Читать книгу "Козни"

 
                            * * *
 

Ирина, соседка Ковальковых по коммунальной квартире, несколько раз за прошедшие годы приходила Владиславу Петровичу во снах. Последний сон был вчера. Сон странный. Эротический. Хотя других снов, кроме странных, Владислав Петрович и не знает, но этот странен именно эротичностью. Так приятно и желанно было во сне с Ириной. Они просто тонули в нежности. Именно они: во сне Владислав Петрович знал точно, что Ирина ощущает такое же блаженство, как и он сам. Её тёмные, длинные во сне волосы приятно касались его груди, плеч. Даже наяву при воспоминании об этом сне Владислава Петровича дразнила лёгкая истома.

Впервые Ирину Владислав мимоходом встретил в коридоре коммуналки. Проходя в комнату Ковальковых, он увидел боковым зрением стремительно выпархивающий из проёма кухонной двери длинный атласный халат в бело-голубых оттенках, перетянутый кушачком по тонкой талии той, на ком он был. Ту, на ком был халат, Владислав не сумел рассмотреть. Он успел увидеть только копну тёмных, кажется, даже не очень-то причёсанных волос над тонкой длинной шеей. Владислав догадался, что эта была Ирина, дочь Пономарёвых, сестра долговязого паренька, вернувшаяся к родителям «с дитём в подоле», как выразилась бабушка Нины, объясняя короткий плач ребёнка, временами доносившийся из комнаты соседей. В тот день вечером, перебирая клавиши пианино, Владислав пытался представить лицо той, что была в бело-голубом халате, а в уме почему-то читались пушкинские строки «…как мимолётное виденье…» В следующий раз, выходя от Ковальковых, Владислав услышал на кухне женские голоса и в надежде на то, что один из них, возможно, принадлежит Ирине, попросил у Нины разрешения заглянуть на кухню. Он так и сказал:

– Нин, а можно я на вашу кухню загляну? Просто, знаешь, интересно.

– Конечно, проходи, – предложила Нина и повела одноклассника за собой, внутренне напрягаясь, беспокоясь, чистая ли сейчас кухня. Её бабушка наверняка убрала стол за собой, а вот что у Пономарёвых, не известно. Так и вышло: столик Ковальковых, расположенный ближе к окну, был чист, а стол Пономарёвых, расположенный ближе к двери, был заставлен посудой, банками, пакетом, а на ближнем к столу табурете валялось грязноватое полотенце.

– Наш стол тот, – поспешно объявила Нина, указывая на чистый стол, – там наша машина.

На стиральной машине Ковальковых стояла ваза с сухими цветами. Владислав заприметил всё, но главное, он заприметил женщин, прервавших свой разговор и уставившихся на ребят. Одной из них была бабушка Нины, второй – соседка Пономарёва, но не Ирина, а старшая – мать Ирины. Это уже Владислав узнал позже от Нины, когда спросил:

– Это ваша соседка?

– Да, – ответила коротко Нина и поспешно добавила: – Такая грязнуля, и Ирка у них такая же.

Обладая фотографической памятью, Владислав, стараясь трансформировать портрет старшей Пономарёвой, имевшей довольно приятное лицо, пытался представить лицо Ирины. Получалось красиво. В действительности же лицо Ирины оказалось совсем иным, нежели Владислав себе представлял: по-видимому, Ирина больше походила на отца, которого Владислав не видел, но всё равно лицо Ирины оказалось красивым. У неё был красивый овал лица, в меру высокий лоб, небольшой нос, красивые глаза. Правильно было бы к любой части лица Ирины приписывать прилагательное «красивый». И голос у неё был красивый.

 
                            * * *
 

Владиславу в Ирине понравилось всё. Понравилось, как она подошла, как попросила брата подержать Геночку – малыша в ползунках, с любопытством рассматривающего всё вокруг, понравилось, как доверительно отнеслась к нему – незнакомому ей человеку, вызвавшемуся подержать малыша, как бережно передала ему своего крохотулю-сыночка, как благодарно улыбнулась и со словами «я скоро» улетела в кухню. Дверь в комнату Ковальковых открылась, из неё высунулась Нина и, немного замешкав, пригласила: «Привет. Заходи». Владислав вошёл в комнату, неуклюже, но с большой осторожностью держа на руках Геночку. Нина потянулась к ребёнку, но Владислав не отдал мальчика:

– Нет, нет, я сам. Ты давай, раскладывай тетради.

Геночка был первым малышом, оказавшимся в руках Владислава. Малыш миленько заглядывал в лицо парня, крепко уцепившись крохотной ручкой за рукав его джемпера. Тела парня и малыша плотно соприкасались, и обоим было приятно. Оба – и малыш, и молодой мужчина – испытывали новые ощущения: Геночка чувствовал не только нежность, но и силу рук и груди молодого мужчины, его жизненные силы, и эти ощущения для него были новы, ведь до этого ему приходилось быть на руках только женщин: отец и брат Ирины, считавшие, что малыш ещё очень мал, избегали брать его на руки. Владислав же, чувствуя тепло прижатого к нему маленького тела, испытывал умиление, трепет и ещё какое-то неведомое ему доселе чувство. Ирина появилась скоро. На лице её читались застенчивость и благодарность. Чтобы забрать ребёнка, она подошла к Владиславу почти вплотную, и он почувствовал от неё тот же еле уловимый запах, что и от Геночки, а может, показалось. Запах грудного молока – уже потом, в постели, перед сном, когда можно было, не привлекая ничьего внимания, спокойно отдаться своим мыслям и настроениям – определил Владислав. Всё-таки запах был. Чудесный запах.

 
                            * * *
 

После встречи с Ириной занятия с Ниной приобрели для Владислава иной окрас: каждый раз он надеялся увидеть Ирину, но случалось это крайне редко и как-то всегда мельком. Через несколько месяцев, уже весной, Нина объявила Владиславу:

– Скоро Ира с Геночкой уезжают. За ними муж приедет, – и тут же поправилась. – Ну, то есть не муж, а отец Геночки. Он…

Зинаида Кузьминична прервала внучку:

– Не болтай, чего не знаешь, занимайтесь-ка лучше. Скоро экзамены.

Владислав, умеющий прекрасно владеть мимикой, не подал виду, что сказанное Ниной взволновало его, а грубое, как показалось Владиславу, вмешательство Зинаиды Кузьминичны – раздосадовало. Через два дня, после окончания занятия, почти на выходе из комнаты, дождавшись, когда бабушка уйдёт с посудой в кухню, Владислав спросил Нину:

– Что соседка-то, уехала?

– Не-ет, – ответила Нина с досадой в голосе, растягивая слово.

Понимая, что Нина больше ничего не желает добавить, Владислав спросил:

– А что так? Не приехал?

Нина поняла, о ком речь, ответила почему-то снова распевно:

– Приехал. Он и сейчас тут. Но что-то у них не ладится.

– Понятно, – ответил Владислав, пряча за показным равнодушием большое волнение. Не желая самому себе признаваться в том, Владислав хотел, чтоб Ирина с сыном остались в этой квартире, хотя умом понимал, что лучше было бы, если б семья восстановилась, если б у малыша был рядом отец. Ирина с Геночкой остались. За три года, в течение которых Владислав занимался с Ниной, он время от времени встречал их, и каждая такая встреча отчего-то радостно будоражила его. К этим двум людям, матери и сынульке, Владислав испытывал чувство, названия которому, должно быть, не существует, потому что это не было чётко определённое чувство, это была неизъяснимая мешанина нежности, стеснения, влюблённости.

 
                            * * *
 

Сейчас, заглядывая в прошлое, Владислав Петрович вспоминал радость, испытанную им от первых шагов Геночки, который неуклюже бежал из объятий матери, присевшей в коридоре на корточки, в его объятия. Тогда в юности Влад ощущал всем своим существом радость первых шагов малыша; малыш, цепляясь ручками за руки Влада, его коленку, одежду, разворачивался и, немного настроив себя, кидался в объятия Ирины, где, пойманный ею, тоже разворачивался и бежал несколько своих первых шагов к нему. В другой раз его шаги от матери к нему, потом к Нине, потом снова к матери, к бабушке, к нему, словом, в кругу взрослых, были уже более уверенными. Потом самостоятельные шаги, первые слова, первые стишки и песенки. Успехам малыша радовались все, и малыш всех любил, а к нему, к Владу, имел особое расположение. Так, по крайней мере, ему казалось, да и Нина это не раз отмечала. Ирина тоже всегда была очень рада Владиславу. «А ведь, наверное, Нина ревновала меня к Ирине», – предположил Владислав Петрович и тут же отбросил эту мысль. Вспомнил Геночку на велосипедике, в песочнице, в саночках, вспомнил его любимую игрушку, привезённую ему отцом из-за границы, – очень мягкого зайчонка с удивлённой мордочкой, вспомнил даже горшок Геночки, жёлтого цвета, вспомнил отца Геночки – крепкого, ладного, невысокого ростом подводника, который всё-таки увёз своих.

 
                            * * *
 

«Где же они встретились?» – спросил себя мысленно Владислав Петрович и тут же представил несколько вариантов встречи Гены, почему-то в воображении Владислава Петровича похожего на своего отца, – может, потому, что Гена тоже был подводником, – и Татьяны – тогда, надо полагать, ещё совсем юной девушки. «Как она сказала Степану? Тринадцать счастливых месяцев замужества, восемь из которых были ожиданием». Пробивая мысли о Татьяне и Геннадии, ворвалась мысль о его дочери, которая, «…слава Богу, вышла замуж за драматурга». С другой стороны, что-то где-то глубоко язвительно кольнуло: «Драматург – это не мужественно, но дочери нравится». На этой ноте сумел оставить мысли о дочери и вернуться к Татьяне. «Не повезло бабёнке, влюбилась в Степана. Ну тут да, в этого трудно не влюбиться: умница, красавец. Жалко бабёнку. И ведь пошла на хищение из-за него. Интересно, а моя Нина пошла бы ради меня на такое? Нет! Никогда! Она у меня честная, и дочь моя не пошла бы на такое, и сестра Лиза. Нет, хищение исключено, на него никто не пошёл бы из моих. А Татьяна пошла… Хотя какое это хищение».

 
                            * * *
 

Анкетные данные Татьяны Владленовны Воробьёвой, до замужества Барсовой, были просты: родилась в небольшом российском городке в семье рабочих, почти с отличием окончила школу, поступила в Москве на вечернее отделение в Бауманку, вышла замуж за подводника, овдовела. Анкетные данные Геннадия Романовича Воробьёва, покойного мужа Татьяны Владленовны, тоже были просты: родился, учился, пошёл по стопам отца, стал моряком-подводником. Женился. Погиб при исполнении служебных обязанностей. «Анкеты – это пустое, а как в жизни-то…» – думал о Геннадии с Татьяной Владислав Петрович, наверное тем самым оправдывая своё намерение взломать почту Татьяны. Дома, уже ночью, тихонько выбравшись из спальни, намерение своё – взломать почту Татьяны – осуществил. Татьяна немного с кем переписывалась: с родителями, которые, как правило, писали ей совместные письма, с двумя подружками, одной из которых была её сослуживица Лариса, и с Ириной Павловной – матерью покойного мужа, которая сейчас вяло ассоциировалась с Ириной Пономарёвой из юности Владислава Петровича. Переписка Татьяны и Ирины Павловны была нечастой, но тёплой. Чаще это были поздравления с праздниками и пожелания, а время от времени женщины делились впечатлениями о своих поездках на отдых. Ирина Павловна писала всегда о совместном с мужем отдыхе, сопровождая такие письма непременно двумя-тремя фотографиями с отдыха, Татьяна чаще писала об одиночном отдыхе, иногда об отдыхе с какой-нибудь подругой. Ирина Павловна с фотографий, высылаемых Татьяне, мало походила на молоденькую длинноногую Ирину с тонкой длинной шейкой под аккуратной головкой с короткой стрижкой. Будучи старше его жены Нины, своей соседки по коммунальной квартире, всего лет на пять, выглядела она сейчас значительно старше Нины, как если б они были из разных поколений. Муж Ирины Павловны, бывший подводник, выглядел тоже уже стариком. «Вот что время делает с людьми», – с досадой думал Владислав Петрович, вглядываясь в лицо Ирины Павловны, пожилой женщины в белой шляпке и в коротком пляжном платье малинового цвета. Молодая Ирина из его эротического сна совершенно не была похожа на нынешнюю Ирину Павловну, да и от Ирины из юности тоже отличалась. Закрыв с внутренним раздражением фотографии, Владислав Петрович приступил к чтению последнего, присланного ещё вчера письма Ирины Павловны.

 
                            * * *
 

После приветствия Ирина Павловна писала такие слова: «Мы очень рады за тебя, дорогая Танюша! Мы ведь с Ромой только и мечтаем о том, что ты встретишь хорошего человека, и вы нарожаете нам внуков. Ты же не откажешь нам в счастье видеться с ними? Рома сердится на меня за эти слова, просит убрать их из письма, но я, ты знаешь, что думаю, о том и пишу. Я так буду рада повозиться с твоими детьми. Рома тоже, он просто боится сглазить, не любит забегать вперёд. Танечка, солнышко, мы ОЧЕНЬ рады за тебя!»

Прочтённое непонятным образом взволновало Владислава Петровича, волнение это несло целую мешанину чувств: жалость к Ирине Павловне, к её супругу и к Татьяне, непонятную досаду, чувство вины за что-то и в придачу чувство, пожалуй, неуместной радости за всех тех же – за Ирину Павловну, её супруга и Татьяну. Кроме того, на долю секунды Владиславу Петровичу показалось было, что Ирина Павловна немного неадекватна, напориста, навязчива, но он тут же осёк себя, понимая, что Татьяна для Ирины Павловны и её мужа Романа – единственная живая связующая нить с их погибшим сыном Геннадием. Спустился к письму Татьяны, на которое отвечала Ирина Павловна. В нём Татьяна признавалась родителям покойного мужа в том, что встретила хорошего человека, с которым ей так же легко и радостно, как было с их сыном Геной. Пишет, что её новый друг, заставший вчера её за чтением стихов Геннадия, очень одобрил эти стихи и дал им высокую оценку. Сегодня они вместе были на кладбище, возложили на могилу Геннадия цветы. Просит их простить её и понять. Обещает никогда не забывать их и Гену.

Письмо Татьяны тоже растрогало Владислава Петровича. «Она такая настоящая, такая добрая, – думал Владислав Петрович о Татьяне. – Уже сколько лет, как нет Геннадия, а Татьяна всё ещё в добрых отношениях с его родителями». Неожиданно в сознание Владислава Петровича ворвалась мысль о своих: о жене Нине и о родителях, об их нынешних отношениях. Нельзя сказать, что их отношения были плохими, но и особой теплоты в них не чувствовалось. Подумал: «Это всё из-за мамы». Мать Владислава Петровича, дочь партийного работника и жена партийного работника, считала Нину Ковалькову, дочь станкостроителя и простого бухгалтерского работника, недостойной парой своему сыну и потому противилась тому, чтоб Нина Ковалькова стала избранницей Влада. Она пыталась переубедить сына, «раскрыть ему глаза на жизнь», но, поняв, что сын непреклонен, смирилась с этим и приняла Нину, и всё-таки с некоторой холодностью. Это вызывало у Владислава Петровича досаду – вот и сейчас, после прочтения писем Ирины Павловны и Татьяны это неприятно полоснулось в сознании.

 
                            * * *
 

Представляя короткую совместную жизнь Гены и Татьяны, Владислав Петрович порадовался за своего Геночку: «Молодец Генка, правильный сделал выбор: хорошую женщину выбрал себе в спутницы жизни». Думая о Татьяне, Владислав Петрович признал, что она умница – так всё со Ставропольским филиалом хорошо провернула, и ему снова стало как-то не по себе. Снова он ощутил чувство вины перед этой женщиной, как если б это она ради него пошла на преступление. Рассказ Татьяны Степану о проведенной ею махинации по Ставропольскому филиалу Владислав Петрович прослушал через средства слежения, установленные в квартире Татьяны без ведома Степана. Анализируя проведённую Татьяной махинацию, он вновь задался вопросом, является ли преступлением махинация Татьяны, и вновь получил от себя ответ: безусловно, является. Да, Татьяна ради любимого человека совершила преступление. К счастью, и Степан любит Татьяну, иначе он не стал бы её покрывать. Любит – Владислав Петрович ещё раз мысленно утвердил это, и неожиданная радость разлилась сначала где-то в сознании, потом шире-шире. Радовался Владислав Петрович тому, что единение Татьяны и Степана было благостно для близких ему людей – Степана, Татьяны, Ирины Павловны и её супруга, для него самого и, как-то Владислав Петрович чувствовал это, для Геночки, его любимого Геночки, того, из далёкого прошлого, с первыми шажками.

Обещание Степана умолчать в своём отчёте о махинации Татьяны со Ставропольским филиалом Владислав Петрович признал правильным и был чрезвычайно рад тому, что на это «пустяковое» задание отправил именно Степана. Как правило, Степан не занимался такой мелочью, но на этот раз, пока Степан не был сильно задействован, то ли с воспитательной целью – показать молодым сотрудникам, что Степан, как и все, выполняет любую работу, то ли интуиция его так верно сработала, но это мелочное дельце он поручил Степану.

 
                            * * *
 

Следующий рабочий день Владислав Петрович начал рано. Первым делом, усевшись за свой стол, он включил монитор, подключенный к системе слежения за квартирой Татьяны. Комната пуста, постель заправлена, коридор – чист, кухня… Увиденное на кухне вмиг погасило нарастающую в душе Владислава Петровича тревогу и очень понравилось ему, он даже произнёс вслух: «Вот и ладно». В маленькой кухне, за столиком, приставленным вплотную к стене, сидели и завтракали двое – Татьяна и Степан.

 
                            * * *
 

Степан Иванович Простаков был, по мнению Владислава Петровича, лучшим сотрудником ведомства. Он, помимо хорошей технической, спортивной подготовки, знания языков, умения сближаться с людьми разного круга, был решителен и непредсказуем. Непредсказуемость Степана нравилась не всем, многие считали это своеволием и неприятно удивлялись тому, что Владислав Петрович допускает такое, а Владислав Петрович ценил это качество в своём подчинённом. За двенадцать лет работы все своеволия Степана были оценены Владиславом Петровичем как правильные и своевременные действия. Самовольное решение Степана укрыть хищение Татьяны тоже было воспринято Владиславом Петровичем как верное. Увиденное им в кухне Татьяны подняло его настроение, ведь он был человеком, черпающим жизненные силы из хорошего.

 
                            * * *
 

Хорошее это произошло ещё ночью. Степан, приступивший уже к выполнению нового задания, спешил в дорогой ресторан, где должен был «нечаянно» познакомиться с лицом – одним из фигурантов нового дела. Он знал, что всё у него получится, но сколько это займёт времени, не знал, а тревожная мысль о Татьяне неотвязно висела в сознании. Он понимал, что влюблённые люди способны на отчаянные поступки, Татьяна не исключение. Какое-то время она будет спать, но что предпримет, проснувшись? В мыслях о Татьяне Степан подъехал к нужному ресторану, припарковался на стоянке, не у самого входа в ресторан, а чуть за поворотом, привстал с другой стороны дороги, пригляделся. Машины нужного лица ещё не было. В планах Степана было к моменту прибытия в ресторан клиента быть уже там «тёпленьким». Пора было идти в ресторан, но Степан не торопился. Он сидел и ждал. Дождался: подъехала машина с нужным лицом, припарковалась. Не дав пассажирам выйти из неё, Степан тронулся с места, неуклюже цепанул своей машиной только что припаркованную машину ожидаемого им лица, остановился, вышел. Из подбитой машины вышли трое, в их числе и нужное лицо. Двое подступились к нему, нужное лицо оставалось в стороне. Разборки были беспонтовые. Прощаясь, Степан жал руку нужному лицу и желал приятного вечера.

«Слава Богу, – думал Степан, отъезжая от ресторана, – знакомство состоялось, контакт налажен. Не пришлось сидеть в ресторане, терять время. Теперь к Татьяне».

 
                            * * *
 

Дверь в квартиру Татьяны Степан отпер своим ключом. Татьяна спала. Степан смотрел на эту как-то неуклюже съёжившуюся женщину с растрёпанными волосами и понимал, что она очень родной ему человек, возможно, самый близкий. Большим усилием воли он преодолел желание лечь рядом с Татьяной, обнять сзади её съёженное тело, целовать её шею, шептать ей слова любви и устроился спать на маленьком диванчике.

Утром, очень рано, был разбужен вопросом Татьяны:

– Ты чего тут?

Открыл глаза, увидел по-ночному растрёпанную, очень родную Татьяну, расцвёл в улыбке и, поднимаясь из лежачего положения в сидячее, сказал:

– Доброе утро, милая! Я вечером пожалел будить тебя. Ты так сладко спала.

– Ты же вечером уехал? – задала Татьяна свой неоформленный вопрос.

– Да, но чтобы вернуться. У меня была вечерняя работа.

– Новое задание?

– Угу.

– Опять будешь раскрывать хищения?

– Что-то вроде того, – ответил Степан, просовывая ноги в шлёпанцы.

– А тут-то ты что делаешь?

– Любуюсь любимой женщиной, – сказал Степан, вставая с дивана и протягивая к Татьяне руки, для того чтоб её обнять.

– Нет! – отстранилась Татьяна. – Степан, твоя игра со мной закончилась. Ты… – договорить Татьяна не успела. Степан со словами «я не играю, Таня, я люблю тебя» притянул её к себе. Ноги Татьяны обмякли, она стала оседать, он бережно усадил её на диванчик, садясь рядом, и, не выпуская её из объятий, заговорил:

– Татьяна, нам не надо расставаться никогда. Мы с тобой счастливы как никто, мы нашли друг друга, пусть даже не совсем при романтических обстоятельствах, но нашли. Ты, Танюш, моя судьба. Выходи за меня замуж.

– Господи, Стёпа, – почти шёпотом вымолвила Татьяна после некоторой паузы, вызванной её большим волнением, – я так люблю тебя, что не могу даже для видимости потянуть с ответом. Да, да, я согласна. Я хочу быть всегда с тобой.

Степан прильнул губами к руке Татьяны, она поцеловала его затылок.

За завтраком Степан уверил Татьяну в том, что ведомство не считает её действия хищением: по мнению ведомства, проведённая ею операция – это законное предпринимательство.

– А ты, как считаешь ты? – спросила Татьяна, с тревогой заглядывая в глаза любимому.

– И я так считаю, Татьян. Но, даже если б ты была настоящей воровкой, я всё равно не разлюбил бы тебя. Это выше моих сил.

 
                            * * *
 

Ровно в назначенное время Степан сидел в кабинете Параченко и выкладывал тому свои отчёты и соображения по ним. Экономические выкладки по филиалам и структуре в целом им были получены в большинстве своём от Татьяны. Степан не скрыл это от Михаила, он так и сказал:

– Большинство предложений, высказанных мною тут, являются результатом расчётов Татьяны Владленовны. Вот, примите.

Степан передал Параченко папки с документами, выкладками и расчётами. При передаче папок он сказал:

– Советую вам выполнить все предписания Татьяны. Она очень хороший экономист.

Параченко показалось, что эти слова Степана прозвучали с каким-то нажимом, особенно ему не понравилось слово «предписания», но он ничего не сказал, а только неопределённо хмыкнул. Степан, ожидая ответа Параченко, молчал. Молчал и Параченко. Их молчание затянулось почти на минуту. Параченко, желая как-то скрыть свои эмоции, в течение этой минуты, начиная с девятой-десятой секунды, перекладывал папки, переданные ему Степаном, на край стола. Он ждал, что дальше. А дальше Степан заговорил об Ольге:

– Мы нашли Ольгу. В четверг вывезем её в Москву.

– Спасибо! – наигранно радостно сказал Параченко, поднимаясь из своего кресла и протягивая Степану руку для рукопожатия.

Степан принял руку Параченко, пожал её и добавил:

– Там была целая отработанная система: девушек вывозили как бы на отдых, одурманивали и передавали в бордели.

– Навсегда?

– Нет, через какое-то время возвращали в Россию; ну а девушки, не имея возможности назвать какие-то имена, названия местностей, зачастую не понятые родственниками, пристыженные, попросту не поднимали шума. Негодяям всё всегда сходило с рук.

– А Ольгу что, её хахаль вывез и сдал?

– Да.

Степану, знавшему подлый нрав Ольги и её роль в обществе, хотелось ещё добавить, что хахаль не особо утрудился, обрабатывая её, – уже на втором свидании он получил от Ольги согласие поехать с ним в Турцию – но делать этого Степан не стал, а лишь добавил:

– Ольга была не первой девушкой, вывезенной им.

– Ну и дела! – произнёс Параченко, мотнув головой, то ли возмущённо, то ли восхищённо и тут же, как бы затаптывая могущий, по его мнению, возникнуть разговор об оплате или каком-то вознаграждении за проведённую работу по высвобождению Ольги или, упаси бог, о стоимости билетов на самолёт от Турции до Москвы, спешно заговорил о другом, наиболее волнующем его в настоящий момент:

– Степан Иванович, вы простите, мы ещё с вами не договорили. Вы раньше говорили о хищении, обнаруженном вами. Я так понял, это Татьяна. – В голосе Параченко звучала вкрадчивость. Произнося имя «Татьяна», он вперился взглядом в глаза Степана и секунд на пять приумолк, но, не дав Степану что-то ответить, продолжил: – Или кто-то другой? Вы обещали предоставить сегодня отчёт по этому вопросу.

Владислав Петрович, наблюдающий это, сидя в своём кабинете, напрягся. Степан, ни разу не сменивший своего выражения – непроницаемой маски, ответил ровным голосом:

– Я всё представил вам, Михаил Сергеевич. Расхититель – вы сами. Изучив представленные мною расчёты, вы увидите, какие средства теряются вами только по причине того, что вы не умеете слушать своих подчинённых, не доверяете им.

– Вы имеете в виду Татьяну?

– Да, Татьяну Владленовну, и не только. Разве не обращался к вам с предложением построить склад в Набережных Челнах Емельянов? Там, – указывая на папки, сказал Степан, – приведены расчёты, показывающие упущенную вами выгоду из-за вашего упрямства. У Герасимова было неплохое предложение с детским садиком. Вы изучите всё, поймёте сами.

– Что же мы уволили Емельянова, если он был так умён? – спросил Параченко тоном упрёка. – Почему вы мне не подсказали…

– Емельянов, зная ваше отношение к себе, уволился сам. По моей рекомендации он неплохо устроился, и им на новом месте очень довольны.

– Значит, я зря вас нанимал, зря истратил такие деньги, в моём коллективе все добропорядочны? – не скрывая обиды и злости, почти закричал Параченко.

Степан криво ухмыльнулся и ответил:

– Наши результаты должны были вас обрадовать: разве не о том мечтают все – быть окружёнными добропорядочными людьми? Ну, раз уж у вас такое большое желание кого-нибудь уволить, можете уволить сторожа Плетнёва на втором складе в Раменском. Он ночами из банок отливает краску, а потом её продаёт. Немного отливает, но портится упаковка, да и вес теряется.

Параченко побагровел от услышанного. Сторож Плетнёв был его родным дядей.

 
                            * * *
 

После ухода Степана Параченко несколько секунд сидел, упёршись взглядом в лист бумаги, поданный ему Степаном перед самым выходом из кабинета. «По собственному желанию», – процедил он сквозь зубы, ещё раз перечитывая заявление Степана об увольнении, несколько секунд подержал лист в руках, легонько обмахиваясь им как веером, и, открыв бордовую папку, лежащую по левую сторону стола, положил заявление Степана на заявление Татьяны, принесённое ею утром. Заявление от Татьяны, её внутренняя натянутость, как показалось Параченко, и то, что за весь рабочий день Степан ни разу не зашёл к ней в кабинет, утверждали Параченко в мысли, что Татьяна знает от Степана о раскрытии её, как полагал Параченко, махинаций, проведённых в сговоре с подружкой Ларисой, главным бухгалтером общества. Параченко представлял, как он будет о том говорить с Татьяной, он даже мысленно прорепетировал этот разговор. Он наметил себе жёсткий, но вежливый, с его точки зрения, разговор с Татьяной, то есть разговор без крика. И, если б разговор о хищении состоялся, возможно, Параченко действительно не стал бы кричать, но каждая его фраза была бы преисполнена желчи и сарказма. Как бы он на ней отыгрался! Он ждал этого ещё со вчерашнего вечера, но вышло по-другому, и это отсутствие возможности выплеснуть свои желчные эмоции очень расстроило Параченко и даже ухудшило его самочувствие.

«Этот (о Степане) уходит, и слава богу, а эта-то (о Татьяне) что? Если она не воровка, что ей уходить-то? Наверное, этот гад её уговорил, хочет к себе куда-нибудь перетянуть. Интересно куда. Наверное, туда же, куда и Емельянова перетащил. Надо будет Ларку порасспросить. Заставить бы обоих отрабатывать две недели. Её – да, а его-то я не смогу, да и на фига мне нужна тут его рожа.

По правде, и с ней лучше не связываться, похоже, они скорешились. Как он тогда сказал: «Смогу обанкротить за полчаса…» Потом Параченко неприятно цепанулся мыслями за сторожа Плетнёва, представил его наглое выражение лица, неприятный с ним разговор, недобрые косые взгляды его худосочной жены, которая и так-то никогда не жаловала «мужнего племянничка». Потом мыслями ушёл к Ольге: «Значит, послезавтра явится». Подумал, что теперь-то уж она ввек с ним не расплатится, представил заискивающее выражение её лица. От этих мыслей ему стало приятно. Но вскоре мысли Параченко перекинулись на ведомство, его возможности, и тут он неожиданно испытал внутренний толчок: часы в углу монитора показывали шестнадцать часов сорок девять минут. Вспомнив вчерашние слова Степана о том, что средства на счёт ведомства должны быть переведены до семнадцати часов, он поспешно бросил пальцы на клавиатуру для того чтоб срочно сделать необходимый перевод. «Мало ли что взбредёт в голову этим пацанам, я ж перед ними как яблочко на тарелочке».

 
                            * * *
 

Встретиться в четверг с Ольгой Параченко не удалось: рейс, которым её привезли из Турции, был поздним. В пятницу, помещённая, со слов Степана Ивановича, в спецклинику для реабилитации, Ольга позвонила Параченко и плаксивым голосом произнесла:

– Мишенька, спасибо, это ты меня вытащил, да?

Понимая, что разговор этот может прослушиваться, Параченко, желающий дать Ольге утвердительный ответ, всё же поостерёгся и ответил почти безэмоционально:

– Ладно. Ты как?

– Нормально, – всё ещё возбуждённо ответила Ольга и тут же добавила. – А ты как?

– Ну, мне-то что, я тем более нормально. Ты вот что, как освободишься там, позвони.

Ждать Ольга себя не заставила. В этот же день вечером позвонила, а с понедельника была восстановлена боссом на работе, но уже в должности помощника руководителя, которую специально для неё Параченко ввёл в штатное расписание.

 
                            * * *
 

Восстановленная на работе в новой должности Ольга несколько отличалась от себя прежней. Властные нотки в её голосе, которые и раньше часто проскальзывали в общении с сослуживцами, не занимающими ведущих должностей, теперь постоянно присутствовали в её разговоре с кем бы то ни было, кроме босса. Внешность её тоже несколько изменилась: она стала шире в тазе, круглее в плечах, тяжёлая её походка ещё более отяжелела, отчего со спины Ольга стала походить на пожилую, изнурённую работой женщину. Взгляд с момента возвращения её на работу почти всегда был свиреп, с тяжёлым прищуром, улыбалась она редко.