Текст книги "Chanel No.5. История создателя легенды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chanel-no5-istoriya-sozdatelya-legendy-285032.jpg)
Автор книги: Натали Бо
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Последний, рано взявшись за семейные дела, женился в двадцать пять лет. Вскоре от этого союза родились Эдуард, а затем Жанна. В начале 1860-х годов отмена крепостного права, строительство железных дорог, приток иностранного капитала и увеличение частных капиталовложений, казалось, предвещали захватывающую эпоху.
Эрнест видит красивое, несколько скрытное лицо отца и острый, почти жесткий взгляд, смягченный лукавым выражением, как будто он всегда был готов легко улыбнуться, одними уголками рта. Эдуард-Ипполит много работал, и дети последовали его примеру. Сперва он работал с грузами на таможне, а в 1867 году начал свою коммерческую деятельность в центре Москвы. Он был тогда приказчиком в универмаге «Мюр и Мерилиз» на Софийской улице и привозил туда товары из-за границы. В то время, задолго до рождения Эрнеста, семья жила в стесненных условиях. Когда они переехали в 1874 году в дом Л. Шабикина, Эдуард-Ипполит приобрел меблированные комнаты с общей кухней, что, как позже говорили Жанна и Эдуард, представляло собой заметное улучшение. А 1877 году Эдуард-Ипполит, продолжая работать приказчиком, наконец открыл на Тверской улице собственное заведение – небольшой бутик по продаже предметов роскоши. Он также подал два патента, один – на метод очистки кукурузных зерен, другой – на способ консервирования мяса. Обладая смелостью и прозорливостью, Эдуард-Ипполит двигался вперед и строил будущее. Когда родился Эрнест, в семье уже был существенный достаток.
Эрнест думает о сдержанном постоянстве своего отца, человека, который мало говорил и казался ему таким серьезным.
Позже Жюль Марикс доверил Эдуарду-Ипполиту управление компанией «Маргарин», состоявшей из сорока рабочих. Он переехал со своей семьей в дом, зарезервированный для руководства, и стал много путешествовать по работе. Его первая жена, мать Жанны и Эдуарда, умерла в возрасте тридцати семи лет, родив восьмерых детей, трое из которых умерли еще в младенчестве. После того, как он повторно женился в 1879 году на матери Эрнеста, у него появилось еще четверо отпрысков, один из которых умер вскоре после рождения. Мягкости Аделаиды, хорошенькой еврейки с хрупким здоровьем, противостояли энергичность и властность Мари, солидной и бескомпромиссной женщины.
Эрнест улыбается, вспоминая о матери. Какой нрав! Он помнит тот день, когда он и его брат Эмиль, тогда еще совсем маленькие, схватили корзину с яйцами, которые только что купила их мать. Яиц было не просто дюжина, а гросс – двенадцать дюжин. Трудно сказать, кому из них пришла в голову гениальная идея использовать яйца для полировки скамейки во дворе. Но братья покорно принялись за работу, методично разбивали каждое яйцо, затем протирали дерево толстой тканью, которая быстро превращалась в липкую подушечку, пропитанную смесью белков и желт-ков. Дети не слышали, как подошла их мать, потому что были слишком поглощены своей работой. Она схватила их, каждого одной рукой, и наставила на путь истинный, ударив головами друг о друга. Они жарко спорили, протестуя против такой несправедливой оценки этого превосходного проекта, вклада в облагораживание дома. Очевидно, их разъяренная мать придерживалась другого мнения, у нее и так было немало проблем с детьми от первого брака, а тут еще двое своих, итого восемь!
Эрнест машинально проводит рукой по голове. Как им тогда было больно! Но сегодня, в поезде, который везет его на войну, он смеется, вспоминая об этом. Телесное наказание было, пожалуй, все-таки заслужено. Несомненно, в результате этого они стали сильнее и мудрее. В тот день брат Эдуард не смог его защитить. Тогда он уже начал работать и ушел из дома после того, как открыл собственное дело. Трудолюбие и деловая интуиция отца еще больше проявились в характере брата. Он был самым старшим и рано понял важность усилий и значение смелости. Благодаря своим способностям и уму, а также связям, установленным Эдуардом-Ипполитом, Эдуард нашел партнеров и поддержку, необходимые для успеха его начинаний. Он быстро добился огромного успеха как в Москве, так и во Франции, в Грассе, а в 1891 году принял участие во французской выставке в Москве и организовал визит президента Сади Карно.
Когда французский парфюмер Кирис решил реорганизовать «Ралле» в России, тогда известную, но плохо управляемую парфюмерную компанию, ему пришла в голову идея взять Эдуарда Бо в качестве генерального директора. С ним и Лемерсье в качестве технического директора успех был обеспечен. Эдуард бросил свой собственный бизнес, чтобы посвятить себя «Ралле», где он работал до самой смерти. Он был человеком с золотыми пальцами. Все, к чему он прикасался, расцветало. С момента назначения Эдуарда Бо «Ралле» была обречена на огромный коммерческий успех.
Подумав, Эдуард просто решил собрать в одном пространстве все, что было нужно для работы компании, и расположил фабрику на Бутырке, недалеко от железнодорожной линии и рядом со стекольно-хрустальным заводом Дютфуа и типографией Патриарки – тот приходился ему свояком и печатал этикетки и плакаты для компании. С Эдуардом в качестве директора судьба рабочих «Ралле», которых становилось все больше и больше, стала предметом зависти. Доступное жилье, просторные общежития, более высокая заработная плата, система социальных гарантий, сберегательные и благотворительные кассы, система больничных, ясли для детей. В революционной атмосфере 1905 года Эдуард также сыграл важную роль в нормализации социальной обстановки в этом районе Москвы. Вместе с братьями и сестрами Эдуард стремился внести свой вклад в улучшение жизни общества, активно помогая Французской благотворительной ассоциации: при поддержке жены, Лидии Патриарки, он стал ее попечителем.
А как Эрнест любил свою невестку! Ему казалось, что эта женщина таит в себе все таланты, какие только можно вообразить, и обладает лучезарной женственностью. Это была очень красивая женщина с высокими скулами и соблазнительным ртом. Выдающаяся танцовщица итальянского происхождения, она уже была замужем, когда познакомилась с Эдуардом. Но Эдуард влюбился в Лидию, а Лидия – в Эдуарда. Он женился на ней в 1900 году. Эрнест – на свадьбе был свидетелем – помнит свои эмоции, когда Эдуард и Лидия вошли в церковь Казанской Божией Матери в Сущеве. Эрнесту тогда было девятнадцать, а Эдуарду уже почти сорок. Семья была счастлива видеть, что он наконец остепенился.
Эдуард принимал на себя все больше задач и ответственности. В 1901 году он был назначен советником по внешней торговле во Франции; в 1906 году по императорскому указу он стал «торговым советником». Он также был членом комиссии по управлению собственностью французского правительства в Москве. Работая над развитием отношений с Европой, в частности с Балканами, а также с Азией, Эдуард был избран почетным консулом Румынии, где добился особых успехов. Будучи членом совета директоров компании «Келлер», он значительно увеличил ее оборот. Именно у Келлера он познакомился с той, которая впоследствии стала его второй женой, Юлией Шмелькиной, тогда женой режиссера. Эдуард добился ее, и из-за брака с ней покинул «Келлер» в 1906 году, чтобы в качестве директора и члена совета директоров заниматься производством лекарств и аптечным бизнесом в Москве в «Эрманс и K°».
Все это время Эдуард оставался генеральным директором «Ралле», своей жемчужины. Когда в 1909 году фабрику уничтожил пожар, он не только не впал в уныние, но и воспользовался возможностью, чтобы модернизировать оборудование и внедрить инновации в производство глицерина. В новых зданиях использовались новейшие технологии и современные коммерческие услуги. Бутырка, когда-то просто болото, под его руководством превратилась в настоящую промзону, вошедшую в состав Москвы в 1910 году.
Несмотря на активную занятность, Эдуард присматривал за Эрнестом и возлагал на него обязанно-сти, соизмеримые с талантом парфюмера, который он видел в брате. В 1906 году он основал компанию московских производителей парфюмерии и высоко оценил то, как Лемерсье обучал Эрнеста, подготавливая последнего к должности технического директора в «Ралле». Но если Эдуард был настоящим дипломатом со склонностью к диалогу и переговорам, то Эрнест, напротив, проявлял авторитарный, даже непримиримый характер. Он был перфекционистом и не терпел неточностей. Эдуард однажды спас его в тот день, когда разъяренные фабричные рабочие уже собирались бросить брата в котел с кипящим мылом. Эдуард знал о повышенной чувствительности и безоговорочной требовательности брата, но воспитать в нем дух терпимости ему так и не удалось. Эрнест требовал совершенства как от себя, так и от других, и иногда это вынуждало его вести себя достаточно резко. В 1913 году Эдуарда больше не было рядом, чтобы вести переговоры, и во время второй заводской забастовки рабочие настаивали, чтобы Эрнест обращался с ними вежливо.
Эдуарда не стало в канун Рождества 1910 года. Эрнесту не было еще и тридцати лет. Он был безутешен. Эдуард, открывший ему глаза на мир, на искусство, Эдуард, чьим общественным успехом и коммерческим чутьем он так восхищался, Эдуард, такой умный и предприимчивый и при этом такой человечный, Эдуард, который безо всякого осуждения понимал своего брата и помогал ему, ободрял его, тронутый его талантом и так переживавший по поводу отсутствия у него чувства меры. Эдуарда больше не было.
Вспоминая старшего брата, Эрнест вздыхает и думает о том сильном и глубоком волнении, которое охватило его, когда, возложив руку на сына, он дал ему имя брата. Как будто таким образом он передал ребенку то, что сам с благодарностью получил от брата. Разделив с ним имя, сын получал его защиту и благословение Эдуарда.
Теперь лицо сына стоит у него перед глазами, умеряя пыл его стремления в бой. Мальчик будет расти, а Эрнеста не будет рядом, чтобы наблюдать за этим, чтобы наставлять его. Каким мужчиной он станет? Эдуард остается с Идой и бабушкой, без отца и старшего брата… Эрнесту так хочется еще раз обнять сына, вдохнуть запах его кожи и сжать его детскую ручку в своей ладони. Поезд идет, в вагоне темно, и никто не видит страдальческого лица человека, его нахмуренных бровей, закрытых глаз, горько опущенных уголков рта…
Глава 4
Траншеи и газ
Нестя
Август 1914
В Одессе я сажусь на «Мосул», корабль компании «Мессажери Маритим». Нас, французов, живущих в России, на этом судне, реквизированном правительством, чтобы позволить резервистам присоединиться к их полкам во Франции, будет множество. 24 августа 1914 года я спущусь на берег в Марселе. Всего двадцать шесть дней пути, чтобы поступить на службу в 1-й тяжелый артиллерийский полк.
Страна в смятении, новости о наступлении немцев в августе в Бельгии и Франции не сулят ничего хорошего. Но наша решимость и наше желание поскорее попасть на свои позиции только удесятеряются. Я не видел того неистового приема, который был оказан населением военным: цветы, бочки с вином, набережные, битком забитые женщинами, девушками, детьми, пришедшими приветствовать «защитников Закона и Справедливости», пожать им руки, поцеловать их, обнять их, подарить им букет… Нет, всего того, о чем товарищи с умилением рассказывали мне, когда уезжали 7 и 8 августа в Шарм, я не увидел. К моменту моего прибытия в Ла Фер ситуация сложилась более чем напряженная. Сегодня 31 августа. На следующий день противник берет город. Достаточно сказать, что нашу уязвимость я почувствовал очень быстро. Ла Фер будет оставаться в руках немцев на протяжении всей войны.
Итак, я присоединяюсь к своему полку в Ла-Рош-сюр-Йон, куда он перебазировался, здесь я буду служить вторым артиллеристом. Однако полк находится в стадии (ре)формирования и не имеет ни снаряжения, ни какого-либо обмундирования. Я проделал весь путь из России не для того, чтобы оказаться за линией фронта. Я узнаю, что формируется батарея добровольцев, и спешу к ней присоединиться; вместе с ней меня переводят в 29-й полк полевой артиллерии в Лорьяне, чтобы как можно скорее отправить нас на фронт. Я назначен бригадиром, и мы держим путь в Эльзас. Оказавшись там, мы вступаем в бой сначала в районе коммуны Фризен, затем в Штруте, Баллерсдорфе, Сен-Леже, Сеппуа-ле-О и Ле-Ба, где в октябре 1915 года я получил звание сержанта.
Когда я присоединяюсь к своим товарищам, уже вовсю ведется осадная война, с чередой бесконечных однообразных дней и необходимостью закапываться и сидеть в окопах. Мне рассказывают, как полк пережил начало войны, первые дни боев под немецким артиллерийским огнем, осыпавшим солдат и оглушавшим их своим устрашающим шумом, долгие ночные переходы по дорогам, забитым обозами, изнуряющие бессонные ночи, когда приходилось дремать на ходу или верхом на лошади. Когда войска располагались на отдых, спали под повозками, лошадей при этом не распрягали, держа постоянно наготове. И вот вечером 26 августа раздалось множество взрывов в непосредственной близости от нас. На следующий день мы узнали, что удары пришлись по мостам через Мез, и все они были разрушены. Первые две группы по ошибке оказались на эвакуированном за ночь правом берегу! У них не было другого выбора, кроме как быстро отойти к коммуне Стене, чтобы пересечь последний оставшийся мост до тех пор, пока не будет взорван и он. Отдали приказ о старте, отправленных на водопой лошадей пришлось возвращать, отряд в полном составе сорвался с места под охраной стрелков и кавалеристов. Враг проявился и попытался устроить перестрелку, но, к счастью, был достаточно далеко.
29-му полку отступать практически не приходилось. Солдаты знали, что враг продвигается вперед. Больно было смотреть на бесконечные колонны беженцев, проходивших по дорогам, но наши никогда не испытывали ощущения собственного поражения.
Вечером 27 августа немцы были отброшены к Мезу. Наши меткие выстрелы вызвали большой переполох. Враг поспешно отступил на север. Но последовавшее за этим сражение на Марне принесло 29-му полку много потерь. Мы стреляли с расстояния 1500 метров, а то и меньше, и не раз наши расчеты видели, как пехотицы отступают за линию своей артиллерии. В ночь с 10 на 11 сентября непрерывное движение машин вызвало удивление и беспокойство в рядах офицеров. Что, если это подкрепление, прибывающее к неприятелю? Нашла бы тогда наша уставшая пехота в себе силы сопротивляться? Вместо привычной канонады над полем боя воцарилась устрашающая тишина. Утром 11 сентября артиллеристы с удивлением увидели конных егерей, пересекавших район боевых действий. Следом мы услышали прекрасную новость: враг отступает по всей линии! Какая неописуемая радость! Мы все пустились в погоню и обнаружили, что на дорогах было брошено все: лошади, машины, повозки, брезент для палаток, телефонный кабель, даже провизия, особенно мне врезался в память пятидесятикилограммовый мешок с сахаром, оставленный прямо на обочине! 29-й полк тогда проделал путь приблизительно последних двух дней своего отступления, только в обратном направлении.
15 сентября противник остановил бегство и перешел в контрнаступление. Это был тяжелый день, нам пришлось оставить в Сервоне три орудия, но удалось закрепиться в аргоннском лесу…
Итак, Аргонн. Именно там я встречаю своих товарищей. С того момента мы проведем вместе год. Авиация противника действует очень активно. Яростно бомбят наши батареи, людей косят. Другие поднимаются и заменяют их. Некоторым удается спасти раненых из огня. Под обстрелом всех калибров батареи проявляют необыкновенную энергию и стойкость.
Дальше дни следуют один за другим, все одинаковые, со своими выстрелами, своими штурмами, своими потерями. Позиционная война, непрекращающиеся бои, яростные атаки противника, поддерживаемые мощной тяжелой артиллерией и грозной траншейной артиллерией минометами, которым мы можем противопоставить только наши скромные полевые пушки 75-го калибра и груди наших пехотинцев. Наше боевое товарищество делается все более тесным, потому что оно становится абсолютно необходимым с каждым днем, объединяет пехоту и артиллеристов. Артиллеристы живут в окопах, организуют наблюдательные посты на первых линиях оборонительных укреплений, устанавливают траншейные огневые средства (минометы 150-мм, орудия 37-го калибра), расставляют орудия на отдельных участках, с которых огонь ведется прямой наводкой, прикапывают свои батареи, связываются по телефону с пехотными частями на передовой. Многие убиты или ранены. Немало героев, которые расчищают наши окопы, проводят разведку до вражеских, без колебаний, рискуя жизнью, возвращают тела товарищей, павших рядом с ними.
Уже с января 1915 года немцы стали предпринимать широкомасштабные химические атаки с применением газообразного хлора, которые безжалостно убивали и ранили людей. В последующие месяцы мы увидим эскалацию разработки токсичных газов и их использования. Каждая страна будет стремиться изобрести новую разновидность химического оружия, которое окажется еще более разрушительным и неудержимым.
Компания «Ралле» в Москве берется за разработку и изготовление удушливых газов для русской армии, и меня просят возобновить мою работу там. Несомненно, я обязан возвращением в Россию моему другу Полю Плено. Плено прибыл из Франции в сентябре 1915 года по просьбе самого царя, чтобы переоборудовать завод и ускорить производство газа и взрывчатых веществ. Я был отчислен с воинской службы 1 декабря 1915 года и отправлен в Москву для того, чтобы управлять производством по приказу полковника Таффанеля и непосредственно капитана Фроссара, состоявших во французской военной миссии.
Эти месяцы, проведенные в Москве, были особенно тяжелы. Конечно, я счастлив служить как химик своей Родине и России. Я не сомневаюсь в настоятельной необходимости разрабатывать и производить эти газы в промышленных масштабах, так как надлеит убить или нейтрализовать максимальное количество вражеских солдат, чтобы выиграть войну. Но факт остается фактом: время создания духов и мыла с тонким ароматом осталось далеко позади… Речи о любви, женственности и соблазнении сегодня больше нет, она идет лишь о делах человеческих во всей их дикой, невообразимой жестокости: о том, как выпустить на поле боя саму смерть.
В этот ужасный период у меня одна отрада – видеть Иду и Вову, а также мою сестру Жанну. Меня не было дома больше года (точнее, семнадцать месяцев), и неописуемая радость переполняет нас с Идой, когда мы встречаемся вновь. Я обнимаю ее так сильно и так долго, что она позже признается мне, что чуть не задохнулась. Я целую сына и разглядываю его, просто не могу оторвать глаз. Прошло семнадцать месяцев, а это маленькое существо почти трех лет, которое уже повсюду семенит маленькими шажочками и говорит, хоть мало, но хорошо, и конечно, по-русски. Я решаю говорить с Вовой только по-французски, чтобы он стал учить язык своей родины. Мальчик быстро начинает меня понимать, когда он произносит несколько слов сам, меня переполняет гордость! Так как я несколько резок в общении с сыном, то он иногда показывает себя смущенным, потому что, конечно, мой стиль контрастирует с чрезвычайной мягкостью Иды по отношению к нему. Тем не менее в большинстве случаев мне достаточно лишь улыбнуться, чтобы прогнать прочь все его тревоги, а затем я беру сына на руки и подбрасываю в воздух, а он визжит от восторга и смеется. Как мне нравится, как он обнимает меня своими ручонками! Ах, какая же радость чувствовать его голову сына у себя на плече и зарываться носом в его белокурые кудри!
27 декабря 1915 года мы устраиваем крещение Эдуарда. День, когда все мои родственники наконец-то воссоединяются! Крестной матерью, разумеется, является моя сестра Жанна, а крестным отцом в отсутствие Ксавьера Дарда, моего большого друга, оставшегося на фронте, мы попросили быть Поля Плено. Я глубоко счастлив, когда вижу, как он держит моего сына у купели. Поль – человек необычайный! Красавец-мужчина, веселый, солидный, доброжелательный. Настоящий интеллектуал, остроумный, энергичный и смелый. Инженер, выпускник Высшей школы искусств и ремесел, в 1913 году стал директором фабрики «Ралле», где его высоко ценили. Плено – страстный путешественник, был в Сибири, Китайской Монголии, Индии и даже на Южном полюсе, куда он сопровождал командора Шарко в качестве фотографа в 1903 году. Из этой экспедиции он привез сто пятьдесят фотографических пластин и столько же смачных анекдотов. Вове на крещение он подарил фотографию пингвина, которую я в тот же вечер повесил над кроватью мальчика.
Вместе с командующим Де Роузом Поль только что закончил разрабатывать проект организации аэро-фотосъемки для французской армии. Ни больше ни меньше! В качестве заведующего подразделением аэрофотосъемки 5-й армии он был включен в состав 12-й эскадрильи. Он летал на двухместных самолетах с круговым обзором и не боялся ни летать, ни сталкиваться в полете с теми фигурами высшего пилотажа, которые навязывали ему вначале товарищи-авиаторы, чтобы его испытать. Один раз в крыло самолета, в котором он летел, даже попали осколки снаряда, выпущенного немецкой зенитной артиллерией. За десять месяцев службы Поля в армии появилась аэрофотосъемка, это был результат его работы. Он разработал специальные камеры, предназначенные для съемки на большой высоте, но требующие подвески, которую всегда трудно установить на борту самолета из-за вибрации двигателей. И Полю, гениальному инженеру, удалось устранить эти недостатки с помощью карданной подвески и грамотного размещения теннисных мячей (надо было до такого додуматься).
Поль рассказывает нам, как в усадьбе в Розне в большой гостиной висели трофеи, свидетельствующие о победах над вражескими самолетами во время боев в небе, на короткой дистанции, по окончании которых летчики 12-й эскадрильи отдавали дань уважения своим противникам либо воинскими почестями на их могилах, либо рукопожатием, если те оставались живы! Веселье, молодость, дерзость – вот что он испытал за восемнадцать месяцев, проведенных бок о бок с бойцами эскадрильи.
Через несколько дней после крещения Поль приглашает меня на встречу с одним из своих товарищей-летчиков – его отправляют в Румынию, и в Москве он проездом. Мы садимся в его «Гочкисс» и едем в ресторан «Летучая мышь», он открыт всю ночь. Здесь есть сад с акациями, фонтан, пруд, в котором плавают осетры. Бутылки шампанского. Цыганский оркестр. «Фальшивая веселость…» – как говорит Поль. «Россия устала от войны». А снаружи толпы раненых солдат в сопровождении медсестер идут в церковь, чтобы помолиться, а другие идут колоннами, окруженные своими офицерами, и раболепствуют перед командованием. Во флигеле завода «Ралле» на восемь дней разместили батальон русской пехоты. Вечером, за трапезой, по обычаю всей русской армии и в мирное, и в военное время поется вечерняя молитва за Царя и Отечество, все поют в один голос, солдаты и офицеры: «Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое, победы благоверному Императору нашему Николаю Александровичу на сопротивныя даруя…». И когда я слышу голоса, поднимающиеся в темной ночи этой войны, которая с каждым днем поглощает все больше людей, я, конечно поражаюсь не только могущественной вере, но также и долготерпению этого измученного народа.
Теперь мое желание выходить, как раньше, в свет все больше уступает желанию возвращаться по вечерам домой, чтобы увидеться с Эдуардом, хотя бы ненадолго, перед сном. Надо сказать, что и город изменился: атмосфера тяжелая, вести с фронта тревожные. Плохо работает снабжение оружием и продовольствием, человеческие потери становятся все значительнее, часть населения бежит, вытесняемая отступлением русской армии в Курляндии, Литве, Польше… Все эти беженцы рассеиваются по территории России. Раненых так много, что больницы переполнены, а многие здания превращены в госпитали. Женщины из буржуазии и аристократии, которые раньше не работали, стихийно предлагают свои услуги врачам и среднему медицинскому персоналу, чтобы помогать им как-то справляться с этим непрерывным потоком. В таких условиях вечера, на которых теперь обсуждают политику и свободу, меня мало привлекают, настолько мне кажется вопиющим несоответствие между реальным положением дел и представлением о нем большинства людей. Одно можно сказать наверняка: в то время как государство перегружено, общество, к счастью, самоорганизуется в многочисленные комитеты, чтобы попытаться компенсировать недостатки его работы, они помогают снабжением, уходом за ранеными, оказывают информационную поддержку. Это здоровая реакция, но семена таких агрегатов власти могут впоследствии оказаться опасными для государства во время социальных волнений или даже революции.
В конце концов я вынужден признать, что долгие дни в лаборатории с опасными веществами чрезвычайно утомляют меня. Месяцы, проведенные в окопах, вызывают во мне горечь, ожесточение, которые только усиливаются из-за моей ежедневной смертоносной работы.
«А мое вдохновение – это ты, моя снежная королева, именно твою душу я узрел в тех краях за полярных кругом»
Иде кажется, что я изменился. Она не говорит мне об этом, но я это чувствую в нерешительных движениях ее рук, как будто она пытается найти подходящей жест или слово. Меня это иногда раздражает. Я люблю ее. Но я закрыт, сосредоточен на самом себе. Как и все мои товарищи, я построил себе оболочку, которая позволяла мне жить в волнении, вернее опьянении, которое находило на нас во время сражений, или в их нескончаемом ожидании, когда непрестанно приходилось быть начеку, прислушиваясь к непрерывным обстрелам.
В грязи пустота оглушительного дня обволакивает солдата, засасывает его, доводит до оцепенения. Да, хуже всего для солдата не воевать, а страдать от своего бедственного положения. Когда я закрываю глаза, я вновь вижу перед собой эту свинцовую серость ожидания, холод, единственный источник света – косые взоры товарища, крысы, бегающие под ногами, тщетные попытки найти чуть менее неудобное положение для сна, чтобы заснуть хоть на мгновение… А когда я просыпаюсь, дневной свет, проходящий между занавесками, кажется мне удивительно сырым. Он пронзает забитое, дымное и сизое небо моей застывшей ночи, которая каждый раз возвращается ко мне. В этом полусне я, несомненно, разговариваю, ерзаю и стону, резко дергаюсь, когда Ида пытается нежными ласками успокоить меня.
И вот я просыпаюсь и вижу ее лицо перед собой, оно омрачено горем от моего волнения и от того, что я отверг ее любовный жест; я прошу прощения, сжимаю ее руку, подношу ее к своим глазам и накрываю ею, как будто ее рука может прогнать всех этих призраков прочь. Я яростно вдыхаю ее аромат, чтобы впитать его и вновь пережить, благодаря этому, какое-те весеннее ощущение, из той давней поры, когда моя Ида только стала моей женой. Она все понимает и ничего не говорит, позволяет себе следовать за мной и моим настроением без колебаний, она рядом, когда мне это так нужно, но когда я жажду одиночества, она оставляет меня. Милая моя Ида…
Работа движется, но дело это очень непростое, газовая интоксикация должна быть по-настоящему эффективной… Запуск первого производства газов в России, к сожалению, проходит в плачевных условиях. При изготовлении хлорпикрина, раздражителя, слезоточивого и ядовитого газа, я сам получаю сильное отравление.
Однако, попав на два месяца в больницу, я не падаю духом. Мне кажется, что весь этот мир войны, ее цвет, точнее, коричневато-серое отсутствие цвета, наконец, настигает меня и овладевает мной. На самом деле я питал иллюзию, что я обрету семейную жизнь, город, в стране, где идет война, но с его радостями и его огнями. Тем не менее, лежа на своей кровати, с закрытыми глазами и в окружении тошнотворных запахов, среди раненых, возвращающихся с русского фронта, я, наконец, дома, наедине с самим собой, все еще на войне. Поэтому мне кажется логичным, вопреки всем ожиданиям моей семьи, которая хотела бы оставить меня дома, отказаться от демобилизации. И я прошу чтобы мне разрешили как можно скорее присоединиться к моему полку. Вот так в августе 1916 года я возвращаюсь во Францию.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?