Читать книгу "Ослепительный зверь"

Гостя все же спросили, что он предпочитает, и он ожидаемо отказался от наливок, зато графинчику с водкой милостиво кивнул, процитировав сакраментальное: «Сие и монаси приемлют».

Евстолия, насколько Костров знал ее вкусы, тоже предпочла бы тяпнуть стопку водочки, но перед гостем решила эти вкусы не демонстрировать.

И вот, когда они выпили (хорошо пошла, и ступайте вы лесом со своей граппой), директор спросил:

– Господин Шаверни, а откуда вам известно, что профессор Блэз искал могилу Мамаева? Он вам сам рассказал? Потому что я об этом ничего не слышал, но я же не знал профессора лично…

Гостя вопрос вроде бы не насторожил.

– Нет, об этом у нас с учителем речь не заходила. Если бы я тогда знал, что когда-нибудь приеду сюда… но это было еще во времена холодной войны, такого и представить было невозможно. Нет, упоминание о поисках могилы и тщетном визите на кладбище я прочел в дневниках профессора.

– Правда? Не припомню такого. Или я что-то упустил? – обратился Костров к Евстолии, но она подтвердила, что тоже не помнит, хотя читала все издания дневников.

– Просто они опубликованы не полностью, – пояснил Шаверни. – Университет Эно, который занимался публикацией наследия моего наставника, издал только те части дневника, которые одобрили представители их кафедры славистики. Они не включили в книгу то, что, по их мнению, не представляло научной ценности. Но ведь я-то прочел эти дневники полностью…

– Стало быть, они не стали издавать… а у кого теперь права на эти неопубликованные фрагменты? У семьи Блэза?

– Нет. Он завещал права университету, а те, так сказать, сняв сливки, принялись ими приторговывать… короче, права на неопубликованные фрагменты дневников выкупил я.

Костров взглянул на гостя с новым интересом.

– И где вы планируете их издавать?

Шаверни приятно улыбнулся.

– Мне кажется, было бы уместно выпустить их в том самом городе, о котором пишет профессор, и где его так хорошо помнят. Ведь ваш музей занимается издательской деятельностью?

Вот и встретились два одиночества. Костров намеревался раскрутить француза, а Шаверни, похоже, ехал сюда с той же целью по отношению к Кострову. Нет, как сказано, скупость и расчетливость французов общеизвестна, но кем надо быть, чтоб не слыхать, что у нас годы тощих коров?

– Господин доктор, – Костров тоже улыбнулся широко и простодушно, – еще совсем недавно, заслышав такое предложение, я немедленно ответил бы согласием. Я и сейчас готов ответить согласием. Но наш музей – не федерального, а областного подчинения. Я постараюсь донести до местного министерства культуры всю важность вашего предложения, но…

– …могут возникнуть сложности с финансированием, я понимаю. Полагаю, затраты я мог бы взять на себя.

Не успел Костров укорить себя, что слишком плохо подумал о человеке, как Шаверни продолжил:

– Но и от вас тоже потребуются некоторые усилия. Объем текста невелик. Однако если мы сделаем двуязычное издание, может получиться вполне достойная книга. Однако русский перевод – это ваша задача.

– Само собой.

– Ну и в качестве ответной услуги я хотел бы попросить вас помочь мне увидеть некоторые достопримечательности. Все-таки иностранцу трудно сориентироваться здесь, этого даже мой наставник не сумел. А я хотел бы пройти по его следам.

– Хотите увидеть могилу Мамаева?

– Верно. – Шаверни шутки не поддержал, он был совершенно серьезен. – А еще я бы хотел посетить одну усадьбу за пределами города, там теперь тоже музей. Вы, возможно, слышали… как же он называется… Медвежий Дол.

Встреча незваных

Сказка вообще не знает сострадания.

В. Я. Пропп. Исторические корни волшебной сказки

– А вот здесь имела место последняя в нашем городе публичная казнь, – меланхолично сообщил Костров. – В 1869 году.

Казенная «жатва» огибала сквер посреди площади, над декоративными кустарниками висел утренний туман. Как обычно, Семен настоял, чтоб выехать пораньше – до пробок.

– Мамаев был к ней как-то причастен? – Шаверни зевнул, он явно не выспался.

– Ну что вы. Он занимался раскольниками и разнообразными сектами, а их смертью не казнили. Нет, здесь вешали за разбой и грабежи. Золотой век речного пиратства был уже позади, все местные робингуды – Галанка, Заря, Крутижопка – ушли в легенды, но в окрестностях города, бывало, пошаливали. Да и на городских окраинах тоже. Леса тогда кое-где совсем к границам подходили… Вот такую шайку, что по пригородным зарослям хоронилась, тогда и повязали.

– Вы с таким увлечением об этом рассказываете.

– Но разве и впрямь не увлекательно? От музея мы ехали по улице Звездной. Именно там и орудовала эта шайка. Теперь там один из самых престижных кварталов, заповедник новорусских особняков, нефтяных и газовых компаний – а полтораста лет назад там были сплошные болотные топи, заросшие тростником и ольхою. А здесь, – Костров оглядел нарядную площадь в обрамлении бутиков и ресторанов, – аккурат проходила городская черта, за которой совершались казни.

– Полтора столетия? – Шаверни задумался. – Значит, Мамаев при этой казни мог присутствовать?

– Скорее всего да. Вряд ли чиновник для особых поручений мог этого избежать.

Костров вынужден был признать искренность интереса зарубежного гостя ко всему, связанному с Мамаевым. Что ж, при своей должности и осведомленности Костров мог ответить на многие его вопросы и препроводить туда, куда гостя влекло любопытство. В частности, на кладбище.

Этот визит Шаверни, похоже, разочаровал. Место упокоения бытописателя заволжских страстей было не из тех, куда стекаются толпы читателей и почитателей. Или хотя бы ручейки. По распоряжению дирекции кладбища вокруг могилы убирали мусор – и это все. Стандартная стела с барельефом, на котором можно было разглядеть разве только бороду, облезлая оградка. Костров и Шаверни были единственными посетителями. И то – Барсукова Роща – не Литераторские мостки. Это одно из старых городских кладбищ, куда ходят навестить могилы родных, а у Мамаева родни не осталось.

Летом и осенью здесь довольно живописно – на старых кладбищах в Итиль-городе традиционно высаживают дубы, величественно роняющие листы свои на дорожки. Но все же это не место любования красотами.

Однако Шаверни довольно долго ходил вокруг ограды и придирчиво расспрашивал Кострова о том, как происходило перезахоронение, и не проводилось ли потом вскрытия могилы, и не сохранились ли фотографии этих действ.

Пришлось его огорчить. Перезахоронение происходило в 30-х годах, когда в городе царили другие заботы – великие стройки, индустриализация, развитие тяжелого машиностроения, то-се. Останки писателя перенесли без какого-либо шума и внимания со стороны как властей, так и фоторепортеров. В каком-то смысле могиле Мамаева еще повезло. Не потому лишь, что ее не закатали бульдозером. В начале прошлого века, когда гонения на раскольников прекратились, в Барсуковой Роще построили старообрядческую церковь, и именно здесь хоронили ревнителей древнего благочестия. Если бы прах Мамаева перенесли сюда раньше, это вызвало бы взрыв возмущения. Но, как сказано, в 30-е всем было не до того.

Шаверни не унимался и продолжал расспросы, причем интересовала его не литературная деятельность Мамаева, а некоторые аспекты трудов чиновника по особым поручениям. Это было, пожалуй, логично – старообрядцы оставались здесь главным связующим звеном. Костров отвечал осторожно, стараясь не ляпнуть лишнего – кто может угадать реакцию просвещенного европейца на наши дикие нравы? Это они вправе своих катаров и гугенотов геноцидить, а мы должны сидеть как мышь под веником.

Впрочем, мысль о катарах и гугенотах призвала из памяти фразу какого-то мемуариста, что Мамаев преследовал старообрядцев «со рвением средневекового инквизитора». Каковую Костров и процитировал.

– Староверов особенно пугала и неожиданность его появлений, и точность, с которой Мамаев находил спрятанные рукописи и разнообразные староверческие святыни.

– Я читал, была какая-то громкая история с чудотворной иконой.

– Вы о Сарпанском ските? О, тут целый пласт местного фольклора. Мамаев конфисковал икону, принадлежавшую Прасковье Праведной. Лишенный главной своей святыни скит был закрыт. – Костров сделал паузу, чтобы тщательней подобрать слова. Поскольку Шаверни не задавал наводящих вопросов, директор продолжал. – Разумеется, потом стали ходить слухи, что Мамаеву досталась не подлинная икона, а новейший список; что скит не был ликвидирован, а попросту исчез. Перестал быть видимым грешными взорами. Равно как и могила праведницы.

– Это как в легенде о граде Китеже?

– Вы угадали – ведь сама эта легенда есть переделка старообрядческого сказания.

– Но в действительности скит был закрыт.

– Да. Еще в конце прошлого века особо доверенным людям там показывали могилы Двенадцати стражей – спутников Прасковьи Праведной во время ее скитаний. А сейчас и от них ничего не осталось.

Костров ожидал вопросов о самой Прасковье и о том, что сталось с иконой, но дотошный иностранец на сей раз промолчал. Возможно, его наставник что-то написал в дневниках на этот счет. Странно – тут любопытство Шаверни было бы понятно, Костров понял бы даже, если француз возжелал проехаться на место невидимого скита. Все-таки Старый Сарпан связан и с Мамаевым, и со старообрядцами. То есть наоборот. А Шаверни с какого-то беса понесло в Медвежий Дол, не имевший ко всему этому никакого отношения.

Что ж, будем чтить традиции русского гостеприимства.

Падать на голову Катерине без предупреждения он не собирался. При усадьбе имелась гостиница, но очень маленькая, и летом, в сезон, нужно было бронировать номера заранее. Сейчас гостиница вряд ли была забита, но в жизни всякое бывает. И хотя Костров не планировал оставаться в Медвежьем Доле на ночлег, кто знает, какая вожжа попадет Шаверни под университетскую мантию.

Он позвонил Катерине, спросил, как обстоят дела с выставкой бронелифчиков, пропустил ответ мимо ушей, а потом вкратце изложил проблему.

– Поняла, не дура, – ответствовала Катерина. – Ночевать на улице не оставим.

– Только прошу вас, – Костров поморщился, – никаких застолий и банкетов. Это не тот гость, что в них нуждается.

– Вы б еще попросили его в баню с девочками не водить, – Катерина хмыкнула и отключилась.

Костров не солгал – Шаверни проявлял столь же мало интереса к развлечениям и чревоугодию в том числе, сколь много к подробностям жизни писателя-инквизитора. И не то чтобы он питал отвращение к русской кухне и ненавязчивому местному сервису. Достаточно часто встречался Костров с иностранцами, чтоб уяснить – на халяву жрать ни один гурмэ не отказывается. Но Шаверни это было безразлично.

Выдвижение Костров назначил на будний день, когда туристов определенно должно быть меньше. Кроме того, меньше шансов нарваться на какое-либо мероприятие, затеянное Катериной, вроде съезда косплееров. Он по-прежнему не мог понять, что Шаверни там понадобилось – может, как-то связан с французскими издателями Флоры? По-любому, раньше сядешь – раньше слезешь, в данном случае и в буквальном смысле тоже. Семён не зря занудствовал. Если успеть проскочить пригородную трассу, дальше можно гнать на предельной скорости, единственное, что будет создавать проблемы – это качество дороги, но это уж как водится, это Россия.

Шаверни все еще не вошел в местный временной ритм, но не жаловался и поддерживал разговор. Впрочем, когда, наконец, музейная машина рванула по шоссейной дороге вглубь лесов, задремал, благо на заднем сиденье места было достаточно. Костров смог сделать перерыв в повествованиях о местных достопримечательностях, достал бутылку минералки, сделал пару глотков, уставился в окно. Ничего нового он для себя не увидел бы, просто не хотел спать, а читать или слушать аудиозаписи в дороге не любил.

Деревушки, иногда возникавшие на обочине, скоро будут выглядеть весьма живописно – когда яблони и вишни в палисадниках покроются цветами. Но не сейчас. Резьба на наличниках и коньки на крышах выглядят одинаково в любое время года, и ценитель деревянной архитектуры мог бы узреть что-то для себя полезное, однако Костров видел все это бесчисленное множество раз. Что до местных жителей, то они начнут обращать внимание на мимоезжую публику не раньше лета, когда станут выносить на обочину то, что произвели их сады и огороды. Сейчас же – езжай себе мимо, родимый, не задерживайся.

Часа через полтора деревни стали попадаться реже, смешанный лес сменился хвойным. Семену приходилось внимательней смотреть на дорогу, и вовсе не из опасения налететь на встречную машину. Медведи, если тут и водились, вопреки представлениям иностранцев, на дорогу все же не выскакивали. А вот лоси – вполне. Что там на дорогу – особо любопытные и в город забредали, откуда их приходилось транспортировать обратно в леса. И хорошо, если при этом удавалось отрапортовать: «Ни одно животное не пострадало».

Шаверни пришел в себя после дремы. Его опасность столкновения с крупным рогатым вряд ли волновала, хотя бы потому, что он о ней не знал. Но машину стало ощутимо встряхивать. Не разоспишься.

– Уже скоро, – успокоил его Костров. – Волчью Поляну проедем, а там уж рукой подать.

– Вы раньше там бывали?

– Нет, представьте себе. – Директор вкратце поведал историю с перекройкой областных границ. – Но, разумеется, я в курсе, что у нас где расположено.

– Значит, Черемисская республика? – уточнил Шаверни. – Черемисы ведь были язычниками, если мне память не изменяет.

– Все народы мира когда-то были язычниками… так что это было очень, очень давно. И в здешних краях вряд ли стоит искать угро-финнов как таковых, они полностью ассимилировались, их от славян не отличишь. И меряне здесь жили, и эрзяне. Длиннопястые, хозяева Медвежьего Дола, вроде из эрзянских вождей были, а может, из мокшанских…

– Я это к тому, что тут нет старообрядцев. И черемисская традиция это объясняет. Здешние жители в пору раскола были привержены еще более старой вере, чем последователи Иоанна Неронова и Аввакума Петрова.

– Ах, да. Конечно.

Машину тряхнуло еще сильнее. Костров вспомнил давнюю шуточку, слышанную от Семена – «там, где кончается асфальт, начинается Черемись». Шутка была еще советских времен. Власть сменилась, границы тоже, асфальта же все не было. Был, правда, гравий. За Волчьей Поляной и того не светит.

– А почему, собственно, Волчья Поляна? – спросил Шаверни. – С волками связаны какие-то местные верования?

– Нет, насколько мне известно, все гораздо проще. Здесь и правда было много волков, да и сейчас немало их водится. Видите, какие леса? Конечно, не столь впечатляющие, как за Волгой. Там уже фактически тайга начинается. Так что правы столичные жители, когда от нас шарахаются – вроде несколько часов на поезде от Москвы, а края кругом дикие, незнаемые…

Под монолог Кострова на вечнозеленую тему «Москва и Россия» они миновали упомянутое село – размером заметно побольше, чем прежде попадавшиеся – с церквушкой, парой магазинов, площадью и несколькими теснившимися там грузовиками. Когда-то Волчья Поляна была лесхозом, потом его ликвидировали. Сбывать дерево на экспорт стало невыгодно, слишком далеко от границ, отечественная же деревообрабатывающая промышленность испустила дух с тихим писком. Это, конечно, сильно ударило по карманам местных жителей, зато столь же способствовало возрождению лесов. Впрочем, в прошлом десятилетии несколько мебельных фабрик обратило на Волчью Поляну благосклонное внимание, и жизнь здесь понемногу пришла в движение, но все же вырубка и близко не достигала прежних масштабов. Потому Волчья Поляна и числилась фермерским хозяйством, лесопилка не обеспечивала всех жителей рабочими местами. И деревья, почти сплошь покрывавшие высокий берег Волги, отбрасывали на трассу сумрачную тень.

Костров глянул на часы. Без двадцати одиннадцать. Недурно. Они будут в Медвежьем Доле еще до полудня, и если все пойдет без осложнений, к вечеру сумеют вернуться в город.

Если…

Кто знает, что взбредет в голову Сасагоновой. И у нее есть опыт выбивания денег у иностранцев. Хотя профессора Блэза вроде бы ничего не связывало с писательской династией Медвежих. Слишком различны были интересы. Хотя… среди учеников профессора числились деятели, поддерживавшие диссидентское движение. И они могли состоять в переписке с Флорой Медвежей. Даже странно, как эта мысль раньше его не посетила. Неприятно, но понятно. Но Шаверни-то каков!

Коварный француз тем временем щурился на стены усадьбы, обозначившиеся в поле зрения. Но, прежде чем путешественники достигли места своего назначения, пришлось познакомиться с такими рытвинами, что можно было откусить себе языки. Казалось бы, кто-то – либо мебельщики в Медвежьей Поляне, либо администрация музея могли бы озаботиться ремонтом дороги, но нет. Что это – обычная безалаберность или демонстрация аттракциона «две беды России»?

Костров достал смартфон, набрал номер Сасагоновой.

– Добрый день. Мы подъезжаем.

– Ага. Верунь, скажи, чтоб дядя Костя ворота отпер, – крикнула Катерина то ли в окно, то ли в коммутатор. – Как открыты? Какие китайцы? А, ясно. – И уже снова Кострову: – Проезжайте давайте.

Живописную старую стену, благородно заросшую многолетними слоями вьюнка, осквернял плакат, призывающий на помянутую выставку про бронелифчики. Изображал он против ожидания не фигуристую фемину в том самом предмете туалета, а роскошное платье с кринолином, полностью – от воротника-фрезы до оборок на подоле из хромированного металла. И все это на сочно-малиновом фоне. Так что взор Кострова оскорблял не сам плакат как таковой, а сознание, что дама в такой броне могла бы передвигаться только с помощью подъемного крана.

Дядька в телогрейке и камуфляжных штанах, маячивший у ворот, походил на постаревшего и плохо выбритого монстра Франкенштейна. Должно быть, это и был дядя Костя – охранник, чернорабочий и кем он там по платежной ведомости числился. Он мазнул по «ниве» взглядом из-под тяжелых век и снова уставился на экскурсионный автобус. Оттуда сыпалась стайка юнцов и юниц азиатской наружности, но в стандартных для здешних широт прикидах. Однако по часто повторявшемуся в их щебетании слову «чифань» ясно было, что это не татары. Тем более что местные татары порою больше похожи на славян, чем сами славяне.

Одна из таких представительниц славянского племени – не сильно на себя похожего, решительным шагом приблизилась со стороны усадьбы. Это была невысокая, коренастенькая особа лет тридцати. Скуластая, темноволосая, в вязаной кофте цвета «пепел розы» и черных брюках капри на крепеньких коротких ногах. Построив китайское юношество, она вывела его на лужайку перед усадьбой и звучным голосом, долетавшим даже до Кострова и Шаверни, как раз выгрузившихся из машины, произнесла:

– Вы видите памятник русской архитектуры ХIХ века – усадьбу князей Длиннопястых, представляющую собой яркий образец художественной эклектики…

Китайцы послушно подняли головы, Костров и Шаверни машинально – тоже, и только Семён, также покинувший водительское место, не поддался порыву.

Китайцы никак не среагировали на открывшееся им зрелище. Очевидно, они полагали, что русская усадьба в глубокой провинции так и должна выглядеть. Отечественные же экскурсанты, как правило, задавались вопросом, что курил архитектор. Экскурсоводша, несомненно, не раз это слышала, и сейчас словно бы в ответ говорила:

– Специфический вид данной постройки объясняется тем, что поместье в его нынешнем виде строили несколько поколений князей. Они то разорялись, то снова богатели. Соответственно, зодчих то увольняли, то снова нанимали, и каждый из них стремился внести в первоначальный план что-то свое. Впрочем, это только одна из версий. Существует предположение, что князь Иван Матвеевич Длиннопястый, входивший в свиту Александра I, во время Венского конгресса был принят в орден иллюминатов. Со временем он занял высокое место в иерархии ордена и велел снести прежнее здание поместья, и нынешнее строилось в строгом соответствии с составленным им планом, чтобы служить местом собраний капитула.

Божечки. Только иллюминатов в Медвежьем Доле и не хватало. Раз уж старообрядцы не водятся. Впрочем, любая усадьба имеет про запас фамильную легенду для привлечения публики, а иллюминаты всяко свежее утопившихся пейзанок, обесчещенных барином, замурованных любовников жен и прочего паршивого поволжского романтизма.

В легенде романтизма не было, зато в здании можно было углядеть сколько угодно. Оно было не особенно большим – усадьба все же, не дворец. Зато даже на небольшой площади чреда зодчих умудрилась соорудить какой-то безумный микст готики с мавританским стилем веселенькой расцветки – левое крыло в бело-зеленую клетку, правое в черно-красную полоску, для Гауди масштаб мелковат, а вот упившийся местного самогона Пиранези такой мог бы придумать.

– В пользу этой версии говорит ясно прочитывающаяся в деталях символика, – вещала экскурсоводша, увлекая группу по дорожке. – Взгляните на композицию над фасадом, получившую название «поющие волхвы». На первый взгляд это просто слуховые окна, над которыми расположены дымовые трубы. Но приглядевшись, мы разглядим очертания трех мужских голов в коронах, а круглые окна – это рты, выпевающие гимн.

– По-моему, они не поют, они от ужаса орут, – пробормотал Костров, и ответом ему было хмыканье.

Катерина вошла незаметно. Охотничий костюм сменился длинной вязаной юбкой и серой бархатной блузой, имевшими столь же секондхендовский вид. Дополнением служили жуткая винтажная брошь, изображавшая паука, и кроссовки.

– Позвольте вам представить… – начал было Костров, но директриса его перебила.

– Катерина Сасагонова, управляю вот этим всем. – И мотнула головой. Руки не подала, возможно, чтоб не ставить гостя в неловкое положение, ибо русские дамы все еще ожидали, что им будут прикладываться к ручке, тогда как в других странах полагали это неполиткорректным.

– Бернар Шаверни, профессор Сорбонны-16 по кафедре славистики.

«Они здороваются так, словно раньше не общались даже по почте, – отметил Костров. – А ведь он не полковник Гонобобель, чтоб перед ним конспирацию разводить. Впрочем, когда речь идет о финансировании, тут еще та конспирация возможна».

Он тоже поприветствовал «уважаемую коллегу» и между делом поинтересовался, откуда здесь взялись китайцы.

– Из консерватории, – охотно пояснила она. – Группа с вокального факультета. Они там сейчас «Снегурочку» ставят, вот и ездят, проникаются русской культурой. Поездку в Щелыково им консерватория оплатить не может, а по области – вполне.

– Будете рассказывать бедным китайским детям, как Островский все наврал.

– Так он и наврал! Знал, как было дело, но… – на сей раз Катерина воздержалась от пересказа своей версии событий.

Шаверни выслушал этот бредовый диалог, не моргнув глазом.

– Ну-с, господа, какие планы? Хотите передохнуть, перекусить?

Слава богу, Катерина еще не совсем забыла о правилах гостеприимства.

– Для начала я хотел бы осмотреть дом.

– Хорошо. – Она обернулась к монстру Франкенштейна. – Дядя Костя, ты уж озаботься, покажи товарищу, где здесь отдохнуть и поесть можно.

Водитель и охранник уже нашли тем временем общую тему для разговора.

– Атаковать с реки надо, – говорил Семён. – Я посмотрел – стена тут годная, ее разве что танками ломать. А с воды все открыто, рота десантников управится…

Дядя Костя одобрительно кивал.

– Ясно, без нас разберутся. – Катерина вновь поворотилась к гостям. – Ну что, идем?

Они двинулись по дорожке. Гости разглядывали зацветающие цветочные гряды, менгиродольмен, еще какую-то аккуратную круглую насыпь.

– А это что еще за полый холм? – поинтересовался Костров. – На фотографиях усадьбы я его не видел.

– Ротонда, – отозвалась Катерина. – Когда сад совсем одичал, ее засыпали, теперь расчищаем. Такие постройки обычно делались на декоративных островах в прудах, но здесь, как видите, пруда нет.

– Действительно, зачем копать пруд в нескольких метрах от Волги…

– А вот это, как вам, вероятно, известно, – то самое дерево, которое отобразил Медвежий в своей сказке. – Катерина указала на титаническую березу. – Приют Зеленой Бабушки.

Шаверни не ответил, а Костров спросил:

– И как с этим сочетается выставка про бронелифчики?

Катерина, надо отдать ей должное, не стала исполнять ту же песнь, что в приемной у Гонобобеля.

– Да никак. Экспозиция еще не открыта. Вот транш от спонсора придет, тогда и откроем.

– А кто у нас спонсор? – деловито поинтересовался Костров.

– «Красная Батавия».

– Понятно. – «Красная Батавия» – это был пивной завод в областном центре Растяпино. До революции он, разумеется, назывался просто «Батавия» по капризу основателя, Яна ван Везена, который после ликвидации своего бизнеса на Яве почему-то перевел активы в Россию. Увы, несмотря на то, что завод был старейшим – и почтенным – пивоваренным предприятием в области, продукцию его теснили с рынка более крупные фирмы с более агрессивным маркетингом. Очевидно, поэтому нынешние хозяева «Красной Батавии» решили привлекать к себе внимание любыми способами, даже самыми экстравагантными.

Они вошли через парадную дверь и оказались в просторном светлом холле, где топталась консерваторская экскурсия.

– На щите над входом вы видите изображение стоящего на задних лапах медведя, – вещала экскурсоводша. – Это герб рода Длиннопястых, высочайше утвержденный императрицей Екатериной Великой. А княжеский титул Длиннопястые получили еще во времена Ивана Грозного.

– Верунь, объясни детям, что Екатерина – это наша императрица У Цзэтянь, а Иван Грозный – это Цинь Ши Хуан-ди, – сказала Катерина, проходя мимо.

Безразличные ранее китайцы, заслышав знакомые имена, заметно оживились, а Катерина пробормотала:

– Хотя, конечно, Иоанн Васильевич до Ши Хуана недотягивает. Методы те же, но масштаб не тот, нет, не тот.

Они стали подниматься по крутой лестнице.

– В правом крыле, аккурат под башенкой, сейчас гостиница. Небольшая, но вполне уютная. Центральные комнаты, галереи и помещения в левом крыле открыты для экскурсий.

– А сколько человек здесь живет и работает? – спросил Шаверни.

– Живет и работает – это непостоянные величины. В штате музея и гостиницы – шесть человек, но постоянно живут здесь четверо – я, экскурсовод, дежурный администратор и охранник. Горничная и повар живут в деревне, а здесь только работают. В сезон здесь трудятся человек 10–12, в основном временных сотрудников нанимаем в Великой Сини на договорной основе. А зимой, когда дороги занесены, бывает, и четверо не всегда собираются.

– Я понял. Вижу, дом в хорошем состоянии… даже отличном. Это реконструкция?

– Вовсе нет. Разумеется, ремонт здесь был, и основательный. Но усадьбе несказанно повезло – после революции она оставалась жилым домом, а не была обращена в школу, больницу или сельский клуб. Кто спорит, школы, больницы и клубы необходимы, но исторические здания, отведенные под эти заведения, как показывает опыт, сильно страдают. А так усадьба дошла до нас почти в том самом виде, в каком была при Длиннопястых. При Флоре Медвежей, правда, все изрядно обветшало, но могло быть хуже. Так… мы входим в зал Альгамбры. Так его назвали, потому что окна выходят во внутренний дворик, декорированный в мавританском стиле.

– Кошмар, – буркнул Костров.

– Многие годы здесь находилась библиотека. Но в конце жизни Дмитрий Медвежий передал ее в дар городу Великая Синь, в те времена колхозу имени Марьяны Берг. К сожалению, в последнее десятилетие прошлого века библиотека была ликвидирована, и вот это, уважаемый коллега, действительно кошмар. А в зале сейчас проводятся разнообразные конференции и праздничные мероприятия. В частности, сюда периодически выезжают любители исторических танцев…

Костров едва не хмыкнул, но удержался.

Следом была большая гостиная с камином, исполнявшим ныне чисто декоративную роль. В целях пожарной безопасности.

– Первоначально в имении было собрание картин, – повествовала Катерина, – но от собрания Длиннопястых мало что сохранилось. Частично оно было распродано предпоследним князем, Василием Длиннопястым, остальное было реквизировано комиссией по художественному наследию и ныне хранится в Итильгородским музее изящных искусств. Осталось лишь несколько картин, которые, по мнению комиссии, не представляли художественной ценности. Вот эта, например, – она указала на картину, висевшую напротив камина, – «Дама с лаской», копия Леонардо работы неизвестного художника.

– С горностаем, – поправил ее Костров.

– Это на оригинале горностай, а на копии – определенно ласка.

– Да и дама не слишком похожа на Чечилию Галерани, – сказал Шаверни.

– Вот поэтому, надо думать, комиссия и сочла картину не стоящей внимания.

Они вышли из зала, прошли извилистым коридором и вновь наткнулись на китайцев, внимавших Веруне, расположившейся у стрельчатого окна. На сей раз она вещала о том самом князе Василии, что распродал фамильную коллекцию.

– …благодаря этим кутежам и карточным играм почти полностью промотал когда-то значительное состояние Длиннопястых. Он также был категорически не намерен вступать в законный брак, что не мешало ему предаваться оргиям с заезжими актрисами и преследовать крепостных крестьянок. Согласно легенде, одна из таких крестьянок, насильно увезенная князем из отчего дома, бросилась из этого самого окна и разбилась и ее призрак до сих пор является в темные безлунные ночи.

«Ну вот, все-таки без призрака несчастной девицы не обошлось, – подумал Костров. – Этот маркетинговый прием работает безотказно».

– По другой версии легенды, – невозмутимо продолжала Веруня, – девушка успела выбежать из дома и, спасаясь от преследователей, попыталась переплыть Волгу. Но, не достигнув противоположного берега, утонула. Ее длинные косы продолжают расти и после смерти, словно водоросли. Когда они полностью перекроют реку, Волга прекратит течение свое, и настанет конец света. Таким образом, – невозмутимо продолжала она, – Василий Длиннопястый скончался бездетным, и наследником его стал племянник Николай, сын Михаила, младшего брата Василия. Будучи гвардейским офицером, он, унаследовав имение и титул, вышел в отставку и перебрался в Медвежий Дол. Однако имение было сильно обременено долгами. Николай Михайлович предпринял попытки восстановить разрозненное хозяйство и удержать дом Длиннопястых от полного разорения. Он скончался в 1910 г., а его вдова год спустя навсегда покинула Медвежий Дол, переехав во Францию. В браке детей Длиннопястые не имели, и имение перешло в руки Дмитрия, внебрачного сына последнего князя…

– Или усыновленного, – негромко прокомментировал Шаверни.

– Совершенно верно, – столь же тихо откликнулась Катерина. – Сейчас экскурсовод будет рассказывать, как княжеский род трансформировался в писательскую династию, но, поскольку вам это наверняка известно, мы не станем задерживаться и пройдем вперед, туда, где вы можете посмотреть экспозицию, посвященную непосредственно Медвежим.