал в восстании. За это в тюрьму его посадили… Ну, мне пора, прощайте, мои голубочки. Случится после войны бывать в наших краях – не забывайте, заходите.