Текст книги "Шаманархия и ее нагвали"

[колебания и волНы]

 
Куцые астрономы, астрогномы-йоги, маги
Вселенной радужного змея,
Что за покровами борея,
Его галактик брадобрея,
В инфо-пространстве над поверхностью земли:
Наги» и вытянуты, точно На'ги,
Немыслию: листать реальности сады
Вокруг петли Оорта, к южного креста звезды
Лучам, над бездной межевой воды
Несущимся из прошлых воплощений ради
 
 
Не-слова… в нем
есть золотые Джа-солдаты,
И брюхом дремлющие Будды
Ещё склоняют Были-Буду,
Ещё колеблют солнца руды,
Вне се'ти и мышлений знаки,
 
 
Не обретавшие значений,
Не собиравшие прощений,
Не чаявшие попечений
Молитв, склонённых к разночтению
И собственному заточенью.
 
 
Мы будем тихо-златоглавы,
Мы будем му'дры и бесславны,
Длить волны, как единое, без пары:
Душей смирения и давлы,
Дабы не почивать на лаврах,
Не умножать дискретности ады».
 

[от пространства ко времени]

 
Вещее луностояние, полноцветие солнца.
Когда с каждым шагом обретаешься по ту сторону горизонта,
Подзвездный, топотавший без зонта
По-над землёй всея воды, которая пуста.
Где – духом, в плоти облачённым, мыслил тлены,
Едино замкнутые наблюдал мгновения, системы
Рожденья вёсен в семечке и в капле,
Над полюсом застывшие клеток ансамбли.
То ведал все пространства, обернувшиеся временем,
Где странствовал свободно вольным племенем,
Сам – вестник, ведавший кодов развитие
В последовательности каждого прозрения/забытия.
Доступна здесь любого из миров потенция;
Вне карты и контроля экзистенции.
 

[…парадоксальные медведи]

 
Парадоксальные медведи Пакистана на плато Путорана аккумулировали прану;
Я бредил, наблюдая небыль неба, и, погружаясь в родовую травму, выпадал в нирвану.
Сейсмоактивное сознание расслаивало созерцание, тем считывало постижимость.
На языках не-бога и не-черта я говорил с цветами, выстраивая смерти/жизни неделимость.
 
 
Нас заводили в чащи – все глубже и все чаще – подснежные асфальтовые реки.
Где на ветвях время гнездилось, где мне цветение снилось и разум-человеки.
Рассудок ведает не Шиву, от этого весьма паршиво – и имени не сохраняет.
Зреют часы солнцестояния, высмеивая расстояния: я ничего не знаю.
 

[крае]

 
Флаг колыхался над трубой.
Я маялся вопросом
Смыканья волн над головой;
Я был матросом
И в свой матросский рог трубил,
Завидев где-то землю.
Я пальцем по воде водил
Свинцовых туч под сенью.
Корабль стоял, в песках застыл,
Не ведая движения
Течения, червей, светил.
В себя он мыслил возвращение.
Мы ночью шаркали круги,
Я, моя тень и все песчинки —
Здесь некогда водились льды.
Ходили женщинки, мужчинки.
Но вышел прахом человек,
Он вычерпал калошей море.
Я собираю якорь рек
И что осталось сверх и кроме.
 

[аннунаки]

 
Мы не смеем говорить о промежутках между
Войной и миром, и
Новой войной, когда гаденыши человеческой
Алчности и человеческой похоти
Выползают на свет из рептильных гнёзд,
Обретают плоть и образ, и
Получают имя – становятся
Человеками между
Других человеков, безмерно бессмертные, но
Мертвые в собственном сердце, в корне —
Наши собственные двойники, отражения, падаль,
Грезящая об империи,
Ограниченная паразитизмом,
Истачивающим мир.
Телевидение смерти вещает
Через их глазницы, транслирует
Страх и страх, и новые
Измерения лжи/умолчания. Но
Страх – прежде прочего, точно —
Точечно – ожидание, не пришествия —
Пробуждения (в разуме каждого, в каждой
Точке/строчке/в каждом синапсе – память
О воле и волях к преодолению
Смерти, носимой их «разумом», их коллективной
Зомби-идеей о разрушении в насыщение
Пустоты, не смерти,
Которая не способна стать наполненным, целым).
Мы носим идею освобождения
От первого вдоха к последнему
«Взгляду» вне, где живые – мы сами,
Наследуем собственных измерений землю и
Землю детей, приходящих после, на смену.
 

[песенка о ячменном зернышке]

 
Великие кляузники Вавилона, их несметные блудницы, хранящие ключи
От райка бездеятельности, дверей повинности и воли, обнажающие груди и ключи-цы,
Складывают у порогов парадных макулатуру великомысленных утопий
В тщедушии оригиналов, интерпретаций и благодушных копий – с копий – с копий.
Превосходя пределы, солнца так нарисованной не-яви, их черты, круги —
Агонии янтарной света белой радуги,
Через смерть и воскрешение облаков в атласах всякаго неба
Даждь нам причастия и утоления жажды зрелищ и хлеба.
Идео/логия – буфер для масс, не допускающий тех до песочниц больших карапузов,
Суровых мордатых сыночков в ходунках и тесных рейтузах,
Выстроивших песчаные замки из вчерашних стекляшек, отражавших затмения,
В силу предельной полярности и монохромности мифического разумения.
 
 
Психоделический четверг приходится на психопатических вторник;
Двор моих мыслей дочиста вымело время-дворник…
С оглядкой на иронию завернутого-в-себя пространства,
Я наблюдает птиц и превращений плоти постоянство.
 

[за закрытых глаз…]

 
Авторитарный патриархат прорастает волю и ея позвоночник,
Ворчит вселенную наугад кибербуддистский бог – дряхлый склочник,
Я наследует сверхподчиненную линию поведения зверя
По границе мира сего от бездны безглазой его до безгласого эмпирея.
Тысячи лет кондиционирования в линиях маниакального центризма
Воспитали импринт нейроэволюции как катаклизма.
Человек трясётся над властью по ту сторону собственного вожделения/
Я не вижу ни смыслов, ни умысла, только влечения.
Спёкшийся снег за окном, сам же – чернее сажи…
То, что есть расстояние, неподвластное времени даже,
Суть – потешное зазеркалье, средоточие слабости к вечному убеганию.
Тело – корабль, сосуд внутреннего возгорания.
 

[микротональности и материи]

 
Временной словарь АзБукиВеди /
Зверя выведи
К тем, где тощие и точечные иисусы
Хмурят брови, щурят глазки, крутят усы…
То-то же у них потеха:
Пухнуть жаждой, прыскать смехом
Из грудей разъятых и нежных, точно женщины груди.
Я забываюсь тоской, я подобен иуде, —
На тонком проводе промеж небоскребов над бездной пляшущий
В дуальной системе счислений, в патриаршей мякоти;
Говори о нужде и жаждай человечьей плоти,
Смейся миру в лицо фальцетом и басом, задыхаясь на самой высокой ноте.
Так, заражённые утопий теорией,
Догорают костры истории.
Здесь разницы нет между внутренним Тибетом и внешним Тагилом.
Главное: не стать подонком, даже прослыв в мире шаблонов и нормы дебилом.
Нудные фабрики внешнего мира стукают цифрами сердец,
Держат в кармане фигу, то ли чугунный венец.
(Глаза следят привычное тела цветение
В движении от успения к воскрешению).
Проживая каждый доступный мир с конца,
Мы не успеем к закату вселенных кончиться.
 

[клеточные ансамбли в чашке Петри]

 
Мир замышляет за и против меня поток,
Моим же мышлением меру отме'ряя;
Я – мироподобно, объемно, завито пернатым змеем.
И в каждом его сечении, возможно, что бог.
Лунные доктора в игрушечный калейдоскоп
Разглядывают земли в их проявлениях.
С позиции внебонляда, все эти небесного тела явления —
На любого рода центризма поклёп.
Между палатами-как-экранами натянуты провода:
Питаем главгенератора механизмы от эона к эону…
Не тюрьма, но пространства ея, чем-то подобные дому
Шаблонов архэ, мной же вводимых сюда.
 

[буквицыКошек]

 
Телепатические сигналы от желтых кошек – межзвездных джиннов замкнутых колыбелей,
Выпестованные фрактальными из/в/или/нами, нами, вылепленными из изнанок, мякоти, токопроводящих кабелей:
Человек, к огромной лампе мира – мечт. машине – лапой бездонного глаза припадай;
Дай пламени к венам бежать резво, разума лезвию реальностей плоскости вспороть дай.
Выпари рассудочности из волн и вариаций тонкую кожицу…
Я лежу на пространственной койке космоса и в небесах черчу божии рожицы
Со своим выражением лиц, шаблонам иным не обучен.
От рождения к обезумлению общепринятой радиацией смысла облучен.
Всекосмические дали звёздные роняют на ладоши маячки,
Кружит вещество, резвясь в материий салочки.
Шире открывая мякиши мозга преломлением пространства и времени,
Вчитываться жажду в каждой черточки в стене чёрной железной тюрьмы искажения.
 

[писк Vi]

 
Всякие дела творятся/
События происходят потоком,
Наслаиваются друг на друга, плодятся,
Спешат над моей макушкой пернатого пилота,
Когда я отступаю по птичьим следам,
Когда я укрываюсь ветвями, точно перьями,
Косматого не-ба исполненный сам,
Тщедушными цепкими суевериями.
Город запахами облепил меня,
Следы оставил царапинами:
Седые, чтобы, ине'я,
Я шедше по-над отцами и матерями:
В человеческом теле информационной искрой
Оседают звёздные семечки.
Бесплодные, точно коматозный рой
Насекомых, выпестованный _своим_ безвременьем.
 

[города выше неба]

 
Солнце с изнанки моего тела/
Солнце с изнанки
Моего тела:
Я читаю свои самые важные буквы,
Вытатуированные на веках манекенов…
Я читаю:
О сухопутных рыбах, обитающих на перекрёстках,
О мере мира, делении неба;
Нечаянных простолюдях/
Чаяных непростолюдях и статуях
Их статуй_статуй_статуй,
Застывших по ко [с] мичным коридорам,
Где водятся бессмертные медузы,
Где водит тело лунную улиткой
По дуге радуги над сферою земною,
Открытой, точно бодрствующих разум…
По памяти слагаем перекрёстки:
От шага к шагу – возвращеньем к дому,
Который много больше просто «дома»,
Который я не исчерпаю словом —
С изнанки тела не заходит солнце.
 

[улицы отчаяний]

 
Солдат-птица, открывающий сигналы своего тела
Звёздному ветру, срывающему плоть и плоти
Обнажающему годовые кольца;
Так, чтобы теменем – к рассвету,
Чтобы костями – белыми —
Навылет, к солнцу,
На проводе высоковольтных линий
Становится волной, стихией, ливнем.
И опадает в чрево, в глины.
Росток клюёт желток от солнца.
В зенит вгрызается [мясной] ракетой.
Свидетель следует до апогея/
Мимо вселенных, просто мимо,
Став точкой, текстом,
Смиряющим законы притяжений.
Такое отражение в окне:
Столбы, земля, заливы.
Плоти нет.
 

[…я наблюдаю луну]

 
Я наблюдаю луну и множественные изгибы
Хвоста космического змея;
Я вижу отражения в чешуйках мудрой рыбы,
Плывущей сквозь – и ведающей зоны автономий Хаким Бея.
Я не принадлежу традиции и в обществах ея остатку,
Когда смешные звери за версту
Ныряют в глину, кутаются в землю, в травку,
А Эго почивает в блюдце над планетой на боку.
Я слышу как растёт трава и волосы из моей плоти…
В тоннелях множественных отражений
Реальности, её предтеч, детей, подобий
Сознание да избежит догматов и гниения.
Глаза в глаза – во взгляде продолжение любовей.
Мы жили множество смертей и жизней, чтобы верить искажениям.
Мы будем здесь и раньше, выше ненавистей, глубже всякой боли.
Спираль ведёт к восходам новым и закатам присным разума и воли.
 

[октавинки]

 
Великая божая клетка лопнула,
Себя умножая благом и
Семенем, клетка лопнула,
Рассыпавшись семенами и прутиками и воскресениями,
Забвения днями:
Кому – грузом, кому – беспамятством, кому —
В воздухах и безвоздушии шагами.
Тем приходил бог-созвездие, говоря языками
Тысяч и тысяч земель и не-земель,
Сотнями тысяч голосов людей и не-людей, созвучиями:
Я есть я и есть я – мы,
Который, как джа-Будда, остригающий абсолюты,
Впотьмах каждого разума мы_кается,
Отсчитывает каждого помрачения глупости минуты.
Берите всего, целикового,
О семи лепестках семи небес себя собой питая:
От излучения реликтового
До очередного сконструированного рая
Сами становитесь и надо мною стойте;
Делайте шаги из себя ши-ро-ки-е…
Человечки-зверики, ненарочные/скоморошие,
Но – в потенциале выроста – хорошие.
Сейте себя-солнца!
 

[Лабиринты себя]

 
Я – великий сеятель времени, заводящий большую пружину
У основания трона стоглазого и сторогого радостей земных короля,
Ковыряющий ключом на конце копья механизмы в его грудине,
Застывшие рухлядью недостроенных городов из арматуры, бетона. Тряпья.
Время густо, точно янтарь, хотя кажется чаще вервием
В смысле заданности направления от точки начала к точке конца,
Подпоясавшим пространное всячество то ли волением, не то суеверием
Безъязыкого и бестелесного, сотворённого творца.
Время замкнуто на себя: и, в этом смысле, пластично, безмерно.
Выбирай направление, плотность. Сплетай.
Я в тенетах пространства тяготился замысла бременем,
В его лабиринтах неумышленным прошлым играя.
Так достиг сердцевины всего механизма; и он обездушен.
Только трон и фрагменты. О'рганон-цепь, что не настроен.
Выхода нет. Сам ход вещей нарушен.
На троне – бог. И он безнадежно сломан.
 

[радуги танцы]

 
Чёрные вигвамы посреди пустыни,
Спаянные радугой Кеномы, искаженной,
Мы росли сквозь землю, полые, пустые
В незатейливые пришлого эоны.
Точно рыбы, жаждущие жажды,
Сотворения души слагали знаки
В ритмы и структуры, их однажды
Разглядев на прото-плато дремы.
Человек – небесный слон над карликовым Буддой
В венце солнц танцующий у бездны,
С адом всех небес сочетаясь браком, кругом
Умещаясь в иероглиф тела, в целом, бесполезный.
 

[эпиlogos]

 
Квантовые племена, дешифрующие геномы,
Странствующие по-над пустырями плеромы,
Утратившие языки в фрагментациях логоса,
Обретают свои не голоса, но – голос.
То, что кодирует «дух», имя оставит – разум,
Каждое из подмножеств воспринимающий разом
Если не целым, то – в потенциале – единым.
И, будучи разделённым, – по-прежнему не-делимым.
 

[…]

 
серыми глазами пьяно
до слепоты вглядывался в солнышко,
чтобы после было что поведать,
о чем разузнать заповедном, что ведать,
пока ступнями босыми – по лепесткам,
как девка какая, спешащая насухо
прочь от прибоев, закатов, приплодов…
пальцами к земле присмотрелся,
нашарил привычные листья
все – числом четыре, шаг-К-шагу, боязливые.
поплелся следом,
в трех соснах заплутал/заблудился
сижу теперь, голопузый,
голытьба,
в памяти перебираю, что струны твои – оттенки,
стенки
ладонями глажу: теплые будто бы кожица,
нежные, точно мяса.
осталась копеечка – к небу,
к ушку игольному – уголек:
начерти себе дверку в заборе – поперек
мотыльковых твоих крылышек, в ней – замо'к, дели:
чтобы люди внутри все наспех
смешным – преподобным расплескались, рассеялись
хлынули дождями в пыль и вдрызг и
прочие промежности, обочины;
из семечка проросли.
 

[2/3]

 
Кофейные ритуалы
На кончике мира —
Шамбала чандал,
Завещанная Хаягривой:
Я ощупываю потолок сквозь сны,
Точно кончиком языка – нёбо/
Под дождём вёсны и зги
Подобны в плотности небу,
Т.е. несущественны.
 
 
С тыльной стороны спины
Затёрты молочные крылья/
В асфальты врастают ступни —
Корни моего изобилия
И его же избытка: Я сеет огни,
Пожинает тьмы и тени,
Маковкой тел касаясь обла'к копны
В пору психе цветения
(В её просторечьи – души тесьмы).
 
 
Малости, смыслы, карта —
Ландшафт неизменен при входе
В бездну ли, в данность не-сада
Как-бы-Эдема, в поле:
Призрачные города
По шаблону достроит разум
Вдоль стволов а-да,
Который – древо и, разом,
Древко гипер-копья,
 
 
Им, точно бог, пронзаем
В стигматы глазков не-я,
Но каждый укромный атом.
 

[3/4]

 
Я сам —
Король планеты зима,
Я лишён корней;
Я сам —
Змей,
Глотающий собственный хвост/
Мои руки – лес, хворост…
Над планет машинерией
Ступаю походкой зверией.
Моя память – погост/
Логос:
То, что приходит не-до,
То, что обрывается пост-.
В листве путаюсь, точно осень…
Мне бы неба твоего синь,
Белизну про-стынь.
Все очень просто:
Каждого Я – вопрос
Прежде самого вопроса,
Шаг на выход,
Жизнь на острие тоньше волоса
(Парки возгласа,
Безгласой).
Я – гласный,
Страшащийся возраста,
Роста —
Розный/разный —
Каждого нового не-…
возврата.
 

[фрактальная геральдика]

 
Чёрные пятна на краплёных картах городов;
Молот-молох, крошащий сознание.
С возрастом чаще концентрируешься на миграции блох,
Рассеивая по трещинам асфальта своё внимание.
 
 
Между двумя положениями тела – статика;
Шаг-вечность от стены к стене по площади
Геометрической фигуры жизни, насекомые-фанатики
Прячутся в подшерстке собственного прошлого.
 
 
Фантастические животные человека растут в чуланах памяти:
Enfant terrible табу умещает души в дозволенную клетку.
Мифология подчинена шаблону/практике поклонения любому знанию,
Дающему уму единозначные ответы.
 
 
Я не творит собственной воли, носимо от зависимости – к подчинению;
Солнечные корабли швартуются к облачным причалам чертовой логики.
Воздушные шары, запущенные в атмосферу, копируют свободу перемещения,
Диктуемую ветром психотроники.
 

[чуть больше пыли]

 
Лошадиные подковы, половников половинки;
Тяжёлый шаг полковников по горбам рядовых и —
Я, как яда заглавная буква над ведром алкоголиков, тризны
Распластал по космам памяти немытой кулисы.
Жрите, крысы, жарьте своей каждодневности невидаль.
Что за зверьё куталось сушей вашего невода?
Не-быль – задаёт разночтения между недоутопией и реальностью,
Сконструированной бездарью по протокольным указам начальников.
Да, окраина мира начинается здесь, в мегаполисах,
Тело, что компаса стрелка, заплутавшая в полюсах.
Мы росли из детских портков и великого космоса будущих цивилизаций,
Где-то между абсолютом свободы и сегрегацией.
 

[iZкокона]

 
Мои дикие пылевые реки,
Мои пустынные зоны умолчания —
В зоопарках и скверных аквариумах
Плавают тощие рыбы сознания.
 
 
Обнаженная девочка танцует на пляже,
Отражаясь в бездонных глазах неба над нами…
Всё вверх ногами, всяк вверх ногами:
Человек банален. И глупее с годами.
 
 
Лунные растения прорастают вены;
Города измеряются опытом, расстоянием.
Поверхность выровнена недовниманием
Взгляда, приученного к обыденным состояниям.
 
 
На границах сознания – яркими волнами
Сквозят кецалькоатли бесполые.
Под грудами мяс и кожи человеки – полые.
Под хламом шаблонов – вольные, голые.
 
 
Космос остылый в приближении к вечности
Я продолжает всегда-заблуждением
В его параллельности вялотечению
Лабиринта потоков своего заточения.
 

[красные точки]

 
Выхоженные цветы на свалке психического становления:
От Психе – части психе-души,
(Вечно юной),
Когда ступаешь от богини к богу,
Двойному следуя слиянию, совокуплению
(Та, с обнаженной грудью и
Тот, наследующий птицам),
Аниму пробуди.
 
 
Как твоё имя и в каком из тел не-зрение твоё сего-дня?
Я разбираю капли детства по цвету
И складываю черепки, осколки —
в один застывший дирижабль огня;
Чтобы дефрагментировать планету.
 
 
Тело моё – подсолнух, выпестованный асфальтами.
Я чаще теряю душ и телес строения.
Часть души вселенной, поражённая молчанием
И умолчанием автоматичного влечения.
 
 
Проснись, цвети моя пустыня,
Стань смехом красным вовек и отныне…
 

[к перекресткам]

 
Мне каждый человек – потешное дитятя,
За цацкой тянущее мягкие ладони
К недостижимой кроне, в которой ходит дядя
И мысли божии баюкает в закроме.
Мне каждый человек – радушная сестрица,
Милейшая из зорь, дарительница ласки.
Где посох пустит корни, что выпростать зарницей —
Всё в землю и к земле, и к завершению сказки.
 
 
Мне каждый человек и гроб, и колыбель.
Я дьявол перекрёстков, старейший из детей.
 

[убегание карты и её территории]

 
«К реальности? имеет смысл подходить с пиратским флагом»,
Я измеряет свою волю благом,
Точнее, всем его объемом, весом,
Уложенным промежду состоянием и местом.
 
 
Я – промежуток, откуп, знак вопроса
В конце слова «реальность?»; мера спроса
На индивидуальность в эру Кали-Юги.
В болота государства влипли люди,
 
 
Утратившие данность океана и его покоя.
Ввиду наличия земли любая блажь ведёт к застою.
Свобода встроена в автоматизм рефлекса,
Воли лишенного к игре во имя интереса
 
 
Лжеца, наспех слепившего «реальность?».
Нет, я не претендую на сакральность,
Но вижу в контурах очередного плато
Ту территорию, которую не учла карта.
 

[циклы восприятия]

 
Я люблю яростный звон психоделии
В мире вокруг, я люблю
Любовь, эфир, занятый радио-волнами новой эры, сферы
Геометрической меры.
Это мой бесконечный путь
На север,
Безгласный, следуя стрелкам разума,
Сквозь леса беспамятства, заросшие осокой и клевером,
По сознания азимуту.
Необратимы секунды несуществующего времени,
Помноженные на навязанного пространства патоку:
Я от будущего к настоящему, доступному, каждому
Сам складываю направления.
Душа моторчику сердца даёт электричество:
Биться, гоняя сознаний спирали.
И если «слово» – знак, зада'вший границы в начале;
Моя тишина – новых пространств зодчество
и
принцип.