Читать книгу "Ослепительный зверь"

Обогнув лужайку с «венериными башмачками», изначально вывезенными писателем из путешествия на Урал, и пройдя между грядками шлемника, еще не начавшего зацветать, Катерина подошла к огромной березе, которая определенно была старше нынешнего сада и никак с ним не сочеталась. Во время реконструкции поместья ландшафтный дизайнер совокупно со своей бригадой активно порывались ее срубить. Но Катерина встала накрепко – береза осталась от прежнего княжеского сада и представляет собою историческую ценность. Возражений, что березы столько не живут, это не дубы и не вязы, она слушать не желала, и дизайнер вынужден был отступить.

Она уперлась ладонью в ствол, на котором по шелковистой древесине шли наросты, рассеянные в замысловатом порядке, и произнесла единственное слово.

– Идемевзь.

А потом, развернувшись, побрела к дому.

Костров вовсе не думал вводить в заблуждение министерство культуры, утверждая, что хочет привлечь зарубежных спонсоров. Ну, может быть, несколько преувеличивал.

Предполагаемый спонсор был у него всего один. Зато вполне солидный. Пусть он не являлся представителем крупной международной фирмы, производящей, скажем, автомобили или что-нибудь приятно хайтековское – такие бы не помешали, но они почему-то не жаждали, чтоб провинциальный русский музей рекламировал их бренд. Но и ходоком от желтых изданий, падких на скандалы, кои в изобилии рождает земля русская, доктор Шаверни тоже не был. Доктором он был от философии и выпустил несколько книг, посвященных русской культуре, а также являлся автором полутора десятков статей в серьезных научных журналах, через которые Костров на него и вышел.

Костров не особо ждал, что Шаверни откликнется на его письмо, однако тот ответил. Отчасти его интерес к России и русской культуре объяснялся тем, что в жилах доктора, чья полная фамилия была Шаверни-Пяст, текла славянская кровь (возможно и литовская. Но кто там, на Западе, видит разницу?). Но главная причина была в том, что Шаверни был учеником покойного профессора Блэза, главы одной из самых уважаемых во Франции школ славистики. Блэз в двадцатые – начале тридцатых годов прошлого века жил в Стране Советов и неоднократно приезжал в Итиль-город, ибо считал, что именно Поволжье, а не столичные города, и не Урал и Сибирь, являющиеся, по сути дела, если не по форме, иными странами, представляет собой средоточие русской духовности. Эта увлеченность не помешала ему заметить некоторые происходящие в социалистическом государстве изменения, быть может, раньше, чем их заметили сами граждане государства, и благополучно переместиться со Святой Руси обратно в belle France. Там на собранном материале он создал несколько титанических трудов и вскормил плеяду славистов, ставших, помимо прочего, наставниками советских диссидентов и эмигрантов третьей волны. По этой причине долгое время имя профессора Блэза, ничего против Советской России не предпринимавшего, предпочитали не упоминать, а когда причина исчезла, попросту забыли. Но по прошествии пары десятилетий оказалось, что из визитов в здешние края более заметных зарубежных деятелей культуры – от Льюиса Кэрролла до Теодора Драйзера – историки, краеведы и литераторы выжали все без остатка. Начали скрести по сусекам, и тут из сумрачных глубин торжественно выплыл профессор Блэз. Его подняли на щит, как едва ли не единственного иностранца, постигшего русскую душу. Решено было переиздать его труды – но у тех были правообладатели. Начали собирать воспоминания о нем, однако из местных жителей, общавшихся с профессором, никого в живых не осталось. Надобно было обращаться к ученикам – а все они жили за пределами России. Все это требовало переписки, благо в наше время дело оно нехитрое.

Итак, профессор Шаверни проявил интерес к мероприятиям, посвященным памяти его учителя. Взаимный интерес Кострова был бы чисто академическим, если б он не выяснил, что Шаверни живет не на доходы со своих научных трудов, что нынче затруднительно на любых широтах. Но Шаверни был не только ученым, но и деловым человеком. Он владел небольшой фармацевтической компанией и, вдобавок, виноградниками в долине Луары, и производимое там вино «шато дю Шаверни» поступало на европейский рынок, хотя неизвестно, имелось ли там какое-либо шато.

Стало быть, Шаверни откликнулся на письмо Кострова весьма живо – и даже изъявил желание приехать лично – взглянуть на экспозицию, посвященную профессору Блэзу, и на любимые его учителем края. Традиционных для французов проблем с языком для него не существовало. Шаверни, уподобляясь Блэзу, свободно говорил по-русски. Притом что французская скупость столь же легендарна, как русское раздолбайство, все же, судя по заочному общению, имелся шанс раскрутить доктора Шаверни хотя бы на оплату изданий, куда должны были войти и его статьи.

Когда доктор Шаверни предложил появиться воочию, это было принято со всем радушием. Большинство иностранцев добиралось сюда с пересадкой – самолетом до Москвы, а оттуда уж поездом. Но Шаверни летел напрямик, чартерным рейсом. Впрочем, в Москве он наверняка уже бывал, и все положенные достопримечательности осмотрел. Поскольку доктор оплачивал перелет, Костров сделал широкий жест и из скудных музейных средств забронировал номер в гостинице. Был бы это соотечественник, пригласил бы пожить у себя, но иностранец такое приглашение может истолковать превратно.

Местный аэропорт Неклюдово имел перед столичными то преимущество, что добраться от него до центра можно было относительно быстро и без проблем – в автобусах и маршрутках недостатка не было. Но, разумеется, именитого гостя сажать в автобус не подобало, Костров должен был лично его встретить.

У директора не было собственной машины, хотя, казалось бы, куда в наше время без нее. Но он не испытывал в машине особой нужды, а если возникала необходимость, хватало и казенной. Для музея он приобрел «жатву», подержанную, но не то чтоб старую, руководствуясь в выборе не столько патриотизмом, сколько ценой.

Водитель Семен был армейский пенсионер, то есть достиг средних лет. Он был изрядных физических кондиций, молчалив и невозмутим. Почти. Вывести из себя его могли только итоги очередного чемпионата по футболу. Той зарплаты, которую платил ему музей, на жизнь, а тем более, на прокорм семьи не хватило бы, но она служила лишь добавкой к армейской пенсии. Так что Сеня на жизнь не жаловался. Он вообще не жаловался.

День был прохладный, но ясный. И Сеня справедливо опасался, что они застрянут при выезде из города – в хорошую погоду все норовят ломануться на волю, как будто уже и не работает никто. Беспокоились напрасно, доехали раньше положенного, пришлось ждать. Семен включил «Футбол FM» – единственный канал, который он слушал. По мнению Кострова, по нынешним временам на такое был способен только мазохист, но он дружески относился к водителю и мнения своего не высказывал.

Директор вышел размять ноги.

Трудно было найти более прозаичное место, чем Неклюдово. И уж вовсе оно не напоминало международный аэропорт. Больше – площадь в каком-нибудь райцентре. Пыльный битый асфальт, скопление автобусов, облезлые типовые здания – включая коробку самого аэропорта. Провинция, воплощенная провинция.

Объявили о посадке парижского борта. Костров достал из внутреннего кармана пиджака табличку с именем и двинулся в зал. Шаверни он видел на фотографиях, но так все же привычнее.

Внутри пришлось ждать еще минут сорок. Таможня работала не столько тщательно, сколь медленно. Наконец, заморский гость был явлен взору директора. От фотографий его отличало то, что виртуальный Шаверни не казался длинноволосым – должно быть, при съемке убирал волосы назад. Шаверни реальный свои длинные и почти совершенно седые кудри скалывал в хвост, болтавшийся по спине.

Он был в вельветовых джинсах, по случаю прохладной погоды нацепил поверх джемпера просторную черную футболку с принтом Mother Russia, очевидно, купленную в дьюти-фри. В целом доктор имел вид весьма неряшливый. Говорят, по привычке к внешней аккуратности в столицах распознают понаехавших. Только провинциал на официальной встрече будет париться в костюме с галстуком, а провинциалка ни за что не выйдет из дому с немытыми волосами, даже если времени в обрез. По тем же признакам в Европе распознают русских. Тем не понять, что человек должен чувствовать себя комфортно, и к чертям условности! В этом смысле, подумал с раздражением Костров, Катерина вполне в европейском тренде, правда, нужно отдать ей должное, голову она моет.

К одежде и стрижке гостя Костров отнесся неодобрительно из-за ее излишнего уклона в молодежный стиль. Сам он занял свою должность в возрасте весьма молодом, в русской провинции это вовсе не считалось достоинством, и Кострову пришлось потратить немало усилий, чтобы выглядеть старше своих лет и достаточно солидно. Впрочем, бог с ним, с внешним видом француза, не дочку же за него выдавать, да и нету у Кострова дочки.

Вообще хорошо, что он француз, а не американец, не надо демонстрировать фальшивый оптимизм и позитивное отношение к жизни. Обременен гость был двумя сумками – одна через плечо, другая, побольше, на колесиках. Тоже неплохо – не придется париться с багажом.

– Доктор Шаверни?

– Господин Костров? Очень рад вас видеть.

Говорил месье ле доктер по-русски бегло, хотя за туземца его вряд ли бы кто принял. Впрочем, Костров уже слышал его по скайпу.

Костров выразил взаимную радость и предложил пойти к выходу. По пути излагал:

– Сейчас проедем в гостиницу. Возможно, вам захочется немного отдохнуть с дороги – все-таки смена часовых поясов. Затем я заеду за вами, пообедаем – и в музей. Если, конечно, у вас нет других планов.

– Что вы, господин Костров… позвольте, как вас по батюшке? Вадим Николаевич? Меня это вполне устраивает.

Он осматривался с любопытством, свойственным европейцам, попавшим в экзотические края, хотя, по мнению Кострова, вокруг не было ничего интересного. В городе – да, во многих районах области – да, но только не в Неклюдове. Однако объяснить это представлялось затруднительным.

Сеня по возвращении работодателя выключил свой футбольный канал. Вид у водителя был еще более мрачный, чем обычно. И не только потому, что «наши опять продули». Он знал – даже если они благополучно въедут в город, ехать придется к гостинице близ набережной, а там найти место для парковки – мука мученическая.

Гость о печалях водителя осведомлен не был и окинул его таким же взглядом, каким обозревал аэропорт. Наверное, с точки зрения иностранца, Семен выглядел как типичный русский мужик – если у него отобрать балалайку, бутылку водки и ездового медведя, побрить и обрядить в кожаную куртку и джинсы. Хотя Шаверни не первый раз в России, удивляться не должен.

Директор забронировал для гостя номер в гостинице «Ампир», за несколько кварталов от музея. Прежде «Ампир» именовался «Октябрем», и на памяти старших горожан служил ведомственной гостиницей итильгородского обкома. (А раньше, говорят, здесь жили сотрудники НКВД, но тому свидетелей не осталась.) Здесь останавливались деятели, приезжавшие на различные партийные конференции и прочие необходимые для социалистической родины мероприятия. Простым смертным был туда вход заказан, и о благах, окружавших постояльцев, ходили легенды. Теперь «Ампир» был самой обычной гостиницей, не самой дорогой, но и не дешевой, если судить по местным, а не столичным меркам.

Типовые гостиницы советских времен – которые по большей части теперь посносили – это здание ничуть не напоминало. На взгляд Кострова, было в его очертаниях нечто умилительное. Тонконогие колонны, поддерживающие купол. Стрельчатые окна – как будто архитектор силился создать для высоких гостей подобие никогда не виденного им восточного дворца. Или даже усыпальницы.

Нынешние владельцы были далеки от подобных ассоциаций, хотя что-то об архитектурных терминах слышали. Здание белое? С колоннами? С куполом? Значит, стиль ампир. И будет «Ампир».

Удача способствовала – место на парковке отыскалось. Высадили гостя, Семен помог занести вещи в холл, а когда Шаверни получил ключ от номера, Костров сказал, что заедет за ним часа через два.

– Может, не стоит заезжать? – предложил Шаверни. – Я видел по карте – музей отсюда неподалеку. Не лучше ли пройти пешком?

Костров согласился.

– Приличный человек, однако, – определил Сеня, когда они снова садились в машину. Он понимал, что второй раз подряд с парковкой так бы не повезло.

Костров же думал о несколько старомодной манере доктора строить фразы. Должно быть, его наставниками в русском языке были эмигранты первой волны – или их дети. Или, скорее всего, профессор Блэз. Он скончался в 70-х, но учиться языку начал еще в старой, дореволюционной России.

Да, профессор Блэз. Ради его памяти доктор Шаверни и приехал в эту дикую русскую провинцию. И надо, чтобы экспозиция была в полном порядке. По прибытии, оставив Сеню до особых распоряжений курить и внимать очередным пениям «Футбола FM», директор поднялся на второй этаж, чтобы дать распоряжения своей заместительнице Евстолии Рубцовой.

Она превосходила годами своего начальника, на вид – типичная почтенная старая дева, притом что состояла во вполне благополучном браке и стала уже дважды бабушкой. Может, музейная атмосфера сыграла свою роль, а может, довлело имя – спасибо родителям, любителям имен редких и старинных. Вообще музейное дело – та область, в которой женщинам в России разрешено делать карьеру, и Евстолия, придя на работу еще во времена достославного Костромина, после его смерти вполне могла бы стать директором. Но почему-то не пробивалась наверх, довольствуясь местом заместителя и меланхолически наблюдая за чредой варягов, предшествовавших нынешнему директору. Не то чтоб, как нынче принято подчеркивать, семья ей была важнее карьеры. В свое время, закончив с красным дипломом романо-германский факультет Калязинского университета и вернувшись в родной город, она обнаружила, что специалисты по творчеству Берты Септиманской и Геррады Ландсбергской тут не нужны и необходимости не предвидится и в будущем. Да и вообще никто не жаждет брать на работу молодую девицу (все равно скоро выйдет замуж, начнет рожать, брать больничный по уходу за детьми…), кроме совсем уж мелких библиотек – в ту пору они еще существовали, с мизерной зарплатой. В лучшем случае предлагали внештатную работу. Единственный, кто отнесся с доверием к познаниям и способностям Евстолии и взял ее в штат, был покойный профессор Костромин.

С тех пор Евстолия позволила себе счесть увлечение творчеством европейских писательниц раннего средневековья девическими бреднями и позволила им расточиться, аки дым от лица Всевышнего. И стала служить делам музейным с энтузиастической яростью. Ибо таково было ее истинное призвание – служить. А не руководить. Профессор Костромин как руководитель произвел на нее сильнейшее впечатление. Она стала его верной помощницей и соратницей, и, когда его не стало, покушение на его должность было бы в глазах Евстолии кощунством. Нет, она не мешала мелким карьеристам, выдвиженцам тогда еще департамента культуры, чьим-то зятьям и сватьям, но ее задачей было – дождаться достойного преемника. И дождалась, и стала служить ему столь же истово. Костров мог доверять ей если не во всем, – а кому можно доверять во всем? – то в очень многом.

В данном случае она могла быть еще и хорошей помощницей при общении с Шаверни благодаря своей исконной романо-германской специальности. Собственно, с самого начала тем, что касалось профессора Блэза, занималась она. Труды самого Блэза, хоть и посвященные русской истории и культуре, были написаны по-французски, равно как большинство работ его учеников и последователей, а Костров во французском не был силен. Зато Евстолия читала свободно. С разговорным, правда, были у нее проблемы, но разговорного тут и не требовалось.

Убедившись, что во вверенном ему заведении все в порядке, Костров вернулся в гостиницу. Шаверни уже ждал его в холле. На предложение пойти пообедать отвечал любезно:

– Спасибо, но я решил сэкономить вам время и заказал полдник в номер… кажется, теперь не говорят «полдник»?

– Теперь говорят «ланч». Смесь английского с итильгородским. Но это неважно. Погода хорошая, вы ведь хотели пройтись?

Время он сэкономил Кострову, но отнюдь не деньги – гостиничные счета оплачивал музей. Ну, неизвестно еще, сколько бы пришлось потратить в ресторане… все-таки насколько проще с соотечественниками, они приглашение на домашний обед воспринимают адекватно, без вычитывания в этом дополнительных намеков.

Они вышли на Верхнюю набережную, которая, в отличие от Нижней, примыкавшей непосредственно к речному порту, и являвшейся исходно местом сугубо деловым, была задумана как улица для особняков аристократов и променад чистой публики. Аристократия, правда, была денежная, родовая предпочитала селиться в имениях. Даже когда век имений стал клониться к закату, строиться князьям и графьям среди промышленных магнатов и пароходчиков не подобало. Зато уж владельцы заводов и пароходов вывели себе хоромы на загляденье. В известный исторический период магнаты кончились как класс, а дома остались, и кровавый большевистский режим передал их под музеи. По прошествии положенного времени кончился режим, а дворцов и особняков возжелали новые магнаты. Что характерно, вовсе не потомки старых, хотя некоторые из них вполне здравствовали.

Периода борьбы за дворцы Костров не застал, и, возможно, кабы новые господа жизни покусились на здание литературно-краеведческого музея, мимолетные предшественники не сумели бы его отстоять. Но как раз ЛКМ и не трогали. К тому времени, когда Костров принял должность, все уже улеглось, музеи остались музеями, возможно, противная сторона потеряла интерес к этим играм.

По пути от гостиницы никак нельзя было миновать владения главных конкурентов Кострова – Исторического музея и Музея изящных искусств. И это-таки были вправду дворцы, «старые русские» мерялись здесь состояниями, а нанятые ими архитекторы – умениями.

Шаверни, разумеется, не мог оставить эти здания без внимания. Он даже остановился и произнес речь относительно Исторического музея, где избыточность лепнины, барельефов, статуй и колонн настолько чудовищна, что начинает казаться прекрасной.

И то – за это здание пресловутая борьба шла особенно жестокая, про нее даже фильм сняли, под названием «Жмурики», но об этом Костров напоминать не стал. Эпопея с Историческим музеем относилась к прошлому десятилетию, когда ЛКМ Кострова находился на городском финансировании и мог подбирать лишь жалкие крохи, остававшиеся от дотаций для Исторического. Теперь с тамошним руководством он почти не встречался, да и черт с ним.

Затем зашла речь вообще о судьбах старых зданий, ставших приютами музейных коллекций. Здесь парижанину было о чем рассказать, в наибольших подробностях повествовал он об оригинальном решении превратить в музей современного искусства здание вокзала Орсэ.

В Итиль-городе тоже имелся заброшенный вокзал – Князь-Кесарский. Он был выстроен в конце позапрошлого века у изножия высокого правого берега реки, и оттуда шли поезда восточного направления. Поезда в столицы и на запад шли с другого вокзала – за рекой. Однако постоянные оползни – бич прибрежных городов – то и дело сметали рельсы. В итоге городские власти подсчитали, что, чем постоянно чинить пути, дешевле будет построить железнодорожный мост и объединить все направления на одном вокзале. А этот закрыли.

Десятилетиями здание вокзала тихо разрушалось, но в годы тучных коров его выкупил какой-то бизнесмен и устроил там фабрику. Теперь вроде бы бизнесмен был не прочь найти для здания какое-то другое применение, но Шаверни об этом знать ни к чему. У самого француза средств, чтобы перекупить бывший вокзал, наверняка не хватит, но поднять звон в СМИ на тему «создадим в русской провинции свой музей Орсэ» он способен. А оно нам надо?

За мирной беседою они свернули с набережной, углубились в старый город на пару кварталов и остановились у двухэтажного дома, окруженного вековыми липами.

– Ну вот, – Костров развел руками, – извольте видеть.

После дворцов на набережной здание ЛКМ производило довольно скромное впечатление, хоть и окутывал его флер почтенной старины. Исходно это был доходный дом. Нет, не меблирашки для бедняков, таковых на этой улице не строили. Здесь сдавалось в наем жилье для людей достаточных. И под литературный музей после революции дом отвели по той причине, что в позапрошлом веке в доме снимал квартиру классик местного разлива Мамаев-Панский. Загородная усадьба Панское, от которой чиновник Мамаев взял свой псевдоним, до нового времени не дотянула. И неизвестно, что стало бы с сатрапом царского режима Мамаевым, живи он несколько позже. Но жизнь его пришлась на относительно мирный век, и хотя в когорту великих он не попал, но стяжал известность как бытописатель, а с подачи советских критиков и «разоблачитель нравов». Книги его благополучно издавались, вне зависимости от того, какая власть стояла на дворе, тиражи их исчислялись миллионами, и первоначально, в знак памяти выдающегося земляка, был открыт «музей-квартира П. П. Мамаева-Панского». В дальнейшем стало ясно, что имя одного лишь Мамаева не привлекает достаточного числа посетителей, да и специалистов тоже. Экспозиция была расширена, под музей отвели все здание, и желающие могли здесь ознакомиться с литературной жизнью города в ХIХ – начале ХХ вв. В общем, как водится в подобных заведениях – чинно-благородно, но несколько скудно. Ну а что вы хотите? Литература никогда не приносит больших денег, если, конечно, она литература.

Шаверни смотрел на дом спокойно, благожелательно. Такая благожелательность, как правило, есть другое имя равнодушия. Он определенно знает, что его любимый наставник не бывал в этом доме. А вот известно ли ему, как связаны между собой интересы профессора Блэза и чиновника Мамаева?

Между тем были, были общие интересы у выходца из Оверни, философа-идеалиста, автора монументального труда «Русская Фиваида» и чиновника для особых поручений при итильгородском губернаторе.

Старообрядцы.

Задачей Петра Мамаева было искоренение раскола, и выполнял он ее столь рьяно, что пословицу «как Мамай прошел» в этих краях применяли вовсе не к татарам. По правде говоря, к татарам здесь относились гораздо лучше. Но притом Мамаев собрал столько интересного материала, что жаль было употреблять его исключительно на служебные записки. Так возникли многотомные «Заволжские хроники», первоначально публиковавшиеся в газетах в качестве романа-фельетона. Это сочинение, наполненное любовными и криминальными интригами, вызвало такой интерес у публики, что автору было сделано строгое внушение – фамилия уважаемого чиновника не должна быть связана с развлекательным чтивом! Мамаев начальству внял и в дальнейшем беллетристику публиковал под псевдонимом, взятом от названия имения. Поскольку внешний декорум был соблюден, больше начальство к нему не цеплялось – к тому же говорили, что свежие выпуски «Заволжских хроник» почитывают в сферах куда как выше губернаторских.

А полвека спустя, когда инквизитора-беллетриста давно не было в живых, в здешние края приехал Жак Блэз – ходить по скитам, которые столь усердно закрывал, но не успел полностью выкорчевать Мамаев, читать старообрядческие рукописи, беседовать с уцелевшими старцами и старицами. Каким образом он сумел убедить свое руководство, что сии занятия пойдут на благо Коминтерна – загадка. Так же загадкой было, почему Блэз, с юных лет и до конца жизни остававшийся ревностным католиком, столь сильно прикипел к старообрядчеству, каковое считается русским аналогом протестантизма. Даже его коммунистические увлечения проще понять. И вот теперь ученик Блэза стоит перед домом Мамаева.

– Прошу вас.

Если Шаверни и был чем-то разочарован, то никак этого не выдал. Он любезно поздоровался с сотрудниками, сделал комплимент Оле, практикантке из университета (француз, старая школа, и не боится, что привлекут за харрасмент), благосклонно кивнул в ответ на замечание Евстолии, что после осмотра экспозиции в кабинете директора гостя ждет небольшой фуршет.

День был рабочий, и разгонять посетителей ради визита высокого гостя никто не стал. Напротив, в интересах музея было показать высокую посещаемость. Школьных экскурсий в наши времена стало сильно меньше, чем в советские, тем более сейчас, накануне экзаменов. Зато уже начался туристический сезон, и любопытствующая иногородняя публика появлялась в достаточных количествах. Особенно это касалось столичных жителей. С приходом тощих коров иные из тех, кто раньше мотался на уик-энд в Европу, вынуждены были довольствоваться погружением в Замкадье, и тамошняя экзотика повергала их в состояние, которое Оля называла «полный потрясец». Впрочем, Костров удерживал Олю и подобную ей борзую молодежь от того, чтоб вешать приезжим на уши лапшу. У нас приличный музей. А не какой-нибудь Медвежий, прости господи, Дол.

Пока туристы, приоткрыв рты, слушали треп дежурных экскурсоводов про культурную жизнь Итиль-города в Серебряном веке, Шаверни повели к стендам, посвященным пребыванию в здешних краях профессора Блэза. Издания «Русской Фиваиды» на разных языках вряд ли могли заинтересовать гостя, он наверняка и поболе видел. Зато здесь могли показать то, о чем в европейских изданиях не пишут.

– В архиве технологического университета, который перешел к нам, нашлись уникальные фотографии, предположительно, датируемые 1927 г. Это сотрудники Лаборатории дальней связи… немногие знают, что со времен Гражданской войны наш город стал центром разработки высоких технологий, уникальных в ту эпоху. Первые опыты в области не только междугородной, но и международной радио– и видеосвязи проводились здесь. Отчасти это объясняется тем, что еще в Первую мировую сюда эвакуировались технические институты из Варшавы и Риги, а после революции – из Петрограда.

А отчасти, подумал Костров, но вслух не сказал, потому, что здесь базировалась Речная военная флотилия. Скорость передачи информации, точность и секретность – великое дело в военные времена… правда, война кончилась раньше, чем они достигли практических успехов.

– В середине 20-х здесь приступили к работе над созданием того, что позже назовут телевидением. Вот эти фотографии запечатлели сотрудников отдела, занимавшихся этой проблемой. А теперь посмотрите внимательнее – вон… третий во втором ряду. А вот на этой – сидит за столом. Узнаете? Да-да, вы не ошиблись. Архивные документы подтверждают, что товарищ Блэз несколько раз посещал ЛДС.

– Но почему иностранца допускали к секретным экспериментам? Рассчитывали, что он, как сугубый гуманитарий, ничего не поймет?

– Разработки в те времена еще не были секретными, а Жак Блэз не был иностранцем. Он был советским гражданином и сотрудником Коминтерна. Полагаю, его начальство надеялось использовать разработки ЛДС в деле грядущей мировой революции, и Блэз посещал лабораторию не праздного любопытства ради. Вся секретность началась позже, с конца 20-х, когда ЛДС закрыли, а сотрудников перевели в столицу.

– Да… случись эта история несколько позже, профессора Блэза непременно арестовали бы как шпиона, – заметил Шаверни.

– Скорее всего, – будь Блэз англичанином или немцем, Костров поставил бы на то, что он и был шпионом. Но с французами не так просто, да и дальнейшая биография Блэза вроде не дает тому подтверждения… хотя кто его знает. – А теперь отвлечемся от этого технологически-шпионского сюжета и вернемся к тому, ради чего Блэз сюда ехал. Он уподоблял, как вы знаете, обитателей заволжских скитов отшельникам древней Фиваиды. Тогда эти скиты еще существовали, хотя православные монастыри их вовсю закрывали. Может быть, потому, что староверы прежде сами были гонимы от царских властей. Позже ситуация изменилась… но Блэз их еще застал. Его интересовал тот пласт духовной литературы, что был мало известен как тогда, так и сейчас. Религиозные повести, написанные в этой среде, поучения старцев… парадокс – у старообрядцев была почти стопроцентная грамотность, но они с подозрением относились к печатным текстам. Свои духовные книги они переписывали. Авторство не имело значения. Средневековая традиция, дожившая до начала ХХ века… Сейчас рукописные традиции, увы, утеряны, но многие рукописи сохранились. Часть их находится в наших фондах. А здесь выставлены «Сказание от отца к сыну о некоем невидимом ските», «Моление Прасковьи Праведной»…

Внезапно Шаверни перебил его.

– Кстати, о гонителях. Это ведь Петра Мамаева дом?

Костров не ожидал этого вопроса, но не особо удивился – француз вполне мог прочитать об этом, собираясь с визитом.

– Здесь была его городская квартира. Не слишком удобно добираться в присутствие из имения, да и далековато по тогдашним меркам.

А вот следующий вопрос директора озадачил.

– Профессор Блэз искал на городском кладбище могилу Мамаева, но не нашел. Она не сохранилась?

Не то чтобы Костров не знал ответа. Просто никак не ожидал, что разговор примет подобный оборот.

– Разумеется, сохранилась, но, видите ли… на городском кладбище, вы сказали?

– Да, и в справочной литературе мне попадались упоминания, что Мамаев похоронен именно там.

– Теперь – да. Но первоначально Мамаев был погребен на кладбище Святопущенского монастыря. Вы ведь знаете, что первоначально погосты у нас были при церквях и монастырях. И даже после того, как местные власти стали отводить участки земли под кладбища, старые монастырские были более почтенны… престижны, я бы сказал. Святопущенская обитель, находившаяся за чертой города, была женской, одно время там была игуменьей сестра супруги Мамаева, и потому семья решила похоронить его там. После революции монастырь закрыли, насельниц разогнали. Позже постройки снесли. Погост застроили. Часть захоронений, в том числе могилу Мамаева, перенесли на Первое городское кладбище, которое и посещал профессор Блэз. Но это произошло, насколько я помню, в 1930 году, а Блэз последний раз приезжал сюда в 29-м. Потому он могилу и не нашел. Он просто не знал о Святопущенском погосте.

– Вот, значит, как.

Пока продолжалась экскурсия, Шаверни больше вопросов не задавал, но Костров видел, что мысли его где-то далеко от приключений месье Блэза в стране большевиков. В свою очередь у директора тоже возникли кое-какие вопросы. И когда они благополучно переместились в кабинет, Костров немного выждал, чтоб француз несколько расслабился, дабы вынуть из него информацию.

Приготовлены были закуски и выпивка. Никакого вина, боже упаси. Наши края им не славятся, а предлагать привозное владельцу собственных виноградников – это моветон. Только водка и кой-какие наливки для Евстолии и прочих научных дам.