Текст книги "Случай Растиньяка"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sluchay-rastinyaka-49096.jpg)
Автор книги: Наталья Миронова
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 5
С тех пор прошло четыре месяца. Катя обжилась на новом месте, привыкла к новой работе, возобновила все старые контакты. Неприятный долг мужу Татьяны она выплатила с помощью Этери. Сама Этери готова была ждать сколько угодно. Долг по банковской ссуде был полностью погашен. Катя усиленно копила деньги, чтобы вернуть четыре тысячи евро бывшим соседям по даче. Ей уже удалось скопить примерно половину нужной суммы.
У нее осталась только одна боль: сын. Не было ни дня, ни часа, ни минуты, когда бы Катя не думала о нем. Новости о сыне ей поставляла мама, Катя каждый день с ней перезванивалась – по мобильному, чтобы ее не могли отследить.
Пару раз она виделась с родителями, назначив встречу в каком-нибудь кафе, хотя, по ее понятиям, это было дорого. В кафе невозможно прийти просто так, тут же подходит официант и предлагает что-то заказать. Расплачивался всегда Сергей Петрович, Катин отец. Он хорошо зарабатывал и, как глава семейства, мысли не допускал, что платить будет кто-то еще.
Но при каждом таком свидании спрашивал, когда же Катя вернется наконец домой. Не на мыс Дежнева – об этом и речи не было! – а к ним, в Лялин переулок.
– Без сына я не вернусь, – отвечала Катя, – а с сыном… Ну как мы там все поместимся?
– Может, вашу Минусинскую сменять к нам поближе? – предлагала мама.
Идеально было бы квартиру на Минусинской и трехкомнатную родительскую сменять на что-нибудь площадью побольше и к дому поближе, но Катя даже мысленно отказывалась рассматривать такой вариант. Ей не хотелось тревожить родителей, снимать их с насиженного места. Просто сменять Минусинскую на квартиру в центре? Доплата была бы колоссальная. И – вечный вопрос – Алика куда девать?
Зато от родителей она узнавала, как идут дела на Минусинской.
Проблему заполнения квитанций на квартплату Алик с сыном решили быстро: Санька отвозил их бабушке. Она научила его снимать показания счетчика, а вот оплачивать квартиру дочери ей пришлось самой. Куда ж денешься, за долги и выселить могут!
Санька вообще стал часто бывать у бабушки – Этери как в воду глядела. Еще бы: бабушка вкусно кормила. Первое время крепился, потом стал расспрашивать о маме. Бабушка терпеливо отвечала, что мама работает, а где – неизвестно. Даже ей не говорит.
Как и ожидала Катя, веселая, свободная и беспечная жизнь с папой быстро надоела Саньке. Есть нечего, посуду мыть некому, без маминой дисциплины – такой вроде бы надоевшей! – стало страшно. Лето прошло, Саньке уже шестнадцать, скоро школе конец, что дальше делать – непонятно. Папа твердил о финансовой академии, о коммерческих курсах, но ближе к делу становилось все яснее, что денег нет и не будет. И все же он не мог предать отца после того, как мать их бросила, исчезла куда-то.
Катя звонила сыну, пока он был у бабушки, но поговорить удалось только раз.
– Мам, возвращайся домой, – сказал ей Санька. – Нам без тебя плохо.
– Мне тоже без тебя плохо, Саня, – призналась Катя, нарочно проигнорировав это «нам». – Но вернуться домой я пока не могу. Твой отец опять наделал долгов у меня за спиной. Я должна их раздать.
– Ты что, не можешь раздавать долги, сидя дома?! – закричал в трубку возмущенный Санька.
– Нет, я должна работать, и работа у меня – круглосуточная.
– Что, вахтером? – презрительно спросил Санька.
– А хоть бы и вахтером, что тут плохого? Я, пока на вахте сижу, сто дел переделаю. Помнишь, как папа работал, когда ты маленький был? Он пропадал по полгода. Вот теперь мне приходится так работать.
– Все ты врешь! – продолжал разоряться Санька. – Просто ты нас наказываешь. Папа работает! Он старается!
От матери Катя знала, что Алику удалось-таки выкупить назад свою фирму. Но заказов не было, рабочие, с которыми он так красиво расплатился под Новый год, разбежались. Алик начал распродавать освобожденные из-под ареста материалы. Куда шли вырученные деньги, Катя легко могла себе представить.
– Прости, но я ему больше не верю, – ответила она сыну. – Расскажи мне, как у тебя дела.
– Нормально. Вот вернешься, тогда и поговорим. – И сын положил трубку.
Кате вдруг пришла в голову ужасная мысль. Она позвонила матери утром в библиотечный день, чтобы наверняка застать ее одну.
– Мама, он не просил у тебя денег?
– Просил, и не раз, – удивилась Анна Николаевна. – Да ты не волнуйся, я ему наотрез отказала. А что?
– Не Алик. Саня просил?
– Саня? Ну, просил пару раз… Думаешь, он их отцу отдает? Нет, вряд ли, не такие это суммы…
– Мама, на что он просил?
– Катенька, а что случилось? Ну, просил как-то раз на экскурсию… Потом на подарок учительнице собирали…
– Ясно. Мама, не давай ему больше денег ни на какие экскурсии. Он играет. Алик и его пристрастил.
– Господи, какой ужас! А… где? Где он играет? Его ж не пустят никуда, он еще маленький!
– На автоматах, – сказала Катя. – Пока только на автоматах.
– Так уж автоматов нигде больше нет. Скоро, говорят, и казино все закроют, тебе хоть полегче станет.
– Нет, не думаю, – вздохнула Катя. – Они найдут, где играть. С игровых залов только вывески сняли, там теперь лото. Но все осталось по-прежнему. Мама, не давай ему денег. Скажи, я не велела.
– Ладно, не дам. Что ж ты мне сразу не сказала?
– Не сообразила, – призналась Катя. – Я позвоню, когда он к тебе приедет, попробую еще разок с ним поговорить.
Анна Николаевна решила не говорить дочери, но после этого разговора ей стало тревожно, и она проверила свою шкатулку с драгоценностями. «Шкатулка» – это было громко сказано, так, жестянка из-под конфет, драгоценности – тем более. Пара золотых сережек, золотое колечко с переливчатым, меняющим цвет александритом, цепочка с кулоном из такого же камня да кое-какие поделки из серебра.
Открыв жестянку, Анна Николаевна убедилась, что в ней остались только ничего не стоящие серебряные украшения. Золото исчезло. Она ничего не сказала ни дочери, ни мужу. Перепрятала деньги на хозяйство, всегда лежавшие в верхнем ящике серванта.
Через день она вышла на Покровку в магазин и как-то машинально зацепилась взглядом за вывеску ломбарда. Закладных контор развелось кругом видимо-невидимо, по улицам разгуливали люди-бутерброды с объявлениями, обещавшими лучшие условия. Но эта контора находилась ближе всех к дому.
Повинуясь порыву, Анна Николаевна вошла внутрь и сразу увидела на черной бархатной подставке свое колечко с александритом. Что делать? Пожаловаться? На родного внука? Вещи на продажу сдают по паспорту. Если раскроется, что паспорт – его… На первый раз, может, и не посадят, но все-таки… пятно на биографии.
Анна Николаевна выкупила колечко и все остальные вещи, обнаруженные в том же ломбарде. Вечером, как всегда, приехал внук. Она демонстративно повесила на шею цепочку с кулоном, надела кольцо и серьги. Санька потупился, отвел глаза, но промолчал. И она ничего не сказала.
После того первого и единственного раза, сколько Катя ни звонила, Санька отказывался с ней разговаривать. А она не собиралась возвращаться к Алику. Непонятно только, куда его девать. Выписать из квартиры? Куда? В чистое поле? Да и долги надо было отдавать. Время поджимало.
* * *
И вдруг в галерее появился Герман Ланге и купил два ее полотна. Значит, от долга соседям по даче она свободна. Оставалась Этери, готовая ждать сколько угодно, и друг Димка, которого Катя, конечно, простила. Да и вернуть ему предстояло всего-навсего полторы тысячи долларов. Для Кати это была уже смешная сумма, тем более что Димка тоже согласился ждать сколько угодно. Катя могла бы отдать ему эти деньги прямо сейчас – из того, что скопила для соседей по даче. Но Герман пригласил ее на свидание, и ей ужасно хотелось пойти. Она так давно нигде не была! Пожалуй, с того кошмарного вечера в ресторане, после которого Алик потащил ее в казино.
Нет, она, конечно, бывала на выставках, в театрах, на концертах, когда ее звала Этери, причем всякий раз норовила отдать деньги за билет, на что Этери всякий раз отвечала: «Спокойно, это по приглашению». Этери и впрямь была знаменитостью, ее все рады были видеть: и известные режиссеры, и музыканты. И все же одно дело – Этери, а свидание с мужчиной – это совсем другое.
Но Кате решительно нечего было надеть, а Этери послала ее в бутик к какой-то неведомой и страшной Нине Нестеровой.
Катя всей душой ненавидела беготню по магазинам за тряпками. Пару раз Этери брала ее с собой, они долго ехали на машине, застревали в пробках, Катя не узнавала родного города, и от одного этого ей делалось плохо. Старые здания исчезали, отовсюду вылезали, как зубы бабы-яги, башни из стекла и бетона. Стекла были тонированные, да еще и зеркальные.
– Знаешь, – как-то раз призналась Катя подруге, глядя в окно машины на проплывающие мимо зеркальные фасады офисных зданий, – они мне напоминают чикагских гангстеров 30-х годов. Те ввели моду вот на такие зеркальные очки. Чтоб за стеклами не было видно, в кого ты целишься. И еще почему-то вспоминается третья мировая. Думаешь, в самом крайнем случае, если сюда попадет, то вот этих – не жалко.
– Да ну тебя, Катька, что ты выдумываешь! – засмеялась тогда Этери.
Но здания-гангстеры, которых на крайний случай не жалко, это было еще полбеды. Дальше становилось куда хуже. Они входили в какие-то стеклянные двери, и их приглашали сразу в двести магазинов. Этери тащила Катю за собой, как на буксире, Катя оглядывалась на витрины с манекенами, и внутри у нее уже выла сирена: не то – не то – не то – не то – не то!
На манекенах были наряды психоделических расцветок с попугайным рисунком… Вот почему, думала Катя, в природе красный отлично сочетается с зеленым? Красные цветы в зеленых – как их? – чашелистиках. Да черт с ними, с чашелистиками. В природе не бывает безвкусицы. А тут…
Все, что в этих магазинах предлагалось – вне зависимости от назначения, – Катя называла «кофтюльками». Если бы она даже ухитрилась влезть в такую вот попугайную кофтюльку и выпилила бы в ней на улицу, можно было бы смело вручить ей рекламные листовки трактира «Елки-палки», чтоб работала, а не смешила народ зря. Но нет, нет, мало этого, мало, мало! В магазинчиках работали продавщицы неполного сорок второго размера. Они смотрели на Катю с ненавистью, и сама Катя, глядя на них, начинала тихо себя ненавидеть.
Цены в этих магазинах были поднебесные. Однажды Катя просто машинально зашла в отсек, где торговали часами. Там продавались и ремешки, а у нее как раз перетерся ремешок на часах. Кате нравилось носить мужские часы, и часы у нее очень красивые: итальянские, в золотом корпусе, с черным циферблатом – папин подарок к окончанию института.
С часами была связана целая история. Папе они достались от одного чудаковатого итальянца, гонщика-экстремала, которому папа в безнадежных условиях сумел починить машину. Это было еще в 90-м году, у гонщика засорился бензонасос, а Катин папа его прочистил и вырезал новую мембрану из старой воздушной камеры.
Расплатиться итальянец не мог: в СССР еще действовала статья 88 УК, запрещавшая гражданам операции с валютой, а у него были с собой только доллары да немецкие марки. Папа сказал, что ремонт грошовый и денег не надо, но итальянец оказался человеком чести и не уехал просто так: восхищенный изобретательностью мастера, он снял с руки золотые часы «Феррари» и подарил ему. Папа в ответ подарил ему свои «Штурманские». Оба остались не внакладе. А когда Катя окончила институт, часы «Феррари» достались ей – чуть ли не единственная ценная вещь, которую она впоследствии отказалась продавать.
Но прошло время, ремешок перетерся, и Катя, раз уж выпал случай побывать в огромном молле, зашла в часовой магазин купить новый. Оказалось, что ремешок стоит столько же, сколько ее зимние сапоги, купленные на вещевом рынке. Так Катя и ушла ни с чем. Ремешок купила потом в подземном переходе за двести рублей. Ценами кофтюлек даже не интересовалась.
Ее преследовало одно особенно неприятное и постыдное воспоминание.
Это было уже давно, но она никак не могла забыть.
Однажды летним днем Катя возвращалась с работы домой. Вышла к троллейбусной остановке и стала ждать. Жара стояла дикая – Катя вообще плохо переносила жару, – а троллейбуса все не было видно, и она решила укрыться в магазинчике рядом с остановкой: там наверняка есть кондиционер. У нее и в мыслях не было что-то покупать, но остановка прекрасно просматривалась через витрину. Она постоит там, решила Катя, а как только покажется ее троллейбус, уйдет.
Не тут-то было. Стоило ей, звякнув колокольчиком над дверью, войти в магазин, как дорогу ей преградила продавщица. На вид – лет девятнадцати, неполный сорок второй, «готический» грим, словом, все по стандарту.
– Вы что-то хотели? – наступательно спросила продавщица.
– Просто посмотреть, – растерялась Катя.
Продавщица смерила ее взглядом.
– У нас для вас ничего нет.
Катя повернулась и вышла. Достойные ответы вскипали у нее на губах, но она проглотила их вместе со слезами. А привкус того унижения так и остался с ней.
Вот и теперь, идя к Нине Нестеровой, Катя заранее представляла ее себе: тощая двухметровая манекенщица на журавлиных ногах, увешанная бриллиантами, браслетами и цепочками. Она окинет Катю презрительным взглядом и, щурясь сквозь сигаретный дым, небрежно уронит: «У нас для вас ничего нет».
«Ну и не надо! – заранее выстраивала оборону Катя. – Без вас обойдемся». Вот только туфли надо будет купить. Она уже тысячу лет не ходила на каблуках. И новые колготки. И… о черт, одно всегда тянет за собой другое! У нее и сумки приличной нет. А Этери не отстанет, обязательно проверит, была ли она у этой цаплищи. Придется идти. «Ну, ничего, – вздыхала Катя. – Три минуты позора… Но Фирке я это еще припомню!»
Она достала из сейфа все свои деньги и, в неурочный час опустив рольставни, включив сигнализацию, вышла из галереи.
По пути к Нине Нестеровой Катя зашла в обувной магазин, дорогой, но известный ей особой комфортностью моделей. Туфли, пришедшиеся впору, оказались чудовищно дорогими. Зато удобные. Черные. Каблук довольно высокий, но… что называется, «спокойный». Хоть за обувь краснеть не придется перед этой грозной и заранее ненавистной особой. В том же магазине Катя подобрала и сумку: тоже черную – ко всему подходит! – и такую, как ей нравилось, довольно вместительную, на одном длинном ремне через плечо.
Впрочем, она считала, что правильных сумок у нас делать вообще не умеют. Эта сумка была импортная, но… какая разница? Не понимают производители сумок, как живет современная деловая женщина в России. В сумке должна помещаться хотя бы пара модельных туфель. Вот идет женщина после работы на концерт или на свидание. А на дворе, допустим, январь. Что – туфли в пакете нести?
Или, скажем, ручки. Не нравились Кате двойные закругленные ручки. Неэлегантно, да и мешает: столько всего приходится в руках таскать, помимо сумки! Нет, куда лучше сумка на ремне через плечо. В крайнем случае, если кому-то нужны эти ручки, ремень можно отстегнуть. Но вот Кате, например, ручки не нужны. Так почему бы и их не сделать съемными?
Ей пришло в голову, что она смогла бы, пожалуй, смоделировать правильную сумку: объемистую и в то же время женственную, элегантную, не кошелку. Но кому такой чертеж предложить? Кто за это возьмется?
Слава богу, стоял теплый сентябрь. В приподнятом настроении от двух обновок, Катя представила себе, как входит в нестеровский бутик: в новых туфлях, чтобы не позориться в старых, и с новой сумкой через плечо, в руке фирменные пакеты. А что там лежит, в этих пакетах, никого не касается.
Надо было свернуть на Покровку, но ноги сами собой несли Катю по старым любимым местам. Она так давно здесь не была, прячась от Алика! Да и времени не было, вечно работа на разрыв…
Вот дом, где живет фотограф и писатель Юрий Рост. В детстве Катя не знала, кто он такой, но бегала с подружками посмотреть на его дом: Юрий Рост был единственным человеком в округе, если не во всей Москве, кто каждую зиму наряжал елочку на балконе. И все окрестные дети ходили на нее любоваться.
А вот дом-комод на углу, его еще называли домом Хлестовой. На самом деле это дом Апраксиных-Трубецких. Почему-то считалось, что именно там жила грибоедовская зловредная старуха:
Час битый ехала с Покровки, силы нет;
Ночь – света преставленье!
Не замечая времени, Катя уходила все дальше и дальше от нужного адреса. На Чистых Прудах тоже, конечно, попадаются дома-гангстеры, но их тут меньше, чем в других местах. Вот Подсосенский переулок, церковь Введения Богородицы во храм. Когда Катя была маленькой, здесь, прямо в церковке XVII века, работал штамповочный цех, огромный штамп ухал внутри через равные промежутки, и даже в детстве она понимала, что это нехорошо, неправильно.
Повинуясь внезапному порыву, Катя вошла в полутемную церковь и перекрестилась. Конечно, от семнадцатого века тут ничего не осталось, спасибо хоть стены уцелели… Катя даже не думала, о чем молится. А может, страшно было облекать просьбу в слова… Как ни хорошо в галерее, а скорее бы кончилась эта межеумочная жизнь и началась настоящая. Чтобы не надо было прятаться… Чтобы воссоединиться наконец с сыном…
Ей казалось, что в церкви никого, кроме нее, нет, но вдруг, откуда ни возьмись, появилась старушонка в платочке и зашипела на нее:
– Простоволосая! Бесстыжая!
И Катя вышла.
Вот дом, где жил Алик с родителями. Когда-то тут была коммуналка, но все постепенно вымерли или уехали, осталась только семья Алика. Квартира была в чудовищном состоянии, но наверняка риелторы Алика надули, она миллионы стоит, эта квартира, если ремонт сделать… «А может, это он тебя надул, – строго напомнила себе Катя. – Ладно, черт с ним, теперь уже не вернешь…»
А вот и любимый Лялин переулок, родной дом, родная школа! Булошная на углу… Именно «булошная», через «ша», так и зарегистрировали торговый знак. Дом в стиле «модерн», построенный в 1898 году купцом Егором Гордеевым… Здесь продавали вкусные булочки. Когда-то, рассказывала мама, они назывались французскими, потом их в патриотических целях переименовали в городские. Как бы то ни было, Кате они казались вкуснее любых пирожных. Поджаристую корочку-гребешок она всегда приберегала на сладкое… Перед булошной тротуар был особенный, со стяжками толстого стекла. Они тут прыгали с подружками, стараясь не задевать стеклянных полос, мешали покупателям войти в булошную, но никто на них не сердился. Никогда, сколько помнилось Кате… Нет в мире прекрасней места, чем Чистые Пруды, Покровка, сеть переулков… И люди здесь живут особенные, такие, как Юрий Рост…
А на Чистых прудах лебедь белый плывет,
Отвлекая вагоновожатых…-
сама того не замечая, запела Катя песню Городницкого.
Этери позвонила ей на сотовый:
– Ну, ты где? Нина ждет. Считай, повезло: она в магазине не каждый день бывает и даже не каждый месяц. У нее других дел полно. А сегодня как раз такой удачный случай.
– Да иду я, иду, – вздохнула Катя.
* * *
В магазине Катю встретила миниатюрная брюнетка приблизительно ее возраста. Странно, лицо брюнетки показалось Кате смутно знакомым.
– Простите, мне нужна Нина Нестерова…
– Это я, – ответила брюнетка, окидывая Катю профессиональным, но веселым и необидным взглядом. – А вы от Этери?
– Да. Екатерина Лобанова. Можно просто Катя. – Привычная формула выскочила сама собой. – А я вас представляла совсем другой, – призналась Катя.
– Какой же?
– Уже не помню. Это неважно. Честно говоря, я всю жизнь мечтала быть похожей на вас.
– То есть?
– Ну, чтобы у меня была такая фигура… – вздохнула Катя.
– Уж не знаю, обрадую ли я вас, но я всю жизнь мечтала о вашей фигуре, – усмехнулась Нина. – И что же нам теперь делать?
– Не знаю. Я хотела бы что-нибудь купить… – Катя поправила на плече ремень сумки. – Но у меня фигура проблемная…
– А это кто сказал? – перебила ее Нина Нестерова, ставшая вдруг комически суровой.
– Все говорят. Стоит мне зайти в магазин, как мне уже с порога объявляют: «Для вас ничего нет».
В красивых удлиненных глазах Нестеровой промелькнула вспышка гнева.
– А это такая форма расизма. Женщина заходит в магазин, и, если она, пардон, не глиста в обмороке, ее дальше порога не пускают. – Катя заулыбалась, представив себе обморочного гельминта. – Не волнуйтесь, у нас тут все совсем по-другому. Заходите, покупки оставьте вот здесь. Можно я буду звать вас Катей?
– Да, конечно, – торопливо кивнула Катя.
– Осмотритесь тут пока, я сейчас.
И она вернулась к спору с клиенткой – высокой крашеной блондинкой. Та держала в руках красное вечернее платье в пол, а Нина ее уговаривала красное не брать.
– Цвет обязывающий, – услышала Катя увещевающий голос Нины. – Лучше черное. Классика, беспроигрышный вариант…
– Ну почему черное? – плаксиво протянула блондинка. – Хочется что-нибудь посвежее.
– Нужно примерить, тогда будет видно.
Катя покосилась на них через плечо. Блондинка, нагруженная платьем, проследовала в примерочную. Она тоже показалась Кате смутно знакомой… Нина, перехватив Катин взгляд, весело подмигнула ей.
Кате было так интересно, что она перестала осматриваться и решила подождать результатов. Блондинка вышла из примерочной в умопомрачительном туалете – черном с золотой аппликацией под грудью в виде масонской пирамиды с глазом, вписанным в контур. В таком платье ноги кажутся длинными-длинными, а фигура – воздушной-воздушной, с легкой завистью подумала Катя.
Блондинка посмотрелась в зеркало…
– Нет, хочу красное.
– Красное вульгарно. Это только Нэнси Рейган думала, что ей идет красное. Вечно наряжалась, как обезьянка у шарманщика. Лучше черное, – стояла на своем Нина. – Тебе очень идет. Ну, или то, голубое.
Отвергнутое голубое – наверняка тоже очень красивое! – висело на спинке стула. «Где же я ее видела?» – ломала голову Катя.
– Нет, только не голубое, – закапризничала блондинка. – Тогда уж лучше черное. А зачем ты тут красное держишь, если оно вульгарно?
– Ну, мало ли… Вдруг заглянет Нэнси Рейган? – не без лукавства отговорилась Нина.
Блондинка с недовольной миной отдала черное платье еще одной женщине, молчаливо ожидавшей исхода спора. Та упаковала платье вместе с вешалкой в тонкий полиэтилен, как в химчистке, и в фирменный элегантный пакет с ручками. «Продавщица», – догадалась Катя.
– Ну ладно, Томик, пока, – облегченно проговорила Нина, когда блондинка расплатилась карточкой.
К Катиному вящему удивлению, на прощанье они расцеловались.
– Я освободилась, – объявила Нина. – Вы что-нибудь выбрали? Или, хотите, я вам подскажу?
– Лучше я положусь на ваш совет. По правде говоря, я шла сюда и боялась. Мне было страшно, – призналась Катя.
– Мы не кусаемся, – с легким удивлением усмехнулась Нина. – Кто же вам все-таки внушил, что у вас плохая фигура? Помимо продавщиц из расистских магазинов?
Нина принялась перебирать наряды на вешалках. В магазинчике было тесновато. А может, он только казался тесным, потому что здесь было так много всего? У Кати глаза разбегались.
– Ну, муж называл меня коровой… и еще старухой…
Плечи Нины окаменели. Она стремительно повернулась к Кате.
– И он еще жив?
– Жив пока, – смущенно хихикнула Катя. – И это бывший муж.
– Надеюсь, что бывший. Запомните, Катя, у вас изумительная фигура. Я не льщу. Будь у вас недостатки, я бы прямо так и сказала. Мы бы вместе подумали, как их скрыть. Но у вас фигура Джины Лоллобриджиды в молодости. Между прочим, в 50-е годы существовал такой сборник правил для истинных джентльменов… Может, он и сейчас существует, но в 50-е годы одно из правил гласило: «Истинный джентльмен должен описать фигуру Джины Лоллобриджиды, не прибегая к жестикуляции».
Катя весело расхохоталась. Ничего подобного она не ожидала. Ей стало стыдно за свои глупые страхи.
– Вот, примерьте это, – предложила Нина.
«Это» представляло собой черную шелковую юбку с асимметричной оборкой по подолу. Оборка была так хитро пристрочена, что не торчала, но жила собственной жизнью, кокетливо вспархивая при каждом повороте. К юбке полагалась шелковая, янтарного цвета блузка с вырезом «каре» и золотисто-коричневый приталенный бархатный пиджачок.
Катя взяла сокровища и нырнула в примерочную. Когда она вышла, Нина одобрительно кивнула:
– Да, это ваше. И цвет ваш.
Катя посмотрелась в зеркало. Ей хотелось прыгать от радости, как в детстве. Но кое-что ее смущало. Она несколько раз беспокойно повернулась кругом, колыхнув оборкой.
– А юбка не слишком обтягивает сзади?
– Юбка сидит прекрасно.
– Мне кажется, у меня попа торчит.
– А попе положено торчать. Согласно анатомии.
– А… это не будет смотреться вульгарно?
Нина сделала вид, будто Катины слова оскорбили ее до глубины души. Это вышло у нее так тонко и весело, что Катя сразу почувствовала: на самом деле она ничуть не обиделась.
– Запомните: я вульгарных моделей не шью.
– А то красное платье…
– Тоже очень элегантное, но Томке попросту не идет. Подруга моя, Тамара, – пояснила Нина. – Вместе в школе учились.
Вот где Катя их видела! Вспомнила! В школе!
– Кстати, хотите примерить? – спросила меж тем Нина.
– Ой, нет, – всплеснула ладошкой Катя. – Оно вечернее, ну куда мне вечернее платье? Я говорю не про вашу модель! Юбка чудная! Я про эту свою корму, извините… По-моему, ее слишком много…
– Ни один мужчина с вами не согласится. Уж не знаю, что они там находят, в этом «нижнем блоке», как они выражаются, но мало им не бывает.
Катя вспомнила, как однажды перед летучкой она раскладывала на столе в редакционной комнате листы макета. Вдруг раньше назначенного часа ввалился Шестикрылый Серафимыч и сел. Перегнувшись через стол, чтобы положить очередной лист, Катя бросила ему вполоборота:
– Извините, Анатолий Серафимович, что я к вам спиной.
И неожиданно для нее чопорный, немолодой, не понимающий юмора Серафимыч ответил:
– Ну, что вы, Катенька, всегда пожалуйста. Сколько угодно.
Кстати, сообразила Катя, Герману Ланге тоже понравился вид сзади. Пожалуй, Нина в чем-то права…
– У вас же свидание, насколько я поняла? – уточнила между тем Нина. – Вот и доставьте кавалеру удовольствие. Главное, не обдергивайте юбку, ничего не поправляйте и не заглядывайте себе за спину. Все у вас там нормально. Попа правильная. Примерьте еще вот это.
Катя взяла из рук Нины тонкий черный свитер из шелковой пряжи с вырезом «сердечком». Надев его, она замерла. Шелковый трикотаж облегал ее, как чулок. В этом наряде она еще больше походила на Джину Лоллобриджиду в молодости.
– Как вам? – спокойно спросила Нина.
– Слишком смело, – выдохнула Катя. – Я не привыкла к таким… откровенным нарядам.
– А что здесь такого откровенного? По-моему, все на месте.
– Ну, во-первых, на мне не тот лифчик, – смутилась Катя.
– Что с ним не так?
– Он бежевый, – пролепетала Катя. – Кажется, будто его и вовсе нет.
– Вот и отлично! – кивнула Нина. – Так и должно быть! Пусть ваш кавалер гадает: «Надела или не надела?» Это такой провокационный стиль. Не выходит из моды с 60-х годов прошлого века.
– Боюсь, года мои уже не те, – сокрушенно вздохнула Катя, продолжая смотреть на себя в зеркало.
– Вам стукнуло шестьдесят четыре? Как Полу Маккартни?
– Нет, но в феврале мне стукнуло уже тридцать два.
– Глубокая старость, что и говорить. Сочувствую. А у меня такое впечатление, будто вы и не жили еще… Извините, это не мое дело… – начала было Нина.
– Нет, вы все правильно поняли, – с изумлением обернулась к ней Катя.
– Катя, – решительно продолжила Нина, – это ваша вещь. Вы выглядите восхитительно. Куда вы сегодня идете, если не секрет?
– В «Гнездо глухаря».
– Идеальный вариант. Берите и не спорьте. Вот примерьте еще вот этот свитерок. Это так, на каждый день. – И Нина протянула Кате свитер из шерсти букле цвета бургундского с высоким воротом, застегнутым перламутровой пуговицей неправильной формы. – Главное, иметь одну хорошую юбку, а дальше можно комбинировать, и вы всегда хорошо одеты. Каждый раз во что-то новое.
– Вы хотите, чтобы я купила это все? – ужаснулась Катя.
– Нет, почему же, я с удовольствием продала бы вам еще одну юбку, – невозмутимо ответствовала Нина. – Вот эту. – И она бросила Кате джинсовую юбку, простроченную во всех направлениях так, что она казалась стачанной из разных кусков, да еще то ли со вставками, то ли с аппликациями из разноцветных кожаных лоскутов.
– Пеппи Длинныйчулок! – с восторгом простонала Катя.
– Да, я тоже об этом подумала, – серьезно кивнула Нина.
Юбка пришлась Кате впору.
– Вот эту я точно куплю.
– А все остальное?
Катя молчала, закусив губу. Она не имела права нагружать эту очаровательную, но чужую ей женщину своими проблемами.
А Нина словно читала ее мысли.
– Этери меня предупредила, что у вас будут затруднения. Берите все, Катя. Ценой я вас не обижу.
– Это все дизайнерские вещи, – возразила Катя. – Я не представляю, сколько они стоят, но наверняка дорого.
– Черная юбка стоит восемь тысяч рублей. Жакет вместе с блузкой – десять. Бордовый свитер – три с половиной, черный – пять. Джинсовая юбка – шесть. Все, вместе взятое, тянет примерно на тысячу долларов. – Катя заметила, что Нина, как и она сама в галерее, читает цены по каталогу. – Не знаю, есть ли у вас такие деньги, – добавила Нина, – а главное, готовы ли вы потратить их на одежду, но я сделаю вам скидку и могу предложить рассрочку.
Катя быстро прикинула в уме.
– Да, – сказала она. – Да, готова. Я сто лет ничего себе не покупала. Тысяча долларов за сто лет – это не так уж много. И не нужно рассрочки. Я могу заплатить. Только я ужасно боюсь этой штуки. – Катя подняла тонкий шелковый свитер. – По-моему, это слишком для меня откровенно.
– Ни капельки, – покачала головой Нина. – Конечно, вы можете его не брать, если не хотите, но это большая жалость. Этот свитер с черной юбкой – идеальный вечерний наряд. Для любого концерта. И вам абсолютно нечего стесняться, уж поверьте моему опыту.
– Ладно, – покорно согласилась Катя.
Нина улыбнулась. «ЧуЂдная у нее улыбка, – подумала Катя. – Задорная, искренняя… Вот было бы у меня так легко на сердце…»
– Как насчет кофейку? – бодро спросила Нина. – И как насчет перейти на «ты»?
– Я – за, – искренне отозвалась Катя.
В магазин тем временем вошли еще женщины, но ими занялась продавщица. Нина провела Катю в подсобное помещение с примерно такой же кухонькой, как у нее в квартирке над галереей, выставила на стол кофейные чашки, а сама принялась священнодействовать.
– А коньячку? – продолжала Нина. – У меня есть «Бисквит».
Этого Катя не поняла.
– Нет, лучше без бисквитов. Мне все-таки кажется, я ужасно толстая.
– Это коньяк так называется: «Бисквит». Мягкий-мягкий. Меня муж приохотил. А ты вовсе не толстая.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?