Текст книги "Повелитель теней"
![](/books_files/covers/thumbs_240/povelitel-teney-123095.jpg)
Автор книги: Нейл Оливер
Жанр: Зарубежные приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
Женщина задремала, и ее сознание теперь плыло, как лодка-плоскодонка, отвязавшаяся от пристани. Джон Грант слушал ее дыхание, глубокое и спокойное, и ему хотелось плюнуть на все и тоже уснуть.
Однако ему не давали покоя мысли об Ангусе Армстронге. Джон Грант мысленно представлял его себе таким, каким он был в ту ночь, и молился Богу, чтобы побыстрее настал день, когда он лично выпустит кишки этому меткому лучнику.
Он уже не раз удивлялся тому, какой далекой была его нынешняя жизнь от той жизни, на которую он когда-то рассчитывал. Он был похож на семя, упавшее с какого-то высокого дерева и унесенное ветром далеко прочь. Бросив взгляд на спящую женщину, он затем перевел его на балки комнаты, которая находилась над таверной в стране, абсолютно не похожей на его родину, и с грустью покачал головой, словно не веря самому себе.
Он был сыном фермера и лишь совсем недавно превратился из подростка в мужчину. Ему изначально было суждено вести нелегкую, но спокойную жизнь земледельца. Он посмотрел на свои руки, растопырил пальцы и подумал, что его коже уже следовало бы огрубеть и потемнеть от земледельческого труда, то есть стать такой, какая была на руках, которые когда-то ухаживали за ним и ласкали его.
Джон Грант стал рассматривать свои ногти, неровные и короткие, и вспомнил, как выглядели упрямые полумесяцы ногтей на других пальцах, которые ласково гладили его спутавшиеся волосы и счищали остатки еды, размазавшейся и засохшей у него на щеках.
Он вспомнил нежное прикосновение ладони, руководимой совсем иной любовью, – той, которой он был лишен вот уже много лет. Он попытался вспомнить прикосновение, которое когда-то казалось ему даже более знакомым, чем его собственное, и на несколько мгновений ему до боли захотелось, чтобы эти измученные тяжелой работой руки дотронулись до него еще раз, взъерошили его волосы или легли на плечи, предвещая материнский поцелуй.
Когда-то ему казалось невообразимым удалиться от материнского дома на расстояние в час ходьбы. И вот он стал воином, его руки обагрены кровью, а тот дом и та темная могила, в которой покоятся кости Джесси, находятся за полмира отсюда.
Вместо того чтобы выращивать зерно и разводить скот, то есть заниматься тем, на чем основана жизнь людей, он стал нести смерть. Как и у Бадра, его оружием были меч и нож, и эти двое мужчин зарабатывали себе на жизнь тем, что отправляли на тот свет души своих противников, участвуя в войнах, которые затевали не они сами. Они были наемниками – наемными убийцами, ставшими мастерами в этом деле. Несмотря на юный возраст, Джон Грант обладал рано развившимися у него способностями воина, восхищавшими не только его наставника, но и многих других людей.
Эта ночь, в которой главными стали красное вино и доступная женщина, была всего лишь небольшой передышкой на пути к еще одной авантюре. Уже совсем скоро их единственная забота будет состоять в том, чтобы уцелеть и заработать побольше денег. Они не имели собственного дома, ибо все время перемещались по окровавленному лицу континента, участвуя в разных вооруженных конфликтах, вспыхивающих с завидным постоянством то тут, то там.
Скоро они окажутся рядом с воинами-христианами в войске венгерского полководца Яноша Хуньяди. Великий замысел Хуньяди, на который им двоим вообще-то было наплевать, заключался в том, чтобы нанести поражение османскому султану Мураду II. Ну что ж, пусть повезет этому полководцу, если его замысел и в самом деле можно будет реализовать, а они при любом результате этой затеи наполнят свои кошельки серебром и золотом.
У Джона Гранта, наверное, возникало желание оплакивать одну непрожитую жизнь и другую, прерванную, но его глаза оставались сухими, как будто их высушивал дым, поднимающийся от костра в полевом лагере.
12
Косово поле, Приштина, месяц спустя
Джон Грант осознал, чему суждено произойти, как только его глаза встретились с глазами этой красивой незнакомки. Вокруг была толкотня, люди сновали туда-сюда, но что-то в выражении лица этой девушки заставило его взгляд остановиться именно на нем и сразу все понять. Между ними тут же возникла невидимая связь – взаимопонимание, достигнутое за одно мгновение.
Сердце Джона, и так уже бьющееся ускоренно от охватившего его предвкушения, заколотилось еще сильнее. Хотя их разделяла толпа, они оба почти перестали замечать всех остальных людей, находившихся на рыночной площади. Большинство из них уже разделились на пары (пусть они танцуют свои собственные танцы). Те, кто остался в одиночестве, теперь скучали и, усевшись где-нибудь в сторонке, никого теперь не интересовали.
Джону Гранту показалось, что они идут вместе по глубокой воде: движения были медленными, звуки, похожие на какое-то странное эхо, – приглушенными и доносившимися как бы издалека. Приближающееся к нему лицо всецело завладело его вниманием: угловатые линии, смягченные и приукрашенные темными миндалевидными глазами. В них было полно света и жизни, но также чего-то тяжелого и эгоистичного. Возможно, жестокости. Такие лица и глаза нравились Джону Гранту больше всего, и на его пути их встречалось не так уж мало.
Мгновение за мгновением, шаг за шагом – и они, повинуясь ритму танца, постепенно приближались друг к другу. Он смотрел только на нее, а она – только на него.
Бадр Хасан мог только наблюдать за процессом ухаживания, происходящим у него на глазах. В какой-то степени его впечатляла ловкость Джона Гранта, но он все же относился к такого рода качеству неодобрительно, причем его негативное отношение усиливалось по мере того, как текли годы. Он вырастил Джона Гранта как собственного сына и, как любой хороший отец, радовался успехам своего питомца. А еще, по правде говоря, он удивлялся тому, как Джон Грант быстро взрослеет. Но если раньше Бадр радовался и поражался, наблюдая за ним, то теперь все чаще сомневался в том, хорошо ли это. Когда-то он решил сделать из Джона Гранта воина и добился в этом немалых успехов. Однако Джон Грант, став воином, стал еще и наемным убийцей, а это уже совсем другое дело. Мавр хотя и не очень-то радел за спасение чьих-либо душ, но все же задавался вопросом, а осталось ли в Джоне Гранте хоть что-то от того подростка, каким он угодил в руки к нему, Бадру.
Мальчик, которого он когда-то встретил, был очень чувствительным по отношению ко всем приливам и течениям в океане жизни. Но шли годы, и в сердце этого подростка появилась пустота – такая, как будто его сердце порвали, причем уже давно.
На тех, кто встречал этого мальчика – а затем уже юношу, – большое впечатление производило присущее ему обаяние. Мужчины завидовали его таланту по части общения с женщинами, а женщины замечали в нем нечто большее, ценили что-то еще. Однако при всей нежности, которую вроде бы излучали глаза Джона Гранта, в них чувствовалась пустота. Самые сообразительные догадывались, что с ним что-то не так. Для самых лучших из них, самых добрых, – все было понятно. Если он раскрывал перед кем-нибудь свою душу, то она оказывалась похожей на комнату, которая выглядела странной не из-за того, что в ней имелось, а из-за того, чего в ней не хватало.
Комната эта поначалу могла показаться уютной, но заглянувший в нее гость быстро понимал, что на самом деле это обманчивое впечатление. Там и сям на стенах пестрели отметины, оставшиеся от содранных обоев. Предметы мебели имелись не в полном комплекте, а окна были не со всеми стеклами – вместо отсутствующих стекол были вставлены покрашенные дощечки. В общем, много чего не хватало, а поэтому общий вид был не очень-то приятным.
Кое-что Джон Грант утратил еще тогда, когда был совсем юным. В комнате имелся очаг, но в нем не было огня. Там стояли свечи в подсвечниках, но они не горели, а потому от них не исходил ободряющий свет. С того момента, как его мать ушла из его жизни – ушла навсегда, – Джон Грант подсознательно пытался найти ее, но не находил.
Этот мальчик, рано потерявший мать и со временем ставший мужчиной, до сих пор страдал от утраты самого близкого человека.
Бадру тоже было неприятно вспоминать о кончине Джесси Грант, но он в большей степени переживал не за себя, а за этого парня. Впрочем, выработавшаяся у Джона Гранта черствость кое в чем принесла ему пользу. Точнее, она принесла пользу им обоим.
Джон Грант по-прежнему обладал удивительной способностью чувствовать присутствие людей за пределами своего поля зрения. Бадр поначалу опасался, сможет ли мальчик приспособиться к жизни, в которой будут фигурировать не только он, его мать и их дом. Однако в условиях отсутствия матери сердце мальчика стало холодным как сталь, а вокруг него образовалась прочная защитная оболочка.
Не умея делать ничего другого, кроме как сражаться, Медведь сделал из своего подопечного юнца воина – такого, каким был он сам. Поскольку ни он, ни Джон Грант не чувствовали привязанности к какому-либо знамени или какому-либо человеку – не считая, разумеется, их отношения друг к другу, – они сражались исключительно за деньги. Учитывая, что Бадр был искусным воином, а Джон Грант стал воином экстраординарным, жизнь у них была довольно неплохой, хотя и нелегкой. Выигрывая в большинстве случаев и проигрывая лишь иногда, они извлекали из каждой своей авантюры деньги тем или иным способом. Однако в настоящее время сердце Бадра болело не из-за денег и репутации.
Будучи довольно сильно занятым собственными делами, он все же находил время, чтобы присматривать за своим подопечным. И когда он мог понаблюдать за действиями Джона Гранта, его неизменно восхищали изящество и эффективность этих действий…
Расстояние между Джоном Грантом и новым объектом его внимания сокращалось, и Бадр в конце концов отвел взгляд в сторону – отчасти для того, чтобы не мешать этим двоим, а отчасти руководствуясь необходимостью направить свое внимание туда, где в нем было гораздо больше потребности.
Прекрасное лицо девушки открыто выражало ее намерения. Мягкие волнообразные движения обещали много – может быть, даже слишком много. Прием Джона Гранта был всегда одним и тем же и всегда срабатывал. Он напустил на себя беззащитный вид – эдакий мужчина с распахнутым сердцем. Любой сторонний наблюдатель сказал бы, что он очень уязвим. Выражение его юношеского лица было таким же открытым, как и его объятия.
Они оба ощущали потребность – настоятельную потребность сблизиться, – но Джон Грант неожиданно остановился и замер. Можно было только догадываться, от чего вдруг заблестели эти большие карие глаза, смотрящие на него, – от похоти или любви, – однако же заблестели они очень ярко.
Джон Грант чувствовал заряд жизненной силы приближающейся к нему девушки, чувствовал прикосновение ее взгляда к его лицу и открытой коже рук. Оценивая ее фигуру и читая в глазах ее намерения, он как будто решал, куда ему в первую очередь положить свои руки.
Наконец агония предвкушения закончилась и они посмотрели друг на друга раскованным – абсолютно раскованным – взглядом. Перестав изображать из себя статую и как бы ожив, Джон Грант неожиданно сделал шаг назад. Его партнерша тут же пришла в смятение и явно растерялась. Может, произошла какая-то ошибка, может, она чего-то не поняла и теперь ее ждут только стыд и замешательство?
И тут вдруг окружающая Джона Гранта умиротворенность сменилась шумом уже приближающегося к своему концу сражения. Сражение это переместилось с поля битвы в близлежащий город, на его улицы, улочки, переулки, в его дома и сюда, на многолюдную рыночную площадь. Мечи заплясали там, где имелось свободное место, однако в давке последних минут в ход пошли ножи, кулаки и даже зубы.
Керамбит[7]7
Керамбит – нож с изогнутым клинком и заточкой, как правило, с внутренней стороны.
[Закрыть] представлял собой нож, имеющий форму, похожую на коготь тигра. Его клинок был изогнут так, что казался частью какой-то дуги. Его можно было спрятать где-нибудь в одежде или под ней, у самого тела, и внезапно достать, когда возникнет необходимость пустить кому-нибудь кровь. Его привезли из Азии, где было хорошо известно о повадках и приемах тигра. Указательный палец руки засовывался в отверстие в конце рукояти, а все остальные пальцы крепко сжимали эту рукоять. В схватках такой нож использовался в том случае, когда два тела оказывались друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Удары наносились чаще всего снизу вверх, но таким резким движением, каким наносит удар лапой кошка.
Джон Грант, прикончив очередного противника, сцепился со следующим. Его левая рука, держащая грозный клинок, оказалась зажатой как раз между ними, однако ему не понадобилось делать большого усилия, чтобы высвободить ее. Острое легкое лезвие разрезало одежду, кожу и мышцы. Лицо этого воина, симпатичное и блестящее от пота, находилось в этот момент вплотную к лицу Джона Гранта, и он почувствовал его горячую кожу и липкий пот. Джон Грант слегка отстранился, чтобы получше рассмотреть его, а затем отступил на шаг, резко поднял руку с ножом и, вонзив лезвие на глубину одного дюйма, резанул блестящим, как серебро, металлом по открытой коже шеи. Острая боль от укола ножом в живот заставила воина откинуть голову назад, а потому кожа на его шее оказалась туго натянутой, и резать ее было легко. Он не смог даже вскрикнуть, и темно-красная кровь хлынула из длинного – от уха до уха – пореза, который постепенно увеличивался.
Бадр с помощью кривой сабли расправился со своим противником, и, когда безжизненное тело рухнуло на вымощенную булыжником площадь, он успел бросить еще один взгляд на более элегантное проявление воинского мастерства. Неподалеку от него, посреди ужасов ожесточенной рукопашной схватки, в которой терпящие поражение христиане изо всех сил пытались сдержать наседающих врагов-мусульман, он увидел последние моменты одновременно и жестокого, и красивого действа.
Джон Грант отступил на шаг от своего противника и – как потом был готов поклясться Бадр – слегка поклонился ему. Да, его голова и в самом деле наклонилась вперед на дюйм или два, когда уже умирающий воин упал на колени, а затем плюхнулся на бок. Удовлетворенный, но еще не пресытившийся, Джон Грант повернулся и стал искать взглядом кого-нибудь еще. Бадр закрыл глаза.
Когда он открыл их снова, он увидел, что Джон Грант бежит к нему.
– Здесь нам больше делать нечего! – крикнул юноша, подбегая к своему старшему другу. – Сегодня удача на их стороне. Нам сейчас лучше всего убраться отсюда.
Бадр хлопнул юношу по плечу и притянул к своей груди. Обняв его по-отцовски, он увлек Джона Гранта за собой в какой-то переулок, ведущий прочь от площади. Джон Грант не заметил, что на глазах у мавра выступили слезы.
– Ты прав, – согласился Бадр и потер рукой лицо. – Эти османы на подъеме, скажу я тебе. Хуньяди и его венгры выкладывались полностью, и не один раз, но все без толку. Мусульмане Мурада уж очень прыткие. К тому же их слишком много. Благодаря их амбициям мы могли бы стать богатыми. Я полагаю, парень, что пришло время переметнуться на другую сторону.
Джон Грант засмеялся горьким смехом, пока они бежали, перепрыгивая через трупы и проскакивая через разломанные двери и дыры в остатках сооруженных кое-как баррикад.
– Бог… Аллах… Какое значение имеет то или иное имя для таких людей, как мы? – сказал он.
13
Где-то в державе турок, шесть месяцев спустя
Сражение началось вскоре после рассвета, и теперь мавр осматривался по сторонам, глядя на множество убитых людей, которые лежали вповалку на поле боя. Не всех их прикончил он, однако и ему удалось отправить на тот свет нескольких противников. Воздух был тяжелым от пролитой крови, запах которой напоминал запах железа, и вонючих испарений, исходящих от исколотых и рассеченных на части тел.
Для Бадра Хасана и Джона Гранта изменилось все и одновременно не изменилось ничего. На волнах отлива – отлива со стороны сил и воинов Христовых – они позволили себе приплыть на службу к османам.
Сделать это было нетрудно. Бадр говорил на арабском языке, и все в нем – от цвета его кожи до стиля одежды – свидетельствовало о том, что он скорее станет воевать за турок, чем за кого-либо другого. То, что его спутник был намного меньше по своей комплекции и намного светлее по цвету кожи и волос, теряло всякое значение после того, как молодой человек показывал своим потенциальным работодателям, как ловко он умеет обращаться с керамбитом.
Утреннее солнце стояло еще довольно низко в небе, но в воздухе уже появилось марево от летней жары. Прошло не более часа, когда все стало ясно. Войско христианского императора утратило боеспособность. В нем почти не было дисциплины, и те воины, которые все еще могли сражаться, убегали с поля боя, преследуемые победителями. Кое-где благодаря решительности отдельных военачальников возникали очаги сопротивления, и именно перед группой таких отчаянных людей сейчас оказались Бадр и Джон Грант.
В пылу сражения Бадр ненадолго потерял из виду своего подопечного, но во время коротенькой передышки, окинув взглядом поле боя, он все же увидел его. Правда, теперь Джона Гранта вряд ли можно было назвать учеником. В этот момент юноша вступил в поединок с широкоплечим, облаченным в доспехи великаном, явно намеревающимся разрубить своего противника на множество кусочков. Будучи выше ростом и тяжелее Джона Гранта, этот громадный крестоносец ловко орудовал двуручным палашом, как орудует своим ножом мясник.
Несмотря на преимущество в комплекции, он сильно устал и уже почти выдохся, а потому легкому Джону Гранту без особого труда удавалось уклоняться от его неуклюжих ударов. Окончательно выбившись из сил, этот верзила слегка наклонил бычью голову и, опустив оружие, оперся на него.
Джон Грант, проворно устремившись вперед, использовал энергию своего движущегося тела, чтобы вложить как можно больше силы в удар, которым он отсек голову великана от его ссутулившихся плеч. Голова отлетела в сторону, а массивное обезглавленное тело начало оседать на землю. На какое-то мгновение его падение, причем довольно комично, задержал палаш: кончик клинка вонзился в песок, а рукоять уперлась в живот гиганта, приняв на себя вес падающего мертвого тела. Затем громадный крестоносец медленно завалился на бок и в конце концов шлепнулся на землю с глухим ударом.
От Бадра не укрылось, что за этим поединком наблюдает не только он. Другие воины-крестоносцы, увидев кончину своего могучего боевого соратника, тут же пали духом. Христианские вояки уже даже привыкли к тому, что они часто терпят поражения на Востоке, а потому те немногие из них, кто еще пытался оказывать сопротивление, решили, что им ничего тут не добиться, и побежали прочь с поля боя, усеянного телами мертвых и умирающих товарищей.
Некоторые из них убегали с оружием в руках, а некоторые бросали свое оружие, полагая, что так будет легче. Общее отступление, довольно хаотичное, могло вскоре превратиться в беспорядочное бегство, ибо каждый воин, пытаясь оценить свои шансы на выживание, действовал по собственному разумению, уже никому не подчиняясь. Бадр, наблюдая за тем, как последние из христиан, преследуемые отрядами султана, в страхе бегут прочь, вдруг заметил птицу.
Впрочем, заметить бородача довольно легко – размах крыльев в десять футов и длинный узкий хвост делают его силуэт хорошо различимым на фоне голубого неба. Бадр, засмотревшись на птицу, вспомнил, что его соплеменники называют ее хума и верят в то, что такие птицы никогда не садятся на землю. Бадр, однако, много раз видел, что еще как садятся – а особенно на поле боя, залитое кровью убитых людей. Птицы эти любят не столько мясо, сколько кости, которые они выдирают из мышц и сухожилий, а затем взлетают с ними высоко в небо и бросают их с высоты на скалы, чтобы кости от удара о камень разлетелись на куски. После этого бородачи спускаются по спирали на скалы и лакомятся окровавленным костным мозгом и даже молочно-белыми обломками костей.
У Бадра не было времени на всякие глупости вроде наблюдения за бесконечным полетом хищной птицы, но он, будучи мнительным, верил в существовавшую у его соплеменников легенду о том, что если на человека упадет тень, которую отбрасывает хума, то он когда-нибудь сядет на трон и станет царем.
А потому Бадр замер как парализованный, когда увидел, что эта птица начинает снижаться, причем не так, как обычно, то есть по спирали, а камнем вниз – подобно соколу, увидевшему добычу. Аккуратно сложив крылья и растопырив когтистые лапы, бородач молнией устремился с небес к земле. По мере того как он снижался, окраска его оперения становилась все более отчетливой – голубовато-серые крылья и хвост, рыжевато-коричневые грудь и голова, темно-красные круги вокруг глаз.
Когда уже казалось, что птица вот-вот ударится о землю и уйдет в песчаный грунт, как какой-нибудь метеорит, бородач вдруг резко расправил крылья, сложил ноги и, описав красивую дугу, полетел над полем боя на высоте всего лишь нескольких ярдов.
В тот момент, когда траектория его полета снова начала удаляться от земли, он с силой замахал крыльями, так что на какой-то миг его тело словно застыло в воздухе.
Это продолжалось всего мгновение, такое коротенькое, что только Бадр Хасан успел заметить, как тень птицы, словно черная накидка, легла на спину Джона Гранта. Бадр ахнул, и у него от волнения, вызванного этим видением, перехватило дыхание. Он, и только он, увидел, как на его приемного сына легла тень в форме креста.
Мавр почувствовал, как к горлу подступил горячий комок, а в глазах запекло от навернувшихся слез. Волоски на его шее и руках встали дыбом, и он задался мыслью, а не раздастся ли сейчас гром и не сверкнет ли молния – не раньше, а позже раската грома.
Внезапно ему показалось, что воздух задрожал и зазвенел. Глубоко вдохнув, Бадр собрался было позвать Джона Гранта, чтобы рассказать о том, что ему довелось увидеть, но в этот момент он почувствовал сильный удар в спину. Делая выдох, мавр услышал свист собственного дыхания и, посмотрев вниз, заметил, что из нижней части его живота, ближе к бедру, торчит широкий наконечник стрелы, насаженный на длинное тонкое древко.
Он не ощутил никакой боли и никакого страха. Вместо этого его охватило всеобъемлющее чувство, которым дышала каждая его клеточка, – отцовская любовь к Джону Гранту. Снова сделав вдох и наполнив легкие живительным воздухом, Бадр, ни на миг не сводя взгляда с Джона Гранта, выкрикнул имя своего подопечного. Его голос был подобен рыку раненого медведя.
Джон Грант резко повернул голову – а вместе с ним повернули головы и отступающие крестоносцы. Впрочем, никто, кроме юноши, не удивился тому, что все они при этом увидели. Джон Грант бросился к другу, даже не заметив торчащую из его тела стрелу.
Бадр, опустившись на колени, сумел удержать в таком положении равновесие. Он легонько прикоснулся рукой к древку стрелы и ощутил, что оно подрагивает. Возможно, это было вызвано его собственным дыханием. Мавра приятно удивило, что он все еще может хорошо соображать. Джон Грант подбежал к старшему товарищу, опустился перед ним на корточки и только тут увидел стрелу. Он потянулся рукой к наконечнику, но не успел коснуться стрелы, потому что его внимание вдруг привлекло какое-то движение далеко позади раненого Бадра. Всмотревшись, он узнал человека, которого ему когда-то доводилось видеть очень часто. Даже слишком часто.
По направлению к ним изо всех сил бежал Ангус Армстронг. Он пытался на бегу приложить к тетиве своего большого лука наконечник еще одной стрелы, но, прежде чем сумел сделать это, споткнулся и в полный рост шлепнулся наземь. Одной рукой Ангус Армстронг слегка смягчил свое падение, но другая его рука была занята: она сжимала лук. Чуть было не стукнувшись головой о большой камень, он распластался на песчаном грунте. Армстронгу посчастливилось не пораниться, но один конец его лука застрял в трещине этого камня.
Когда Армстронг оказался на земле и услышал какой-то треск, он поначалу подумал, что это треснула какая-то из его костей, и едва не взвыл от досады. Однако в действительности, как он осознал парой мгновений позже, то был звук его разламывающегося на две равные части лука.
Еще до того, как Армстронг споткнулся и упал, Джон Грант вскочил на ноги и бросился бежать навстречу своему врагу – человеку, который охотился за ними и преследовал его и Бадра уже много лет.
Джон Грант понимал, что жизнь их обоих – его и Бадра – зависит от того, добежит ли он до Армстронга раньше, чем тот успеет выпустить еще одну стрелу. Однако судьба распорядилась иначе, и теперь этот искусный лучник валялся на земле, в пыли, но уже в следующее мгновение мог подняться, чтобы оказать ему сопротивление.
Джон Грант помчался еще быстрее, про себя отметив, в каком выгодном положении по отношению к своему врагу он сейчас оказался. Но прежде чем он успел добежать до упавшего на землю Армстронга, тот уже поднялся на четвереньки. Джон Грант, который бежал на большой скорости, попытался ударить своего противника ногой по лицу, но его нога, вместо того чтобы столкнуться с плотью и костями, лишь рассекла воздух.
Армстронг всегда был ловким и быстрым, и за долю секунды до того, как Джон Грант смог бы нанести ему сильнейший удар ногой, заставив потерять сознание, он резко перевернулся и, сдвинувшись вправо, избежал этого удара.
Промахнувшись, Джон Грант едва не стал хвататься за воздух в отчаянной попытке остановиться, однако инерция удара заставила его пробежать несколько шагов вперед, оставив врага у себя за спиной. Армстронг тем временем смог подняться на ноги, и к тому моменту, когда Джон Грант остановился и повернулся к нему лицом, он уже держал в правой руке нож, а в левой – стрелу со смертоносным наконечником.
Что ж, поединок обещал быть захватывающим. Подобное противостояние всегда было по вкусу Джону Гранту. Бадр уже давно научил его сражаться мечом, топором и обычным ножом, но особенно мастерски Джон владел керамбитом с его изогнутым клинком. Можно сказать, он орудовал им, как никто другой.
Мавра удивляло, почему его воспитаннику так нравится это небольшое по размерам оружие, и он пришел к выводу, что Джона Гранта привлекала возможность схлестнуться с противником вплотную. Ни одно оружие, кроме керамбита, не позволяло сойтись с врагом настолько близко. Совершенное убийство должно оставлять у порядочного человека ощущение того, что он запачкался, стал каким-то нечистым. Если у противника нужно было отнять жизнь и тем самым лишить его вообще всего, что у него только имелось, то некоторым людям казалось, что будет правильным совершить такое действие, находясь от него лишь на расстоянии вытянутой руки. Бадр Хасан, сам прекрасно владевший керамбитом, восхищался тем, насколько мастерски научился орудовать этим ножом его ученик, и теперь, после нескольких лет тренировок и сотен реальных поединков, даже он побоялся бы сойтись в схватке на керамбитах с молодым шотландцем.
Джон Грант приблизился к Армстронгу небрежной походкой. Его плечи были расправлены, расслабленные руки висели вдоль тела. Он знал, что сумеет достать керамбит с молниеносной быстротой: этот нож появится в его левой руке в тот момент, когда это потребуется. Самое главное заключалось в том, чтобы не дать противнику даже на мгновение увидеть это оружие. Враг должен только почувствовать его своим телом. Так когда-то говорил Джону Гранту Бадр.
Прислушиваясь к биению своего сердца, Джон Грант неторопливо обошел вокруг Ангуса Армстронга. Он хотел, чтобы его дыхание снова стало спокойным. Но тут вдруг он услышал, что Бадр снова выкрикнул его имя. Уловив в голосе раненого мавра нечто иное, отчаянное и настойчивое, Джон Грант не стал ввязываться в схватку с Армстронгом и побежал к своему другу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?