Читать книгу "Разлучившее наследство. Семейные истории"

Существует расхожее мнение о том, что браки совершаются на небесах. Многие сомневаются в этом, пытаясь самостоятельно вершить свою судьбу. При этом они совершают странные, как обдуманные, так и необдуманные поступки, убеждают себя и других в правильности принятых решений, но делают при этом массу глупостей, а там уже – как карта ляжет, что-то ведь должно получиться. Потом вдруг начинают удивляться, почему они несчастливы, куда подевалась любовь и можно ли прожить без неё? А может, в этой жизни имеет значение простой здравый смысл, стечение удивительных жизненных обстоятельств?..

Сегодня Таисья и Василий чувствовали себя счастливыми, девчонки тоже улавливали это настроение взрослых. В один день жизнь у всех четверых переменилась, но теперь она потребует усилий от каждого.

Василий быстро собрался и ушел. Как только за ним захлопнулась дверь, Таисья тут же прошла в горницу, опустилась на колени перед божницей, которая находилась в правом углу. Там стояли дорогие для неё иконы, к которым она обращалась каждый день. Тася стала истово молиться и бить поклоны. Девчонки сначала смотрели на неё с удивлением, но затем подбежали к ней, сначала Шурочка, а потом Нина. Обе обняли её и Шурочка заплакала.

– Дочки мои, молитесь, обращайтесь к Богу, и он вас обязательно услышит.

– Обращаться – это как, просить чего-то? – уточнила Нина.

– Конечно, нет. Надо просто верить, что он вам поможет.

Шурочка внимательно слушала, сразу перестала плакать и решила заняться своими более важными делами – её ждали куклы. У каждой из сестер они были свои, любимые, для которых Таисья нашила всё необходимое: платьица, фартучки, маленькие одеяла, подушечки, покрывала, полотенца и салфетки. Кое-что она даже вышила, как у взрослых. Все ждали Василия к ужину.

Шура и Нина. Каша. 1928 г.

Разница по годам у Шуры и Нины выходила совсем небольшая, всего два года. Поначалу этим пользовалась, конечно, старшая сестра. Потом, в юности и дальнейшей жизни они частенько вспоминали историю про манную кашу.

Родители держали корову – кормилицу Дуньку. Это стоило великих трудов, но без неё было никак не прокормиться, зато дома всегда водилось молоко, творог, масло, сливки и сметана. Девчонок требовалось «поднимать», растить, а значит, кормить. Всё это молочное изобилие больше предпочитала старшая, а младшая обожала только манную молочную кашу.

Мать всегда варила девчонкам разные каши, но с манной кашей была проблема – манную крупу в магазинах не продавали, её доставали по случаю, к праздникам или на рынке, втридорога. Манную крупу Таисья хранила в амбаре, в небольшом закрытом сундуке, в холстяном мешочке. Это удобно, на свежем воздухе, в защищённом месте и подальше от детских глаз. Дело в том, что если бы была такая возможность, манную каша Шура бы ела каждый день, и не по одному разу.

– Мам, сегодня воскресенье, ты с вечера поставила квашню, значит, будет праздничная стряпня, а ты будешь варить нам с Ниной мою любимую кашу? – с утра канючила младшая.

– Шура, ты забыла, я ведь на неделе её уже варила, – напомнила Таисья.

– В воскресенье всё равно положено, я знаю. Ты так всегда делаешь.

Шура сидела в кухне на лавке, у окна, поглядывала на прохожих в проулке и вела наблюдение за матерью, вернее, «вымарщивала» любимое блюдо.

– Нине-то хорошо, она своего молока с утра надулась. А обо мне кто подумал?

– Ладно, сходи в амбар, отсыпь в плошку крупы. Ты знаешь, где она хранится, да смотри, не просыпь.

Повторять свою просьбу не требовалось, трехлетняя крепенькая Шура мгновенно соскочила с лавки и шустро направилась во двор, накинув на себя для видимости теплую шаль. Вернувшись, она снова уселась у окна и стала внимательно наблюдать весь процесс варки любимого лакомства.

Дома стояло много посуды, но готовую кашу, политую конопляным маслом, мать почему-то всегда выливала в одну большую невысокую тарелку на двоих, несла на середу и ставила на стол. Нина сразу же оказывалась рядом, они никогда не пропускала начало трапезы. Как только девчонки вооружились ложками, Таисья разделила своей деревянной ложкой растёкшуюся и уже немного застывшую массу каши пополам, и провозгласила:

– Всё по-честному, поровну. Приступайте.

– Каша получилась у тебя жидкая, она перетекает на Нинину сторону, – тут же завопила Шура.

– Ты лучше меньше болтай, а то мне точно больше достанется, – с определённой долей взрослого сарказма проговорила старшая.

– Мама, я тебя прошу, посмотри сама – сегодня на ее стороне получилось больше масла, чем у меня, – не унималась младшая, – и ест она гораздо быстрее меня. Значит, потом она будет есть мою кашу.

Процесс насыщения продолжался некоторое время и сопровождался непрекращающимися упреками со стороны Шуры и мудрыми советами со стороны Нины.

Пожалуй, только эту манную кашу сестры не могли никогда разделить между собой, всё остальное протекало мирно. На двоих им вполне хватало и папки, и матери. Нина с первых же дней Василия стала звать «папка», этим обращением она напоминала себе о своем родном отце. Шура, глядя на старшую сестру, тоже всегда также обращалась к отцу, в этом обращении звучал знак равенства между сестрами, и это воспринималось всеми вокруг, как должное.

Шура и Нина. Учеба. 1930-е годы

Взаимоотношения с учёбой у каждой из сестёр тоже сложилось по-разному. Первой в школу отправилась, конечно, Нина, ей сразу же понравилось учиться и у неё это неплохо получалось. Первые бантики в рыжие пышные волосы, специально пошитые матерью юбочки, кофточки и фартучки, выданные в школе учебники, и первый школьный портфель, приобретенный по случаю на ярмарке к началу учебного года – всё это показывало другую жизнь, вне дома. Да, Нина поняла это не сразу, но, когда осознала, то стала учиться не просто по обязанности, а с неподдельным интересом и старанием. Она всегда учила уроки без напоминаний и принуждений, понимая очень важную вещь для себя – учеба – волшебный ключик, которай откроет ей другой мир.

Хоть Шура и отправилась в школу на два года позднее сестры, ей пришлось познакомиться со школьной атмосферой значительно раньше. Всё произошло благодаря Нине, которая сразу стала вовлекать сестру в школьную муштру, оттачивая педагогические приемы воспитания и образования на Шуре.

Если раньше они играли в дом, куклы и магазин, то сейчас появилась удивительная и новая игра – школьные уроки. За два года, пока младшая не отправилась в школу официально, она исписала буквами и цифрами самодельные тетради из газет в таком количестве, что их нехватку тут де почувствовал хозяин дома, Василий. Он-то газеты использовал для действительно важного дела – крутил из них самокрутки для табака – «козьи ножки». Табак Таисья выращивала на специально отведенной грядке в огороде. Девчонки со своей школьной писаниной составили отцу явную конкуренцию.

Играли девочки в горнице рядом с печкой-голландкой, там они сделали себе место для своих любимых кукол, но уже к Новому году, через несколько месяцев после начала учебы Нины, куклам и другим игрушкам пришлось потесниться. Василий, по просьбе старшей дочери, смастерил им небольшую школьную доску, мел девчонки раздобыли сами, стараниями Нины. Та вставала к доске как настоящая учительница, а Шура садилась на маленькую табуреточку, и писала в самодельных тетрадях из газет, сшитых матерью, на высоком твердом венском стуле. Чернильницу с перьевой ручкой они тоже припасли. Каждый урок начинался со «школьного звонка» – колокольчика, который нашли сёстры в кладовке.

– Здравствуйте, класс! Прошу всех встать! – торжественно начинала Нина. – Сегодня у нас три урока.

– Нина, ты забыла, вчера мы договаривались только на два, – сразу же напоминала Шура.

– Ты все перепутала, расписание утверждено самим директором, и я ничего не могу изменить.

– Тогда я буду жаловаться, – не сдавалась Шура.

– Кому это? – немного выбивалась из роли учительницы Нина.

– Маме, конечно.

– Директор главнее и важнее всех.

– А у нас дома самая главная – мама.

– С чего это ты взяла, Шура?

– Спроси у папки, он тебе точно скажет, – тут же говорила младшая.

После таких обычных пререканий и дополнительного звонка колокольчика, наконец-то начинался первый урок, который особенно не нравился Шуре – чистописание. Тут же раздавался командный, не терпящий возражения голос Нины:

– Класс, все открываем тетрадки по чистописанию. Сегодня будем заниматься новым, очень важным и трудным заданием.

– А ты говорила, что я плохо справилась еще со старым заданием, – тут же доносилось с места.

– Шура, нельзя, не-до-пус-ти-мо, выкрикивать с места! – новое слова Нина-учительница говорила по слогам, медленно и с удовольствием. – Ты только представь, что будет, если все в классе все начнут говорить одновременно и вслух!

– Нина, но я-то здесь одна. Посмотри, кроме нас, никого нет.

– Шурочка, а давай наших кукол тоже посадим учиться.

– Ты можешь своих садить за уроки, сколько хочешь, а я свою Машеньку раньше времени в школу не сдам.

– Почему это?

– Ничего в твоей школе хорошего нет, – решительно произнесла Шура. – Я свою Машу в обиду не дам, – отбивалась Шура от школы и от своей сестры.

В перерывах между возгласами младшей сестры и попытками самозванки-учительницы вести урок Шуре предлагалось писать настоящими чернилами в самодельной тетрадке прямые и наклонные палочки. Получалось это у будущей школьницы не очень аккуратно, главным препятствием оказывались чернильница и перьевая ручка, из-за которой в тетради постоянно появлялись жирные кляксы.

Многострадальный урок наконец-то подошел к завершению, прозвучал колокольчик, и Шура тут же выскочила из горницы к матери. Она настойчиво канючила:

– У меня заболела голова, я учиться сегодня больше не могу. Только ты сама скажи об этом Нине. Я хочу гулять на улице.

– Шурочка, так уже темнеет, посмотри. Куда ты собралась на ночь глядя?

– Я буду гулять только во дворе.

Тут был ещё один важный момент, если Нина в школе получала хорошие оценки, то Шуре от сестры доставались в лучшем случае «трояки», а то ещё и ниже. Поэтому когда младшая сестра отправилась учиться в настоящую школу, то настрой у нее был совсем не праздничный. При этом все вокруг ей в пример, конечно, приводили Нину, она и такая, и такая, в общем, однозначно, лучше всех, а уж Шуры-то точно.

Это не помешало Шуре завести в школе новых подружек, с которым она с удовольствием проводила много времени, без особого сожаления отрывая его большую часть, предназначенную для выполнения домашних заданий, в общем «хлесталась на улице», как говорила мать. Игра в городки, набор чурочек для которой Василий сделал по просьбе дочери, игра в классики перед домом в хорошую погоду – классики чертили прямо на земле палкой, игра в прятки занимали Шуру значительно больше, чем учёба. Но это совсем не мешало ей исправно переходить из класса в класс и мечтать об окончании школы.

Шура родилась осенью, поэтому в школу пошла почти в восемь лет, ей намеренно дали возможность ещё насладиться детством. Тем более росла она без родной матери, и её жалели.

Нина родилась весной, она отправилась за парту ровно в семь лет. Проучившись семь лет, она задумала уехать в другой город, в ста километрах от Каслей. Учеба в техникуме открывала возможность оказаться в настоящей жизни быстрее и попробовать самостоятельную жизнь раньше.

Шура отучилась в школе положенных девять лет и пошла работать на завод. Профессию она выбрала тогда очень модную – радиомонтажница.

Шура и Нина. Взрослая жизнь. 1940 г.

Все в юности мечтают о взрослой жизни, но особенно девчонки. При этом они занимаются не только строительством воздушных замков, но и предпринимают к этому конкретные шаги.

Учёба в техникуме по тем временам воспринималась как реальный трамплин куда-то вверх. Когда Нину отправили в другой город, то, конечно, волновались за её житье в общежитии. В пользу этого «наполеоновского» плана сыграл тот факт, что вместе с ней туда решила отправиться и её близкая родственница Люба, младшая дочка Пашеньки, родной любимой сестры Таисьи. Все родственники решили, что вдвоём девчонкам будет сподручнее на новом месте, да и родителям не так за них волнительно. Конечно, думали, что те будут приезжать домой, но не больно-то часто наездишься за сто километров.

Пока всё взвешивали, Таисья с Пашей частенько бегали друг к дружке, благо жили через улицу, одна на Кирова, другая – на Ворошилова. В тридцатые годы многим улицам давали имена героев революции.

– Пашенька, что же это такое наши девки удумали? – сетовала Таисья, расположившись на лавке рядом с печкой, которая делила одну большую избу на две части, праздничную и повседневную. Гостья осталась у входа, заявив о том, что забежала ненадолго.

– Моя тоже, как с ума сошла, одно твердит – поедет учиться в другой город, – соглашалась она. – Ведь они с детства вместе, не разлей вода, и в классе одном учатся.

– Мой Василий не встревает особо, помалкивает. А твой что говорит?

– Да и мой не сильно что толкует. А что ты хочешь? Ведь они оба не родные отцы, так выходит.

Каждый раз, когда сёстры начинали невольно вспоминать своё первое замужество, они сначала принимались, конечно, реветь, а затем ударялись в воспоминания. Занимались они этим нечасто, если случай какой подвернется, как сегодня. Главное, чтобы нынешних мужей поблизости не случалось. Афоня, второй муж Паши, уехал сегодня из дома по делам. Слыл он хорошим «пимакатом», как говорила Паша, валял валенки, хорошие, крепкие, ладные.

– Да, Пашенька, что говорить, Афонюшка твой мужик добрый.

– Что бы я без него делала… – поддакнула Паша, – как бы троих детей поднимала, когда мой цыган оставил их сиротинушками, сгинул в ту зиму…

Таисья в ответ ничего не говорила, а только слушала сестру, понимая, что той надо выговориться.

– Ты же помнишь, как я любила Ивана, хоть он и цыганских кровей. А ведь матушка с батюшкой наши шибко против были. Если твоего Михаила сразу приняли, хоть он и не местный, то от моего меня отговаривали долго. Но ведь сердцу не прикажешь, не зря говорят, прикипела я к нему намертво, сразу трёх детей родила – Семена, Любу и Машеньку, последнюю мою кровиночку. Она-то в их породу и уродилась, точь-в-точь цыганка, а красавица какая, вся в отца – статная, черноглазая, чернобровая, а волосы какие – пышные и кудрявые. Обе от одного отца, но ты посмотри, у Любы-то волос прямой, как будто кто специально расправлял…

– Да, жалко, твою младшенькую, всего десять годочков прожила, не смогла поправиться…

– А как я за неё молилась, Тася! Сколько на коленях выстояла у божницы!

– У всех есть кто-то, за кого просили. Не думай, что ты одна такая.

– Я другое думаю, забрал Иван её к себе, чтобы там ему не быть в одиночестве, видать, вдвоём им веселее на том свете.

– Да, твой Афоня – редкий мужик, взял с тремя и ни разу голос ни на кого не поднял, всё добром.

– Не жалься. Василий хоть с виду и суровый мужик, но справедливый и работящий.

– Я и не жалуюсь, Пашенька. Только иногда кажется, что чего-то в жизни не хватает, а может быть, кого-то рядом…

– Ой, Тася, послушал бы кто нас, о чём разговор ведем, удивился бы… Точно, с жиру бесятся.

Сёстры еще какое-то время обсуждали житьё-бытьё, а потом переключились на своих дочерей.

– Интересно, кто кого сбивает уехать из дома, моя Нинушка или твоя Любушка, цыганская кровь? Похоже, обе хороши, точно вожжа под хвост попала, всё им техникум какой-то подавай. Мы вот без этих техникумов живём, и ничего… А что Афоня говорит?

– Ты же знаешь, он моих ростит, как своих, во всём им потакает. Сын уже уехал в Челябу, и эта собралась. А нам только им денежку готовь. Подожди, я знаешь, о чем подумала?

– Ну, говори…

– Об ухажерах Любиных.

– Чего вдруг?

– К нам последнее время повадилось двое, один – гармонист, а второй – молчун и чернявый, как смоль. Гармонист всё наяривает на своей гармони, песни распевает, частушки выкрикивает, а другой, как кляп в рот вставил, всё молчит…

– А который тебе по нраву?

– Никакой. Да все равно, Любушке выбирать. Слушай, Тася, а вдруг это из них кто-то намылился в техникум, и наша за ним?

– Наше дело маленькое, они уже всё сами решили. Поедут, точно, и нас с тобой не спросят. Василию обязательно расскажу про этих ухажеров.

Да, сердце материнское верно подсказывает – если наметили птички выпорхнуть, обязательно улетят. Уж больно им охота на свободу, во взрослую жизнь, манит она их, завораживает. Как будто кто-то им на ухо шепчет, что у меня-то точно всё хорошо будет: и любовь, и дети, и счастье заоблачное.

Первой решилась на взрослую жизнь Любочка, цыганская дочь. Конечно, Нина, ее подружка закадычная, была первой, с кем она посоветовалась по поводу своих сердечных дел. Нина уже вовсю крутила с парнями, причем не со сверстниками, а выбирала тех, кто постарше, она понимала толк в поцелуях и давала практические советы.

– Двое, говоришь, домой к тебе ходят? Очень хорошо, будет из кого выбирать. Родители у тебя покладистые, не мешают, не то, что мои. Папка как взглянет из-под своих бровей, так все кавалеры разбегаются, и чувствуешь себя виноватой, хотя ничего пока ещё не сделала.

– А тетя Тася добрая, я же вижу.

– Да, по отношению к своей любимой сестрёнке, твоей матушке, да и тебя выделяет. А меня она всё строжит, как будто боится, что я могу чего-нибудь вытворить…

– Да брось ты, Нина, уедем, да и все. Тронемся в сторону Челябинска… Мой брат же это сделал, вон женился уже и даже детей завел.

– Он мужик, с него и спрос другой.

– И мы своего с тобой не упустим. А Николай-то тоже хочет в техникум, между прочим.

– Это который гармонист?

– Нет, гармонист увлечён своими песнями даже больше, чем мной. Я о другом, который молчит.

– Целовались?

– Спрашиваешь…

Да, пташки созрели для самостоятельных полётов. Техникум открывал им двери в настоящую взрослую жизнь.

После окончания очередной ступени школы две любительницы взрослой жизни укатили за Челябинск в маленький провинциальный городок и поступили там в техникум. Желающие были и кроме них, но оценки за школу сыграли в пользу девчонок. В техникум в основном поступали мальчишки с достаточно посредственными аттестатами, и на их фоне «отлично» и «хорошо», заработанные девчонками, смотрелись очень выигрышно. Машиностроительный профиль техникума девчонок не остановил. Какая разница, что учить и на кого учиться? Главное, свобода и диплом в будущем.

Нинушка и Любушка под громкий плач своих матерей, почти счастливые, покинули родной дом. Ехать надо было поездом, на перекладных, через станцию Тюбук, поэтому прощались с родными они дома. Был еще один момент. Николай, который молчун, тоже собирался учиться в этом техникуме, и поэтому с полным правом сопровождал путешественниц. Это обстоятельство девчонки не только не обнародовали, а, наоборот, тщательно скрывали, особенно от Таисьи Кирилловны. Потому что та считала, что учёба и парни – вещи совершенно несовместимые, и от парней во время учебы точно следует держаться подальше.

Первый раз домой на побывку студентки приехали на Новый год. Учеба у них шла своим чередом, хотя девчонкам требовались большие усилия, это тебе не родная школа. И еще, главное, как бы на «чужбине» прокормиться? Поэтому домой двоюродные сестры приехали веселые, но голодные. Нина и Люба бегали друг к другу в гости не по разу, им всегда имелось что обсудить.

Основные их мысли, конечно, кружились вокруг парней. Чаще всего они встречались у Любы, потому что её родители особо не прислушивались к разговорам девчонок, а занимались своими делами. Парней в техникуме училось много, а девушек значительно меньше.

У Любы с Николаем всё намечалось по серьезному, поэтому они выпадали из этой «любовной ярмарки». А вот Нине участвовать в любовной круговерти сам Бог велел. Прежде всего, она всерьёз занялась своей внешностью: каждый вечер подкручивала волосы бумажках на ночь, чтобы вились, брови карандашом подрисовывала, и самое главное, научилась заливисто смеяться к месту или не к месту, это уж как получится. Ещё она пыталась похудеть, но тут ничего не получалось, так как вся пошла в мать – широкая кость, особенно внизу. Полгода самостоятельной жизни не прошло даром – успехи на любовном фронте были, у нее появилось много ухажеров.

Таисья Кирилловна попыталась что-то выведать о дочери у племянницы.

– Люба, как вы там без нас живете?

– Учимся, тётя Тася. Приходится много заниматься.

– Скучаете по дому-то?

– Разве что в выходные дни. Всё время хочется чего-то домашнего съесть…

– Порядки-то в общежитии строгие? – с надеждой выспрашивала тетка.

– Вы о парнях, наверно? Мышь не проскочит на женскую половину общежития, – как могла, усыпляла бдительность тетки Люба.

– Моя-то, наверно, встречается с кем-то? Любовь крутит… Дело молодое.

– Нет, не бойтесь, Нина у нас девушка серьезная, всё больше учится.

Это все было почти правдой. Потому что именно перед новым годом Нина закрутила роман сразу с двумя парнями. Она находилась в состоянии мучительного выбора, но эти новые ощущения её захватили целиком.

Всю дорогу домой двоюродные сестры обсуждали этот любовный треугольник. Николай, который возвращался домой вместе с девушками, только подсмеивался над их пустой болтовней. Один из молодых людей, который ухаживал за Ниной, был родом из Каслей и тоже ехал вместе с ними в одном поезде, а другой – из Челябинска, настоящего большого города. Они нравились Нине одинаково, но перспектива выбраться из Каслей, конечно, вдохновляла её больше. Имело значение и то обстоятельство, что каслинский ухажер воспринимался почти своим, а челябинский выглядел более городским, да и ухаживал активнее. Правда, на него положила глаз ещё одна деваха с их курса, и оставлять его в покое не планировала.

Любовные секреты техникума лежали на поверхности. Парни ими почти не интересовались, так, время от времени, а вот девчонки уделяли этому важному вопросу значительно больше внимания. Нину, конечно, подогревала история отношений своей двоюродной сестры, Любы с Николаем. У тех все двигалось к законному браку, их останавливал только возраст, но время работало на них, скоро им исполнится восемнадцать.

Нине тоже хотелось и большой любви, и супружеских уз, неизвестно даже чего больше, тут уж как получится. Таисья Кирилловна, на её счастье, этого всего не знала, но на сердце у матери было тревожно. Она не успокоилась после разговора с Любой, но не бросать же дочери учебу из-за материнских тревог. Каникулы закончились быстро, и троица отбыла из родных краев. Шёл тридцать девятый год, и война приближалась. В Союзе ещё было полно мужиков, женская невинность пока ещё обменивалась на замужество, и, если повезет, то и на любовь.

Люба получила и то, и другое, ей повезло. А может быть, дело было в чём-то другое, не только в удаче? Возможно, каждому в этой жизни уготовлено несколько судьбоносных встреч. Главное, не пройти мимо них, остановиться, взглянуть более внимательно, заметить чужой взгляд и сделать выбор, по возможности правильный, если он вообще возможен. Или такой выбор может сделать только любящее сердце? Скорее всего, ей помогло имя – Люба, Любушка, Любовь – и горячая цыганская кровь.

Старшая дочь Неля у Любы родилась к окончанию второго курса, аккурат к первомайскому празднику, 30-го апреля. Весь второй год обучения Люба не только ходила на лекции, сдавала зачеты и экзамены, но и преодолевала все этапы беременности на виду всего курса, от сильнейшего токсикоза до момента, когда ребеночек заявил о себе большим животом. На фоне хрупкой фигуры будущей матери живот смотрелся вызывающе. На курсе Люба была единственной, кто решился и на учебу, и на замужество. Малочисленные девчонки, наблюдая Любины титанические ежедневные преодоления трудностей, даже слегка охладели к ухаживаниям своих сокурсников.

Николаю, как будущему отцу, наоборот, повезло. Они с женой получили отдельную комнату для устройства семейной жизни, и он вдруг перестал получать плохие оценки на зачетах и экзаменах. Его приятели с определенной долей уверенности считали, что причиной этому служит не его вдруг хорошая учеба, а простое человеческое сочувствие преподавателей.

Нина, поглядывая на свою сестру, поумерила пыл не только своих ухажеров, но и немного отказалась от собственных «наполеоновских» планов по приобретению мужа в стенах техникума.

Хотя надо признаться, выскочить замуж удачно ей всё ещё хотелось. Для этого она продолжала предпринимать определенные усилия, но не так рьяно, как поначалу. Танцульки, сборища по поводу дней рождений сокурсников, празднования всех революционных календарных праздников, наконец, просто незапланированные неожиданные студенческие посиделки – всё это состояло в арсенале предприимчивых и активных девиц техникума. Да, это давало определенные результаты, но только в плане расширения списка потенциальных претендентов на руку и сердце Нины.

Парня из города Челябинска пришлось исключить из этого списка, по причине его слишком активного мужского поведения и явного нежелания связывать себя узами брака в столь молодом возрасте, когда кажется, что вся жизнь еще впереди.

Борьба за женское счастье не прекращалась, но она приняла более изощренные формы. Тут Нине помогало её серьезное отношение к учебе. На втором курсе Нина взяла в привычку оказывать помощь в написании курсовых работ и выполнении различных заданий тем молодым людям, которые «звезд с неба не хватали» и по учёбе тащились в хвосте. Образ умной, дружелюбной, всё понимающей подруги обязательно должен был дать результат, и заманить в сети подходящего положительного молодого человека. Так и случилось.

Им оказался паренек из далёкой глухой деревни, где в школе учили хуже, чем в Каслях. Шефство Нины осуществлялось по всем правилам верной женской выручки. И это сработало. К концу второго курса Владимир Гребенщиков шага не мог ступить без одобрения Ниночки. Так он звал её искренне, с большой благодарностью и, возможно, даже с любовью. Этот вариант рассматривался Ниной как запасной. Вдруг что-то ещё выгорит? Но это лучше, чем ничего.

Любе приспичило рожать именно перед майскими праздниками, причем решила она это делать обязательно дома, в Каслях. По всем срокам всё сошлось. От сопровождающих она решительно отказалась, не захотела срывать с учебы ни мужа, ни двоюродную сестру. Те сначала настаивали, но затем согласились с ней. Роды намечались не вовремя – как раз на время обязательной практики. А без практики второй курс не зачтут, попробуй самостоятельно где-нибудь договорись. Люба рассчитывала обернуться быстро и вернуться сразу же после майских праздников.

Николай посадил свою драгоценную половину на поезд, Нина посочувствовала сестре, и та отправилась домой, предполагая, что рассчитала всё верно.

Поезд подходил к Челябинску, когда у неё начались схватки. Жаль, что Природа такое серьезное дело, как роды, решила поручить женщине – слабой половине человечества. Если бы вдруг так случилось, каким-то волшебным образом, что сильная половина тоже стала бы участвовать в этом важном процессе появления человека на свет более основательно, чем только посылом своего сперматозоида, тогда бы мы жили совсем в другом мире. Мужчины, вы отправляете в непредсказуемое плавание маленькую частицу себя, а все остальное поручаете женщине: токсикоз, вынашивание ребенка, изменение внешности женщины, роды, вскармливание, бесконечную тревогу за родную кровиночку каждый день. При этом вы любите рассуждать об особой роли отца, опираясь на православные ценности и на идею продолжения рода.

«Эх, не успела, не смогла доехать до дома», – пронеслось у Любы в голове, она почти потеряла способность соображать, настолько стало больно и почти безразлично, что сейчас произойдет.

Прошло всё как по писанному – отошли воды, и в Челябинске её сняли с поезда, отправив рожать в местную больницу. На свет появилась старшая дочь супругов Мазавиных. Очухавшись в родильном отделении, и получив на руки драгоценный живой туго перепелёнатый свёрток, Люба решила никого не тревожить, а добраться до родных Каслей самостоятельно.

Праздничные дни, столпотворение народа на улицах и мешали, и помогали одновременно – на дочку с матерью не обращали никакого внимания. На поезде новоиспеченная парочка доехала до узловой железнодорожной станции, которая находилась почти рядом с Каслями, а оттуда на перекладных к обеду прекрасного солнечного майского дня измученная дорогой Люба с родным свертком на руках наконец-то добралась до родительского порога. Новорожденная девчонка весь трудный путь помалкивала, но, оказавшись на месте, решила подать зычный голос, известив о своем появлении трубным громким воплем.

– Мама, ты посмотри на неё, она ведь всё время спала, а тут вдруг проснулась. Что будем делать?

– Кормить её надо, Любушка. Давай девчонку. Имя-то ей уже дала? Отец знает, что она родилась?

– Нет, никому ещё не сообщила, не до того было. Ведь Нелю пришлось рожать по пути домой, меня сняли с поезда, мечтала только о том, чтобы оказаться дома…

– Молоко у тебя есть? Не пропало от всех этих волнений? Девка-то голодная… Ты её часто кормила?

– Как заворочается, закряхтит, так и кормила.

Под охи и вздохи женщин, плач внучки, дед Афоня собрал стол к обеду, вытащив чугунки с супом и кашей из русской печи, и побежал тут же топить баню. Весь оставшийся день трое взрослых суетились вокруг появившегося младенца. Только к ночи, когда внучка уснула, Прасковья Кирилловна спросила:

– Что ты дальше надумала делать?

– Придётся сразу же вернуться на учебу, поеду через сутки, надо как-то заканчивать учебный год.

– Девчонку оставляй, не мучай ни себя, ни её.

– Да, послушай мать, она верно говорит, – поддержал Афоня свою Пашеньку.

– А кормить как её будете?

– Это наша забота, – ответил Афоня, – не печалься, голодной не останется.

Через день Люба уехала, вручив первенца своим родителям. До лета, первые два месяца жизни, выхаживали и выкармливали коровьим молоком старики. Любовь Ивановна, новоиспеченная мать вернулась в техникум и приступила к учёбе, обернувшись всего за пять дней. Статус молодой семьи Мазавиных подтвердился рождением дочери. К окончанию техникума у них родилась вторая дочь Люсенька. «Ся», как её все ласково называли.

Учёба, семья, работа, всё шло своим чередом у выпускниц техникума. Долгожданная взрослая жизнь катилась по накатанным рельсам. Глядя на Мазавиных, Нина тоже зарегистрировала свой брак с Владимиром, и стала Гребенщиковой. Вернулась в Касли новая молодая семья с дипломами о полученном образовании, и радужными надеждами на будущее.

Поселились они в доме, который снимали недалеко от Чусовитиных, Василия и Таисьи. Таисье Кирилловне муж дочери понравился – хороший человек. Она радовалась за дочь и надеялась, что всё у них будет, как у людей. Василий Константинович тоже подружился с Владимиром.