Текст книги "Тайные истории Пушкинских гор"
![](/books_files/covers/thumbs_240/taynye-istorii-pushkinskih-gor-92147.jpg)
Автор книги: Наталья Гарбер
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Одиссея Олександра Николаевича
![](_020_1.png)
Третий день льет то утром, то вечером, но я, закрыв глаза, представляю себе Пушкиногорские поля по дороге к коттеджу моей подруги Нюты. Порывы ветра колышат зеленые, фиолетовые, разноцветные травы, будто Бог бережной рукой гладит детские вихры в ромашках. По дороге в лесу земляника и черника. Поеду, поеду, поеду.
Я звоню Нюте спросить, примет ли в гости, и она говорит «да». Через час она вернется обратно с кладбища, где мы с ней познакомились и где сейчас подруга прибирается после дождя. Ничего пугающего – неделю назад я пришла навестить могилку умершей в прошлом мае бывшей моей соседки, «Арины Родионовны» написанных здесь мною поэм, а Нюта – прибраться на могиле мужа, которого лейкоз забрал в прошлом апреле.
Мы разговорились, потому что Нюта – невысокая полная хохлушка-веселушка шестидесяти восьми лет – скучает здесь без общества, и решила обаять меня историей свой жизни и жизнелюбием. И ей это с легкостью удалось.
Родилась она в Полтаве, в молодые годы вышла замуж за своего Олександра Николаевича, которого в семье звали Олешей, родила двоих детей – сына и дочь. В голодную Перестройку мужу предложили работу в Мурманске, на научных судах, и семья перебралась туда. Олександр Николаевич стал старшим техником в группе, что обслуживала корабли, ходил по полгода в экспедиции, был везде от Африки до Антарктиды, учился в Париже и так много зарабатывал, что соседи завидовали. К старости, в конце девяностых, Нюта с мужем перебрались в Пушкинские горы, потому что на севере очень климат тяжелый. Купили квартиру для зимы и половину каменного коттеджа для лета.
В Мурманске Нюта работала экономистом, выучила обоих детей в школе, потом в питерских вузах. Дочь Машку двоюродная сестра Олеся пристроила в хорошую торговую контору. И теперь они живут вместе, растя двоих детей Олеси от ушедшего мужа. Справляются хорошо, в отпуск ездят заграницу то туда, то сюда, а Нюте в Пушкинские горы иногда покупают какие-нибудь странности.
Например, на участок при коттедже Машка привезла металлические качели с поролоновым сидением, обтянутым полосатой тканью. Качели установили аккурат у входа в подаренную Машкой же теплицу, а навеса над качелями сделать не удалось. В Пушкиногорскую жару сидеть там невыносимо жарко, к тому же скучно глядеть на медленно созревающие зеленые помидоры. Поэтому качели одиноко стоят, затянутые от дождя целлофаном, как знак внимания детей к родительнице.
Сын Витька тоже отучился в Питере, но вернулся в Мурманск, женился на женщине с двумя детьми и перевязанными трубами. Своих детей у Витьки поэтому не будет, и он тоже, как и сестра, терпеливо растит чужих. Жена его толкает зарабатывать побольше, и он старается по мере сил где-то при мурманском бизнесе.
Для меня, всю жизнь прожившей в Москве в занятиях творческими проектами, вся эта жизнь и вправду удивительна. Как и история о том, что семь лет назад, после смерти заведенной для развлечения в Пушгорах собаки, Олександр, который никогда ничем не болел, вдруг занемог, и ему поставили диагноз «рак крови» – лейкоз. Нюта сказала – давай лечиться народными средствами, но он не послушал и за шесть лет медленно сошел на нет от курсов химиотерапии, которые ему регулярно и мучительно делали в Пскове.
«Это еще долго он прожил, – говорит Нюта, стирая тихие слезы, – молодежь сгорает за несколько месяцев. Вовка, молодой парень, лежал с Олешей в больнице, умер за три месяца. Слабая сейчас молодежь». Я киваю, что знаю – и вправду, медицинская статистика с середины прошлого века говорит, что каждое следующее поколение людей слабее и болезненней предыдущего. Это чистая биология – врачи вылечивают все больше людей, которые раньше не выжили б и не дали потомства. А глобализация добавляет скорости процессу ослабления иммунитета Homo Sapience по всему миру. И старик Олександр Николаевич, шесть лет работая в саду, чтобы отвлечься от мыслей о раке, доживает до семидесяти одного года, а студент с тем же диагнозом гаснет за одно лето.
Но портится у людей не только физический иммунитет. Когда муж умер, Нюта отгоревала и наладила одинокий быт, Людка из соседней квартиры вызвала ее на откровенный разговор, а потом велела завести себе мужика поздоровее. И на примете тут у меня есть такой, что сексу с тобой хочет, сказала Людка, которая работала в Магадане начальником автобазы и после выхода на пенсию все никак не может отучиться руководить чужими рейсами. Нюта отвертелась от сводни и уехала в деревню, в коттедж среди полей, успокоиться.
А тут другая соседка Людка, живущая за забором в деревянной развалюхе. Лицо как запеченная груша, тридцать восьмого года рождения и взглядов тех же лет, тоже хочет общения. В молодости Людка-груша уехала из Пушкинских гор на Колыму и за несколько лет умотала до смерти мужа-горняка – шахту он выдержал, а Людку – нет. Больше желающих быстро помирать не нашлось, и Людка живет сама по себе и зовет в гости. «Выходишь от нее как ушатом говна ополоснутая, – удивленно говорит открытая и дружелюбная Нюта, и добавляет грустно: – Поганый здесь народ».
Народ здесь, как и везде, разный, но на хорошего и открытого человека в тяжелую минуту может накинуться всякая пакость. Веселым людям вроде нас с Нютой надо аккуратно себе компанию подбирать, думаю я, вертя педали в сторону кладбища. Подруги там уже нет, я нагоняю ее в поле, где она бодро шлепает с рюкзаком за спиной по размокшей дороге среди весело шумящего разнотравья.
В полях меня обуревает ветер странствий, и я спрашиваю Нюту, что рассказывал Олександр Николаевич о морях и дальних странах. А ничего он не рассказывал – везде на кораблях была техника, которую надо чинить, а то не дай Бог. В русских экспедициях случались перебои с питанием, после которых он приходил отощавший из рейса, а в иностранных – слухи, что иностранцам платят вдесятеро больше наших. Но экспедиции у старшего техника были хорошие, семье его заработка и так хватало за глаза.
Дома Нюта была «прорабом», и муж ее слушался, уважая бабье царство. Чинил, покупал, достраивал, возился в саду, а в свободное время читал фантастику и делал самодельные обложки для истрепавшихся книг, подписывая от руки белые наклейки на корешках. Половина библиотеки у Нюты с этими наклейками.
С умным мужем всегда было о чем поговорить, и после его смерти Нюта тоскует по разумному собеседнику. Хоть бы дети, что ли, развлекли. Но на предложение привезти Олесиных детей в коттедж на лето Машка отвечает – мам, ты их первым же поездом назад отправишь, сил не станет терпеть.
Да и не интересно молодым поколениям тут – Пушкин из школьной программы, поселок на пять тысяч человек, из которого молодежь уезжает, лес с черникой да поле с земляникой. Чего им смотреть на все это, когда в мире есть компьютеры и Турция?
Нюте самой тоже ее жизнь не кажется интересной. Она читает мои предыдущие новеллки. Смеется на мою ойкающую при включении электричества технику, недоверчиво спрашивает, правда ли Мишка отвечает мне по-человечьи, согласно качает головой про орущих котов, интересуется, что такое клаустрофобия. А потом говорит: читается легко, славно, но это городским диво, я теперь так каждый день живу, чего мне это читать?
О, как я это знаю! То, что под ногами – Пушкинские горы и поля, три знаменитых поместья с намозолившими глаза открыточными видами, летучие строки гения под стеклом и портреты барышень восемнадцатого века на стенках комнат – все это не диво и не ново. Глаз замылен борьбой с ЖКХ и Людками всех сортов, обихаживанием квартиры и коттеджа, походами в магазины и телевизором.
С интересом Нюта смотрит сериал «Великолепный век»: опереточные короли и принцы с лицами и манерами, в которых я читаю полное отсутствие культурного отбора, мелодраматические костюмированные разговоры в аляповатых картонных выгородках или давно ставших музеями замках. Нюта вздыхает: вот это жизнь!
Так устроен человек – ему кажется, что самое интересное за горами. Там любовь, красота, истина и настоящая жизнь. А тут что? Могила мужа за сорок пять тысяч – слава Богу, что все под ключ, и участок светлый, веселый – на горке под соснами. Но Нюта знает здесь больше умерших людей, чем живых, приходящих к их надгробьям, и это не так уж весело. Что еще? Коттедж на покатом участке – здесь все участки покатые, потому что стоят на горах, потому и называется место – Пушкинские горы. Из дома открывается вид на долины, куда Нюта не успевает смотреть – работы много, а силы уже не те. Рожь в полтора моих роста колышется на месте грядок прошлогодней картошки, потому что земля должна отдохнуть. Для меня ее шелест – музыка, для Нюты – рутина.
В углу участка неизменный зеленый сортир: «Не пугайся, он пищит», – говорит Нюта. «О, Боже, а там-то что пищит!?» – спрашиваю я, утомленная битвой с ночным будильником соседа. Там пикает электронный вибратор для отпугивания кротов. Вот повезло ребятам, говорю я, но Нюта хохочет – нет, это такие вибрации, которых они не любят. Видимо, это Людкины вибрации, которых не выдерживают даже шахтеры, не то, что кроты. И даже качели, которые ради меня Нюта освобождает от целлофана, как мумию из савана, для нее – обуза, а для меня – место, где я пишу эту новеллу. А Нюта меж тем спит в это время в доме, под телевизором с очередным «мылом».
А мне интересно здесь.
Интересно, как тридцать лет путешествуя по всему миру, умный украинский Одиссей по имени Олександр Николаевич так этого мира за своими приборами и не увидел, и все искал его в фантастических романах с самодельными переплетами. Интересно, почему, пережив перестроечные кризисы и сотни экстремальных экспедиций, он смертельно заболел после естественной смерти старой собаки. Интересно, почему не стал лечиться по совету жены и шесть лет копался в саду, отвлекая себя от съедающей изнутри болезни.
Интересно, почему перестают рожать своих младенцев с таким трудом и тщанием выращенные Нютой и им дети. Интересно, как российский бизнес, турецкие пляжи и компьютерные игры умудрились затмить для них и взращиваемого ими следующего поколения «солнце русской поэзии» Александра Сергеевича Пушкина.
Интересен простодушный соседский дворовый пес с неподходящей кличкой Кинг и подбитой задней лапой. Нюта зовет его Дружок, он охотно откликается, ест из рук и путешествует с ней на кладбище раз в неделю. Интересно ехать к Нюте через это самое кладбище и, вырулив из черничного леса в земляничные поля, смотреть, как ветер играет цветами постоянно меняющегося разнотравья, отмечая ход вселенского времени, которое теперь, надеюсь, видит с высоты своей бессмертной души Одиссей Олександр Николаевич.
– Ты его любила? – спрашиваю я Нюту.
– Ну, как, – тянет она. – Выбора особого не было, а этот нравился и предлагал.
Когда он умирал, сухой и хрупкий, в свои последние дни, она забрала его из больницы и кормила супчиком с ложки, придерживая как ребенка, чтоб спинку держал. Когда она это рассказывает, то смотрит на меня глазами вечности и не плачет. И я не плачу снаружи, чтобы не потревожить ветер с полей, которым его душа откликается на этот рассказ.
– Как думаешь, где он сейчас? – спрашивает она меня.
– Вон там. Я точно знаю – там.
Я показываю в испещренное облаками небо над пушкиногорскими полями, откуда легкая душа Олександра Николаевича наконец с интересом и радостью озирает прекрасный мир, как Одиссей, вернувшийся из странствий домой. Я точно знаю – он там.
Теперь-то он уже точно знает, что самое интересное для него не за горами, а прямо тут. В Пушкинских горах. Аминь.
Колокольчики Земли
![](_028_1.png)
Из компьютера моего звенят дивные колокольчики с французского сайта, а по Скайпу звонит подруга Ольга из Москвы и плачет. У нее умирает собака, лейкоз. Тот же лейкоз, что у Олександра Николаевича, только собачий. И у собак это бывает, спрашиваю я. Да, говорит Ольга, собаки болеют всеми нашими болезнями, и еще своими. Вчера Ольга повела старого пса к ветеринару с легким гастритом, а вышла с диагнозом «неделя до финала». Ветеринар сказал, что болей нет, и если б не гастрит, Оля бы просто утром не добудилась пса через неделю, даже не заметив рака – и все.
Но Ольга не просто внимательная хозяйка старого пса. Она – врач от Бога, иммунолог. Натуропатией и медициной Оля вытаскивает полумертвых астматиков из кризов, и они у нее через три дня своими ногами ходят, а через месяц их можно в космос запускать.
Ольга пришла ко мне в Москве поучиться на литературную студию три года назад и, выяснив по случаю, что я астматик в неидеальной ремиссии, отказавшийся от медицины семнадцать лет назад, предложила сделать для меня свое чудо. Я сказала привычное «нет» – медицина отказалась от меня в двадцать пять лет. Я тогда прошла через ад с помощью волевой ликвидации дыхания по Бутейко, и с тех пор жила даже без медицинского полиса, потому что противобронхиальные травки в аптеках продают и так, а все остальное – воля, диета, труд, минимизация стресса и ингалятор для форс-мажоров.
На писательском семинаре первые полгода Ольга писала мне медицинские рецепты вместо долгожданной прозы, но почему-то не бросала ходить. А потом я случайно (Бог подсказал?) предложила прямо на семинаре написать историю на тему «отпускание». Тут у Ольги вдруг случился кризис, и я два часа работала психологической реанимацией, разбирая историю о том, как несколько лет назад ее матери поставили онкодиагноз, Ольга восстала как дочь и врач, и силой своего медицинского гения рак победила. После чего мать стальной хваткой охватил прогрессирующий Альцгеймер, и теперь Ольга, периодически сменяя выдыхающихся от нагрузок сиделок, тянет то странное существо не от мира сего, в которое превратилась мать. И все эти годы мучительно раздумывает о границах допустимого врачебного вмешательства в Божий промысел.
После того двухчасового психотерапевтического сеанса я стала Ольге доверять и разрешила себя вылечить. За первые полгода я стала выдерживать все аллергены, которые раньше были моими основными ограничителями, и стала так стрессоустойчива, что сама себе удивилась. Решив, что все отлично, я бросила лекарства.
Но литстудия продолжалась, и Ольга на ней уже писала такую дивную повесть про врача, что я стала называть ее «доктор Чехов». Выяснив, что я бросила лечиться, иммунолог сказала: ну вот, все так делают. Полегчало, лечение прекратили, а на стабильный уровень не вышли, и как только новый стресс, снова бегут ко мне – спасайте.
Выяснилось, что хроники боятся выздоравливать и выходить обратно в мир, который когда-то страшным стрессом загнал их в болезнь, где жить плохо, но по-своему безопасно, особенно когда есть гениальная Оля. И больные бросают программу лечения вскоре после ухода симптома. А надо еще вывести организм на правильные и стабильные показатели, а потом потихоньку снимать препараты – и тогда уже все, полное здоровье. И что ж я, такая волевая и боевая единица, да еще и по совместительству практикующий психолог с полным пониманием происходящего – от Ольги требую самоотдачи в писательстве, а не могу толком самоотдаться в собственном оздоровлении?
Я устыдилась своей непоследовательности, которая портила ее гениальный врачебный результат, и продолжила курс. Дело оказалось долгим, последние препараты я снимаю только сейчас, пройдя за это время длинный путь ауто-терапии по поводу открывшихся мне горизонтов, не единожды пересчитав свои жизненные стратегии. В итоге из категории героического хроника с элементами неизбежного социального аутизма я перешла в разряд социально активных здоровяков, которые вместо симптома теперь реагируют на перемены тонкой и точной адаптацией, основанной на той самой чувствительности, которая раньше их губила. И даже в честь Ольги медицинский полис завела, примирившись с эскулапами как классом.
Ольга же свою начатую на моем семинаре повесть о гениальном докторе все еще не дописала. Потому что хоть и говорит, что я ее жизнь своим психологическим гением сильно изменила к лучшему, но проблему отношений с Божьим промыслом мы с ней еще не решили окончательно. Зато стали дружны, насколько это возможно для людей, живущих каждый своей жизненной миссией. То есть мы служим Богу каждый на своем пути, тихонько резонируя другу с другом, как два чувствительных музыкальных инструмента, в которых музыка возникает сама по себе – и от того, что доносятся волны другого.
Поэтому когда Ольга звонит по Скайпу про умирающую собаку и говорит: мне было бы легче, чтобы сначала мать ушла, а потом собака, я понимаю, что мы стоим на пороге нового продвижения в теме отношений со смертью. Смертью, которая, как мудро говорила умирающая от рака мама Форреста Гампа, есть часть жизни.
«Зато гастрит мы поправили, и она теперь хорошо ест. Это меня утешает», – говорит Ольга, в которой врач и человек идут рука об руку. Я не знаю, что сказать, и шлю ей первые новеллы этой книги. Ты в правильном состоянии, пишет мне она в ответ. И я радуюсь, что мое слово все еще врачует. Значит, я и вправду на верном пути.
Я давно зову Ольгу в Пушкинские горы, но клиенты болеют, мама стареет и требует внимания, а сдав ее однажды в хорошую в больницу, Ольга получила мать обратно в таком состоянии, что больше никуда не отдает. Сиделки присматривают, Ольга лечит, а Бог наблюдает весь этот вымоленный Ольгой-дочерью и силою отбитый Ольгой-врачом крестный путь.
А я думаю про колокольчики, что играли у меня в компьютере, когда Оля позвонила. Они называются коши, их придумал какой-то француз, живущий у подножья Пиренеев. В цилиндре пятнадцатисантиметровой длины из спрессованного бамбука он сделал поперечный кружок, вырезал из него серединку и воткнул в кружок металлические штырьки. Сам цилиндр подвесил на веревочках к кольцу, а на еще одной веревочке к этому кольцу прикрепил хрустальный шарик, который болтается внутри цилиндра напротив штырьков, задевая их. Из шарика внизу веревочка еще немного длится и заканчивается небольшим, но подвижным овальным «хвостиком».
Зачем все это? Затем, чтоб, подвесив коши за крючок на ветреном месте, наблюдать, как хвостик раскачивается, и слушать, как хрустальный шарик звенит о металлические штырьки, издавая нежный звон, который цилиндр из спрессованного бамбука усиливает и разносит по всей округе.
Француз сделал четыре вида коши, лирически назвав их земля, вода, воздух и огонь. Этнические музыканты их жалуют, передавая друг другу рассказы о диковине. И пару недель назад они попали в Пушкинские горы, и попали волшебно.
Дело в том, что здесь у нас держат дом родители замечательной обертонной питерской певицы Александры. Саша сама, безо всяких инструментов, обертонно поет как оркестр колокольчиков, и учит этому других в разных городах и весях. А летом она временами отдыхает от своих туров в Пушкинских горах, и тоже поет. В прошлом году Саша увлеклась идеей петь под аккомпанемент гонгов, которые тоже резонируют от души, и нашла питерскую барышню Веру. И вот пару недель назад обе они сделали концерт – у той самой мельницы в Бугрово, где Онегин с Ленским стрелялись. В двух шагах от Русаниного дома, под которым любит спать рыжий пес Мишка.
Вера привезла гонги, а Саша – подругу, тоже обертонно поющую, и они устроили вселенский обертон на пару часов над отлично резонирующими водами Бугровского пруда. А чтобы окончательно потрясти восхищенную публику, привезли с собой еще и те самые коши, все четыре штуки. Прочищенная обертонным пением, возвышенная медитацией гонгов, я влюбилась по самые уши в коши, звенящие на ветру, откликаясь друг другу созвучными импровизациями. Я обожаю импровизационный джем-сейшен, но когда он непредсказуем и божественен – это что-то потрясающее, наповал.
Уже и на гонгах-то нельзя играть по нотам, там музыкант играет вместе с Богом. Но у Веры есть все-таки палочки, которыми она своей волей может на Божественные звуки повлиять. А на коши практически невозможно играть нарочно – ими играет ветер, а ты лишь можешь больше или меньше раскачивать их, принимая что Бог даст в ответ. Поэтому если ты поешь или играешь вместе с коши, то вторым у тебя в джеме играет Бог.
После концерта, завороженная как кошка, я подползла к коробке с коши, получила одобрительный Верин кивок и, перебрав все четыре колокольчика, влюбилась по уши в коши «Земля» – высокий чистый звук в мажорной тональности, при котором все становится в тебе хорошо. Земля так звучит, что грусть невозможна. Она вместе с твоей мУкой рассыпается на тысячи хрустальных звуков, из которых складывается волшебная мелодия, резонирующая в коши и в тебе высокой и радостной песенкой, которой тут же начинают подпевать соловьи в осинах близ Русаниного дома. Ах, как я хочу такую коши!
Вера говорит, что их везут в Россию какие-то литовцы. Литовцы по е-мейлу отвечают мне через неделю, что коши нет. На французских сайтах в сети записи коши играют на все лады и высылаются по почте, но я боюсь, что российский перегон почты из Парижа в Пушкинские горы затянется на год, если вообще довезет хрупкий шедевр.
Но Бог есть, и прямо в Париже живет с восьмилетними двойняшками моя подруга Ира замужем за французом-бизнесменом, у которого компания распространилась из Москвы по всей СНГовии. Муж мотается по своим отделениям, налаживая дела. А Ира – о, счастье, – второй год учит своих двойняшек в Париже и наездами раз в месяц бывает в Москве. Я прошу ее купить мне коши «Земля», и Ириша, фея, уже получила их и как раз сегодня утром обрадовала меня новостью, что скоро отправится с коши в Москву.
А там совсем все просто – во время очередного приезда феи Иры в столицу гениальный иммунолог Оля заберет у нее колокольчики и будет звенеть ими у себя дома, чтобы было легче жить. А когда ее собака отправится в лучший мир, Оля привезет коши мне в Пушкинские горы. Мы повесим их в проеме окна, где из двух фрамуг дует ветер, и будем слушать, как Бог играет нам о домашнем счастье. А потом поедем слушать другую песню – на Бугровском пруду по дороге в Михайловское. А потом в Петровском богато позвеним в большой зале барского дома, что выходит огромными окнами в парк. А еще послушаем песни о девичьем счастье на взгорке Тригорского, на скамье Онегина. А уж затем оторвемся на мосту через Сороть, где ласточки подсвистят нам, а утки подкрякают.
И еще мы выйдем на лодке на середину озера Кучане между Петровским и Михайловским, и Бог будет играть нам на коши «Земля» музыку всей планеты, долго-долго. До тех пор будет играть, пока не рассыплются на атомы музыки все печали, что накопились в Оле за время многолетней работы с вереницей тяжелых больных и ухода за мамой, за неделю расставания со старым псом и десятилетия разных других тягот, которых не перечесть. Всевышний будет ветром звенеть в коши, пока все эти печали не рассыплются в Ольге на мелкие нотки первозданного Божественного счастья, из которого, я верю, и состоит на самом деле наша жизнь.
И когда Божий промысел во всей его красоте, силе и радости заиграет наконец в нас, опытных бойцах за мировую гармонию, тогда мы с гениальным иммунологом Олей зазвучим своими первозданными мажорными мелодиями, в которые превратятся наши противостояния со смертью. И тогда, я верю, Оля допишет свою прекрасную повесть о враче, который услышит светлую общеземную симфонию рождения и смерти, и отпустит безнадежно умирающую дочь назад к Богу светло и спокойно. Назад, во вселенское счастье, из которого, я верю, и состоит наша жизнь и смерть.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?