Текст книги "Каждый вдох"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kazhdyy-vdoh-173547.jpg)
Автор книги: Николас Спаркс
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Справа в небе кружили грифы – наверное, ищут остатки ночного пиршества гиен или свежую падаль. В последнее время зверям приходилось туго: страну поразила очередная длительная засуха, и водоемы в этой части заповедника пересохли, что неудивительно: сравнительно близко к западу, в Ботсване, лежит огромная пустыня Калахари. Оттуда пошли легендарные бушмены, язык которых считается самым старым из живых языков и со своими отрывистыми щелкающими звуками кажется чужому уху чем-то инопланетным. Хотя бушмены почти ничего не имеют в материальном плане, они смеются и шутят больше, чем представители других народов. Остается лишь гадать, сколько еще бушмены смогут вести привычный образ жизни. Новые веяния добрались и досюда: правительство Ботсваны готовит закон, обязывающий всех детей в стране, включая маленьких бушменов, обучаться в школах. Тру опасался, что это приведет к утрате уникальной культуры, просуществовавшей не одну тысячу лет.
С другой стороны, Африка постоянно меняется. Тру родился, когда Зимбабве еще была частью британской колонии Родезии, и застал гражданские волнения. Он был подростком, когда Родезия раскололась на две части, ставшие суверенными государствами Зимбабве и Замбия. Как и в ЮАР, которую большинство цивилизованных стран сделали изгоем из-за апартеида, в Зимбабве основная часть природных богатств и земель находится в руках небольшой части населения, в подавляющем большинстве белых. Тру сомневался, что так будет длиться вечно, однако тему политики и социального неравенства он раз и навсегда решил не обсуждать с родственниками. В конце концов, Уоллсы были частью привилегированной верхушки и, как все привилегированные верхушки, полагали, что заслужили и свое богатство, и привилегии, какие бы жестокие способы ни стояли за накоплением первоначального капитала.
Миновав границу заповедника, Тру проезжал первую из маленьких деревушек, где насчитывалась примерно сотня жителей. Как и лагерь гидов, деревня была обнесена высокой изгородью для безопасности людей и домашнего скота. Тру достал термос и сделал глоток, поставив локоть на край окна. Он обогнал женщину на велосипеде, до отказа загруженном ящиками с овощами, затем пешехода, направлявшегося, вероятно, в соседнюю деревню милях в шести. Тру сбросил скорость и остановился; мужчина, ускорив шаг, нагнал пикап и забрался в кабину. Тру знал достаточно слов на местном наречии, чтобы поддержать разговор. Всего он бегло говорил на шести языках – двух туземных и четырех европейских: английском, французском, немецком и испанском – и не в последнюю очередь благодаря этому был нарасхват у компаний – организаторов сафари.
Высадив попутчика, Тру поехал дальше, выбравшись наконец на асфальтовую дорогу. Вскоре он остановился пообедать – просто съехал на обочину в тень акации, чтобы поесть в кузове пикапа. Солнце стояло высоко, и вокруг было обманчиво тихо. Животных нигде не было видно.
Дальше дело пошло быстрее: деревеньки сменялись поселками, затем начались города, и уже к вечеру Тру въехал в Булавайо. О своем приезде он предупредил Ким письмом, но почта в Зимбабве не отличалась пунктуальностью: письма, как правило, доходили до адресата, но вот со сроками были большие проблемы.
Свернув на улицу, где жила бывшая жена, Тру остановил пикап рядом с машиной Ким, подошел к двери и постучал. Через несколько секунд Ким открыла – его явно ждали. Они обнялись, и Тру услышал из комнаты голос сына. Эндрю вихрем слетел по лестнице и прыгнул в объятия отца. Не за горами время, когда сын сочтет себя слишком взрослым для подобных проявлений любви, поэтому Тру покрепче обнял его, не зная, какая еще радость может с этим сравниться.
– А мама говорит, ты уезжаешь в Америку, – протянул Эндрю, когда вечером они вдвоем сидели на низкой стене, служившей забором между участком Ким и соседским.
– Уезжаю, но ненадолго. На той неделе уже вернусь.
– Вот бы тебе не надо было ехать!
Тру обнял сына за плечи.
– Я тоже буду по тебе скучать.
– Тогда зачем ты уезжаешь?
Хороший вопрос. Почему спустя столько времени ему пришло письмо с приложенными билетами на самолет?
– Мне нужно повидать отца, – помолчав, ответил Тру.
Эндрю прищурился. Его светлые волосы сияли в лунном свете.
– Папу Родни?
– Нет, – ответил Тру, – моего биологического отца. Я никогда с ним не встречался.
– А тебе хочется?
Да, подумал Тру и тут же понял, что не очень.
– Не знаю, – признался он.
– А зачем ты едешь?
– Потому что он написал мне, что умирает.
Попрощавшись с Эндрю, Тру отправился к себе домой. Войдя, он первым делом распахнул окна, впуская свежий ночной воздух, вынул из чехла гитару и примерно с час пел, аккомпанируя себе, прежде чем лечь спать.
На следующее утро Тру выехал рано. Столица не заповедник, здесь за дорогами следили, и все равно он добирался большую часть дня и уже в сумерках увидел огни усадьбы своего отчима Родни, отстроенной после пожара. Рядом находились еще три дома – по одному для каждого из сводных братьев Тру, и солидный особняк, который раньше занимал Полковник. Строго говоря, Тру принадлежал как раз особняк, но он направился к лачуге у самого забора – когда-то здесь жил повар с женой. Тру собственноручно отремонтировал этот домишко еще подростком. Пока Полковник был жив, лачугу поддерживали в порядке, но теперь повсюду лежал слой пыли, и Тру пришлось стряхивать с постели пауков и жуков, прежде чем лечь. Но ему было почти все равно, ведь где только не доводилось ночевать…
Утром он не зашел к родственникам, а попросил Тенгве, старшего над работниками, отвезти его в аэропорт. Тенгве был седой, жилистый и всегда знал, как заставить землю плодоносить даже в самых неблагоприятных условиях. Шестеро детей Тенгве работали на ферме, а жена Ануна готовила для Родни. После смерти матери Тенгве и Ануна стали для Тру ближе, чем даже Полковник, и только по ним он скучал вдали от фермы.
Дорога, ведущая в Хараре, была забита автомобилями, грузовиками, телегами, велосипедами и пешеходами, а в аэропорту творился настоящий хаос. Зарегистрировавшись, Тру сел на самолет, который доставит его сначала в Амстердам, затем в Нью-Йорк и Шарлотт, а уже оттуда в Уилмингтон, Северная Каролина.
Проведя в воздухе почти двадцать один час, Тру впервые в жизни ступил на американскую землю. Когда в Уилмингтоне он вышел в зону получения багажа, то заметил человека, державшего табличку с его именем, а выше значилось название фирмы по прокату лимузинов. Водитель удивился отсутствию багажа и предложил понести футляр с гитарой и рюкзак, но Тру отрицательно покачал головой. В душном влажном воздухе рубашка сразу прилипла к спине, пока он тащился к лимузину.
Доехали без приключений, но мир за окнами машины казался совершенно незнакомым. Куда ни взгляни, всюду тянулась ровная земля, зеленая и цветущая. Тру видел пальмы вперемешку с дубами и соснами и траву цвета изумруда. Уилмингтон оказался небольшим городком в низине; разнообразные сетевые магазины и офисы вскоре сменились исторической частью, где домам на вид было лет двести. Водитель лимузина показал Тру реку Кейп-Фир – темные спокойные воды были испещрены маленькими, как точки, рыбачьими лодками. На шоссе Тру видел машины, фургоны и минивэны, но никто не лез между рядами, как в Булавайо, объезжая телеги и животных. Никто не ехал на велосипеде, не шел по шоссе пешком, и почти все прохожие на городских тротуарах были белыми. Африка, которую на время покинул Тру, казалась далекой, словно из сна.
Час спустя лимузин пересек плавучий понтонный мост и остановился у трехэтажной виллы рядом с невысокой дюной в местечке Сансет-Бич, прибрежном островке у границы с Южной Каролиной. Тру даже не сразу понял, что весь первый этаж занимает гараж. Особняк казался почти карикатурным по сравнению с соседним простеньким коттеджем, на фасаде которого висело объявление о продаже. Тру даже засомневался, не ошибся ли водитель, но тот сверился с адресом и ответил, что доставил пассажира куда надо. Лимузин отъехал, и в наступившей тишине Тру услышал глубокое, ритмичное дыхание океана, накатывавшего волнами на берег. Поднимаясь на второй этаж, он вспоминал, когда в последний раз слышал шум прибоя, – выходило минимум лет десять назад.
Водитель отдал ему конверт с ключом от входной двери. Через огромный холл Тру прошел в просторную комнату с сосновым полом и деревянными балками под потолком. Интерьер словно готовили к журнальной фотосессии: даже диванные подушки и пледы были разложены с большим вкусом и аккуратностью. Сквозь огромные окна виднелась терраса, заросли солероса и песчаные дюны, тянувшиеся до самого океана. Здесь же располагалась внушительная столовая зона, которая заканчивалась дизайнерской кухней с мебелью на заказ, мраморными столешницами и очевидно дорогой техникой.
В записке на столе сообщалось, что в холодильнике и кладовой достаточно еды и напитков, а если Тру понадобится куда-нибудь съездить, он может вызвать лимузин. Если в нем проснется интерес к океану, доска для серфинга и ящик с рыболовными снастями – в гараже. Ниже отец извинялся и выражал надежду, что сможет приехать в субботу днем, раньше не получится. Никаких объяснений в записке не было. Отложив листок, Тру вдруг подумал, что отец тоже испытывает неоднозначные чувства перед предстоящей встречей. Но тогда возникает вопрос: зачем он прислал билет на самолет? Ладно, скоро все выяснится…
Был только вторник, значит, у Тру неожиданно образовалось несколько дней для себя. Этого он не ожидал, но ничего поделать уже не мог. Какое-то время он бродил по дому, осваиваясь. Из кухни коридор вел в большую спальню – Тру оставил там вещи. Этажом выше были другие спальни и ванные, казавшиеся стерильными, будто ими еще не пользовались. В основной ванной комнате Тру нашел чистые полотенца, мыло, шампунь и бальзам для волос и решил побаловать себя долгим душем, с удовольствием стоя под струями воды.
С мокрыми волосами он вышел на террасу. Нагретый за день воздух еще не остыл, но солнце уже спустилось к горизонту, расцветив небосвод тысячью оттенков желтого и оранжевого. Прищурившись, Тру разглядел в океане стаю дельфинов, играющих на волнах. Калитка, закрывающаяся на щеколду, вела к деревянной лестнице, по которой можно было спуститься к настилу поверх зарослей солероса. Эта дощатая дорожка привела Тру к краю склона, откуда ступеньки уходили вниз, на пляж.
Вокруг было почти безлюдно. Вдалеке он увидел женщину, медленно идущую за маленькой собакой, с другой стороны серферы катались у пирса, врезавшегося в океан, как огромный шип. Тру двинулся к пирсу, ступая по плотному песку у кромки воды. Впервые он услышал о Сансет-Бич всего несколько недель назад, до этого даже как-то не задумывался, где находится Северная Каролина. Тру попытался вспомнить, был ли кто из гостей сафари из Северной Каролины, но так и не вспомнил.
Он поднялся на пирс, дошел до его конца и, поставив локти на перила, долго смотрел на океанскую гладь, тянувшуюся до самого горизонта. Величие и грандиозные размеры океана не укладывались в голове. Неожиданно мелькнула мысль: а ведь целый мир ждет своих первооткрывателей. Любопытно, увидит ли Тру когда-нибудь чужие края? Может, Эндрю подрастет и они отправятся путешествовать вместе?
Дул легкий бриз, и луна медленно появилась на темно-синем небе. Тру решил вернуться в особняк, который, как он предположил, принадлежал отцу. Нельзя, конечно, исключать, что дом съемный, но мебель слишком дорогая, чтобы доверять ее незнакомцам, да и почему бы тогда просто не поселить Тру в гостинице? Ему не давало покоя, что встреча перенеслась на субботу; зачем же авиабилет был взят на понедельник? Если этот человек и в самом деле умирает, причина задержки может оказаться медицинской, и в этом случае никаких гарантий нет и на субботу.
Но что, если отец все-таки приедет? Тру его совсем не знал и одна встреча не изменит ситуацию. Впрочем, в любом случае прояснятся некоторые вопросы – только поэтому Тру и решился приехать.
Вернувшись на виллу, он достал из холодильника стейк. Пришлось открыть несколько шкафов, прежде чем нашлась чугунная сковорода, но плита при всей своей затейливости включалась просто, как та, на которой Тру готовил дома. В холодильнике лежали готовые блюда из непонятного «Мюррейс дели»[3]3
Сеть ресторанов. – Примеч. пер.
[Закрыть], и Тру добавил себе на тарелку что-то вроде капустного салата, а затем еще картофельного. Поев, он вымыл тарелку, стакан и нож с вилкой и, захватив гитару, вернулся на террасу. Около часа Тру тихо пел, аккомпанируя себе и глядя, как в небе звезды, падая, на мгновение оставляли за собой светящийся след. Он думал об Эндрю и Ким, о матери и деде. Наконец ему захотелось спать, и Тру лег в постель.
Утром он сделал сотню отжиманий и столько же приседаний и попытался сварить себе кофе, но не смог разобраться, как работает кофемашина – слишком много кнопок и функций, а еще непонятно, куда заливать воду. Тру решил сходить на пляж в надежде найти кафе.
Как и накануне, пляж оказался практически пустым. Тру подумал: как приятно погулять, когда захочется. В Хванге это недоступная роскошь без карабина по крайней мере. Ступив на песок, он глубоко вдохнул, ощутив в воздухе вкус соли и почувствовав себя чужаком.
Сунув руки в карманы, Тру, упиваясь утренней свежестью, шел уже примерно четверть часа, когда на гребне дюны заметил кошку, сидевшую у недостроенного настила – спуск к морю еще не был закончен. На ферме в амбарах жили кошки, но это животное казалось совсем домашним. Мимо Тру промчался маленький белый пес, вспугнувший стаю чаек, которые разлетелись в разные стороны, словно фейерверк. Развернувшись к дюне, пес заметил кошку и рванул с места, как ракета. Кошка запрыгнула на настил, пока пес прыжками поднимался по осыпающейся песчаной дюне, затем оба скрылись из виду, и минуту спустя Тру показалось, что он услышал скрип автомобильных покрышек и собачий визг.
Он огляделся. Примерно посередине пляжа у кромки воды стояла хозяйка пса и смотрела на океан. Тру показалось, что это та самая женщина, которую он видел вчера, но сейчас она находилась слишком далеко, чтобы понять, что случилось.
Недолго думая Тру вскарабкался на дюну, борясь с осыпающимся песком под ногами, и в несколько шагов одолел дощатый настил, ведущий к лестнице, по которой можно было подняться к дому или же спуститься к дороге. Тру сбежал вниз между двух домов, похожих на виллу, где он остановился, перебрался через низкую подпорную стену и пошел вдоль дороги. Машины нигде не было видно, бьющихся в истерике людей и лежащего на асфальте пса тоже. Уже хорошо. По опыту Тру знал, что раненые животные часто забиваются в укромные места: ими движет природный инстинкт, заставляющий прятаться от хищников, пока они не оправятся и не смогут вновь быстро бегать.
Поэтому, идя вдоль обочины, Тру заглядывал под кусты и деревья. Белой собачки нигде не было. Перейдя на противоположную сторону, Тру направился обратно и наконец заметил пса у забора. Задняя лапа судорожно дергалась, а пес, оказавшийся белым терьером, тяжело дыша, трясся от боли или испуга. Тру подумал спуститься на пляж за хозяйкой животного, но за это время пес мог уковылять неизвестно куда.
Сняв темные очки, Тру присел на корточки и протянул руку.
– Привет, – ровным, спокойным голосом сказал он. – Ты чего это?
Терьер склонил голову набок, и Тру медленно, по дюйму начал приближаться, разговаривая негромко и спокойно. Когда он оказался совсем близко, пес потянулся к нему, попытавшись обнюхать руку, и нерешительно подошел на пару шажков. Убедившись, что незнакомец ничего плохого не сделает, терьер перестал дрожать. Тру погладил его по голове и осмотрел со всех сторон. Крови не было. На ошейнике имелась табличка с надписью: «Скотти».
– Ну, здравствуй, Скотти, – сказал Тру. – Пойдем, что ли, на пляж?
Уговоры заняли некоторое время, но в конце концов пес двинулся за Тру по песчаному склону. Он прихрамывал, но не настолько, чтобы заподозрить перелом. У подпорной стенки Скотти остановился, и тогда Тру нагнулся, подхватил собаку на руки и понес между коттеджей по лестнице до настила на гребне дюны. Осмотрев пляж, он заметил приближавшуюся хозяйку Скотти.
Спустившись с дюны, Тру направился к ней. Утро было ясным и солнечным, но женщина казалась просто ослепительной в желтой безрукавке, трепетавшей на ветру. Расстояние между ними все сокращалось, и Тру как зачарованный не мог оторвать глаз от идущей навстречу незнакомки. Даже в своем замешательстве она была очень красива – с непокорными темно-рыжими волосами и голубыми, точно бирюза, глазами. В груди Тру что-то затрепетало, и ему стало не по себе, как всегда в присутствии привлекательной женщины.
Хоуп
Стараясь не расплескать кофе, Хоуп вышла на заднее крыльцо, откуда тянулся настил через дюну. Скотти, ее шотландский терьер, вырывал поводок, желая побыстрее оказаться на пляже.
– Перестань! – велела ему Хоуп.
Терьер и ухом не повел. Скотти был подарком Джоша, ее бойфренда, с которым она вместе вот уже шесть лет. Даже в лучшие дни терьер почти не слушался хозяйки, но со вчерашнего дня будто с ума сошел. Лапы бешено скребли по занесенным песком ступенькам, пока пес спускался на пляж, и Хоуп твердо решила снова сводить питомца на один из воскресных тренингов по обучению послушанию, хотя и сомневалась, что это чем-то поможет, – его уже выставили с двух занятий. Скотти, прелестнейший пес в мире, благослови Бог его душу, оказался на редкость бестолковым или просто упрямцем.
День Труда[4]4
Первый понедельник сентября. – Примеч. ред.
[Закрыть] уже прошел, поэтому пляж был почти безлюден – большинство элегантных вилл опустели. У самого пирса кто-то бегал трусцой, в другой стороне парочка прогуливалась вдоль кромки воды. Хоуп наклонилась, поставив пластиковую чашку с кофе на песок, и отстегнула Скотти поводок. Пес рванул вперед. Пожалуй, здесь он никому не помешает – вчера Хоуп видела, как две собаки носились без поводка, да и в любом случае людей мало, жаловаться некому.
Она медленно шла вдоль воды, мелкими глотками попивая кофе. За ночь Хоуп не выспалась. Обычно бесконечный рокот прибоя ее убаюкивал, но сегодня она ворочалась и металась в кровати, много раз просыпалась и оставила попытки заснуть, когда первые лучи солнца проникли в комнату.
Зато погода прекрасная: ясное голубое небо и свежо, как в сентябре, а не в августе. Вчера в новостях пообещали дожди на все выходные – Эллен, подруга Хоуп, сходит с ума от беспокойства. В субботу у нее свадьба, и церемонию и банкет планировали провести в Уилмингтонском загородном клубе на поле для гольфа (у последней лунки). Хоуп казалось, что свадьбу прекрасно можно отпраздновать и в здании клуба, но Эллен вчера вечером едва не рыдала в трубку.
Хоуп посочувствовала подруге, хотя это было непросто: увлекшись своими заботами, Эллен даже не спросила, как дела у Хоуп. С одной стороны, так, пожалуй, лучше: Хоуп пока не готова говорить о Джоше. Как прикажете объяснить, что его не будет в числе гостей? Конечно, неприятно, когда в день свадьбы подводит погода, но в жизни случаются вещи и похуже.
Сейчас Хоуп пребывала на грани нервного срыва, и неделя у моря не помогала. Не только потому, что рядом не было Джоша, но и оттого, что она здесь отдыхает в последний раз: в начале лета родители выставили коттедж на продажу и десять дней назад приняли предложение риелтора. Хоуп понимала, почему они продают коттедж, но ей будет очень не хватать этого дома. Почти каждое лето и все праздники семья проводила здесь – каждый уголок хранит воспоминания. Тут Хоуп отмывала ноги от песка из садового шланга, из кухонного окна наблюдала за грозами, а уж запах рыбы или стейков на решетке-барбекю на веранде за домом! Она помнила, как секретничала с сестрами ночью в общей спальне. И именно здесь, у океана, впервые поцеловалась с мальчиком. Ей было двенадцать лет, мальчика звали Тони, его родители владели летним домиком чуть дальше по улице. Хоуп была влюблена в Тони почти все лето, а когда они разделили на двоих сэндвич с арахисовым маслом и мармеладом, Тони поцеловал ее на кухне, пока мама поливала цветы на веранде.
Невольно улыбнувшись, Хоуп подумала, как поступят с коттеджем новые владельцы. Ей хотелось верить, что они ничего не станут переделывать, но это было наивно. Лет двадцать назад подобных домов на берегу было множество, а теперь их можно пересчитать по пальцам: Сансет-Бич облюбовали богачи, поэтому коттедж, скорее всего, снесут до фундамента и построят нечто крупное, вроде трехэтажного чудовища по соседству. Это жизнь, говорила себе Хоуп, но ей все равно казалось, что вместе с коттеджем будет уничтожена частица ее самой. Она осознавала, что эта мысль из разряда чересчур драматических («увы мне, увы!»), и корила себя за это. Амплуа мученицы не для нее; Хоуп всю жизнь была убеждена, что ее стакан наполовину полон и новый день надо встречать как новую жизнь. Во многих отношениях ей действительно повезло: у нее есть любящие родители и две чудесные старшие сестры, она уже давно тетя трех племянников и двух племянниц – неиссякаемого источника радости и удивления. Учеба давалась Хоуп легко – она блестяще закончила колледж и любила свою работу медсестры в травматологии в медцентре округа Уэйк. Несмотря на пару-тройку лишних килограммов, она здорова, уже шесть лет встречается с хирургом-ортопедом Джошем и любит его! У нее прекрасные подруги и своя квартира в Роли, недалеко от родителей. Со стороны можно было подумать, что Хоуп просто баловень судьбы.
Так почему же у нее все валится из рук и скверно на душе?
Одной из худших проблем в этом и так непростом году стал диагноз отца. Сокрушительную новость они узнали в апреле. Не удивился только папа: он уже давно подозревал неладное, потому что у него вдруг пропали силы бегать в лесочке за домом.
Отец тренировался там, сколько Хоуп себя помнила. Роли застраивался, но эту часть оставили в качестве зеленой зоны, поэтому родители и купили там дом. На протяжении ряда лет застройщики добивались отмены решения городского совета, суля новые рабочие места и налоги в городской бюджет, однако успеха они не добились – отчасти потому, что отец Хоуп неизменно выступал против них на каждом заседании городского совета.
Отец обожал лес. Он не только каждое утро выходил на пробежку, но и гулял по тропинкам, отработав день в школе. Маленькая Хоуп увязывалась за папой и бегала за бабочками, или бросала прутики, или ловила рачков в маленькой извилистой речушке, местами подходившей к самой тропинке. Отец преподавал биологию, химию и физику и знал каждый куст и дерево. Когда он рассказывал о различиях между южным красным дубом и черным дубом, разница становилась ясной, как небо, но если Хоуп пыталась повторить этот фокус самостоятельно, она путалась. То же самое происходило с небесными созвездиями: вечерами отец показывал ей Геркулеса, Лиру или Орла, и Хоуп с интересом кивала, а через неделю недоуменно щурилась, вспоминая, где какие звезды.
Очень долго она искренне верила, что папа самый умный в мире. Слушая дочкины уверения, отец всегда смеялся и говорил: будь это правдой, он бы смекнул, как заработать миллион долларов. Мама Хоуп тоже была учительницей, правда, младших классов, и только закончив колледж и начав зарабатывать, Хоуп поняла, насколько же родителям было нелегко поднимать троих детей, пусть и на две зарплаты.
Отец тренировал школьную команду легкоатлетов. Он никогда не повышал голос, но его подопечные стабильно занимали первые места. Хоуп и ее сестры все четыре года старшей школы тоже участвовали в кроссах и легкоатлетических соревнованиях. Спортивный талант ни у одной не открылся, но Хоуп до сих пор выходила на пробежку минимум несколько раз в неделю. Старшие сестры также не отставали, и последние десять лет Хоуп с отцом и сестрами в День благодарения участвовали в традиционной пробежке, чтобы нагулять аппетит, прежде чем сесть за стол. А два года назад отец выиграл забег в своей возрастной группе.
Теперь он уже не побежит…
Началось все с судорожных подергиваний мышц и непроходящей усталости. Сколько это продолжалось, Хоуп не знала, но полагала, что года два. За двенадцать месяцев пробежки отца в лесу понемногу превратились в прогулки.
Что ж вы хотите – годы, говорила терапевт, и это казалось логичным: отцу было уже под семьдесят. Он вышел на пенсию за четыре года до появления симптомов, страдал артритом бедренных суставов и стоп и, несмотря на многолетнюю дружбу со спортом, вынужден был принимать лекарства от высокого давления. В январе отец приболел – самая банальная простуда, но прошло несколько недель, а ему все еще было трудно дышать.
Хоуп повезла его к врачу. Тот назначил анализы, кровь отправили в лабораторию. Отца направили к другому специалисту, затем к третьему, взяли на биопсию мышечную ткань, и когда пришли результаты, врач предположил неврологическое расстройство. Хоуп впервые почуяла неладное.
Провели новые анализы, и вскоре собравшимся родственникам озвучили диагноз: боковой амиотрофический склероз, болезнь Лу Герига – тот самый недуг, что приковал к инвалидному креслу Стивена Хокинга. При этом заболевании погибают нервные клетки, отвечающие за произвольные мышечные сокращения, объяснил врач. Мышцы постепенно слабеют, больной начинает меньше двигаться, ему становится трудно говорить, глотать, а потом и дышать. Лекарства на сегодняшний день не существует, как и возможности предсказать характер течения болезни.
С апреля отец вроде бы мало изменился физически: он по-прежнему ходил гулять в свой любимый лес, сохранял добродушие и неизменно твердую веру в Бога, держал за руку жену, сидя с ней на диване перед телевизором. У Хоуп теплилась надежда, что у отца не самая агрессивная форма амиотрофического склероза, но она все равно не находила себе места. Сколько еще отец будет на ногах? Долго ли мать сможет справляться без посторонней помощи? Не пора ли пристраивать к крыльцу пандус и делать поручни в ванной? В специализированных заведениях существует очередь; может, надо искать место сейчас и вставать в лист ожидания? Из каких средств это оплачивать? Родители отнюдь не богатые и даже не зажиточные люди. У них имеются скромные сбережения и пенсия, плюс собственный дом и коттедж у моря, и все. Хватит ли этого не только на квалифицированный уход за отцом, но и на безбедную мамину старость? А если не хватит, что тогда делать?
Слишком много вопросов и мало ответов. Родители и сестры вроде бы смирились с неопределенностью перспектив, но Хоуп с детства все привыкла планировать наперед. Ночами она лежала без сна, представляя различные варианты развития событий и придумывая решения на каждый случай. Ей казалось, что это готовность ко всему, но на деле получалось, что она живет исключительно проблемами. Вспоминая об отце, Хоуп не переставала тревожиться.
Но ему же пока не хуже, убеждала она себя. Отрицательная динамика может не проявляться и три, и пять, и даже десять лет. Два дня назад, прежде чем уехать к морю, Хоуп с отцом даже ходила в лес, как раньше. Правда, прогулка была медленнее и короче, но папа по-прежнему называл все деревья и кусты, делясь с дочерью своими знаниями. Потом он остановился и поднял опавший лист – предвестник осени.
– Знаешь, у листьев много хороших качеств, – сказал он, – но порой они напоминают нам, что нужно жить как можно лучше и как можно дольше, а когда придет время, не держаться за ветку, а с достоинством позволить ветру себя унести…
Хоуп понравились слова отца – в какой-то степени. Он рассматривал упавший лист как обучающий момент, и в его словах были и правда, и ценность, но возможно ли встретить смерть совершенно без страха? Уйти, не теряя достоинства?
Если это кому-то под силу, так в первую очередь папе, самому стабильному, уравновешенному и миролюбивому человеку, которого знала Хоуп. Поэтому-то они с матерью и прожили полвека душа в душу и до сих пор держатся за руки и целуются, когда, как им кажется, дети не видят. Хоуп не понимала, как родители смогли пронести любовь через всю жизнь сознательно и вместе с тем естественно.
Кое-что еще заставляло ее хандрить. Не только беспокойство за родителей, но и Джош. Хоуп любила его, но не могла привыкнуть к постоянным ссорам и примирениям. Сейчас они снова разбежались – поэтому она и приехала к океану в компании Скотти, и в планах у Хоуп были только педикюр и стрижка накануне предсвадебного банкета в пятницу.
На свадьбу они планировали ехать вместе, но по мере приближения торжества Хоуп все больше казалось, что им необходимо побыть наедине. Последние девять месяцев клиника, где работал Джош, безуспешно подыскивала еще двух хирургов-ортопедов, и все это время он, справляясь с наплывом пациентов, работал по семьдесят-восемьдесят часов в неделю и постоянно пропадал на дежурствах. Их графики не всегда совпадали, и с недавних пор Джош все чаще предпочитал расслабляться отдельно. Редкие свободные часы он проводил на яхте с приятелями, катался на водных лыжах или, вдоволь нагулявшись по барам, оставался ночевать в Шарлотте, вместо того чтобы приехать к Хоуп.
Уже не в первый раз Джош словно забывал про нее. Он был не из тех, кто присылает цветы, и привычная нежность, с которой относились друг к другу родители Хоуп, была ему непонятна. В нем периодически просыпался Питер Пэн, и Хоуп уже не верилось, что Джош когда-нибудь повзрослеет. Его квартира, обставленная мебелью из «ИКЕА» и увешанная бейсбольными вымпелами и киношными постерами, подошла бы скорее студенту (впрочем, этому имелось логическое объяснение – Джош жил там с начала учебы в медицинском). Его приятели, практически все из одного спортзала, были тридцатилетними, холостыми и красивыми. Джош, которому через несколько месяцев стукнет сорок, выглядел моложе своих лет, но Хоуп, хоть убей, не понимала, чем посещение баров в компании приятелей, которые идут туда найти себе девушек, привлекает его. Но что она могла ему сказать? «Перестань общаться с приятелями»? Хоуп ему не жена и не невеста, а Джош с самого начала твердил, что ему нужна спутница жизни, которая не будет пытаться его изменить. Он желает, чтобы его принимали таким, каков он есть.
Последнее Хоуп могла понять – она и сама хотела, чтобы ее любили такой, какая она есть. Но тогда почему ей не все равно, с кем Джош болтается по барам?
«Потому что, – говорил внутренний голос, – официально ты ему никто и пока еще все возможно. Он же не всегда хранит тебе верность во время расставаний.»
Ну, да, вот поэтому ей и не нравилась ситуация с этими барами. Джош уже дважды ей изменил, но оба раза признался сам, объяснив, что те женщины для него ничего не значили, а были чудовищными ошибками, и поклялся, что такого больше не произойдет. Хоуп казалось, они смогут это преодолеть, но вот они снова расстались, и ее опять обуревают прежние страхи. А Джош с приятелями в Лас-Вегасе гуляет по полной и занимается тем, чем обычно занимаются мужчины в Лас-Вегасе. Хоуп не могла бы точно ответить, что входит в комплекс лас-вегасских мужских развлечений, но в первую очередь на ум приходили стриптиз-клубы. Вряд ли приятели Джоша побегут смотреть шоу Зигфрида и Роя: Лас-Вегас не без причины прозвали Городом Греха.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?