Текст книги "Каждый вдох"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kazhdyy-vdoh-173547.jpg)
Автор книги: Николас Спаркс
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Осенние деньки
Вернувшись в дом, Тру не знал, чем заняться. Он бы с удовольствием позвонил Эндрю, но звонить из отцовского дома было неловко, учитывая стоимость звонка в Африку, да и Эндрю еще не пришел из школы – после уроков он играет в соккер в детском клубе. Тру всегда любил смотреть на их тренировки: в отличие от многих товарищей по команде, Эндрю не был особо крепок и силен, но по натуре это был спокойный, уверенный лидер. Весь в маму.
Мысль о сыне заставила Тру достать альбом и карандаши и направиться на заднюю террасу. Хоуп ушла в коттедж, но полотенце, которым она вытирала Скотти, осталось висеть на перилах. Усевшись в кресло, Тру колебался, что бы такое нарисовать. Эндрю никогда не видел океана своими глазами, он не бывал на побережье, – и Тру решил запечатлеть раскинувшуюся перед ним бескрайнюю водную гладь, если, конечно, удастся.
Как всегда, он начал с разметки листа едва заметными линиями: диагональный ракурс включал береговую линию, прибой, пирс и океан, тянувшийся до горизонта. С помощью рисования Тру всегда отдыхал: он мог без помех думать о чем-то своем, пока карандаш скользил по бумаге. Сейчас его мысли занимала Хоуп: Тру гадал, отчего его тянет к этой женщине, – он не принадлежал к породе легко увлекающихся мужчин. Впрочем, все это неважно, в Северную Каролину он летел не за этим. Отвлекшись, Тру вскоре поймал себя на том, что думает о своих родных.
Он почти два года не виделся и не созванивался ни с отчимом Родни, ни со сводными братьями Алленом и Алексом. Причины уходили корнями в прошлое, а величина семейного состояния только усугубляла отчужденность. Помимо фамилии Уоллс, Тру унаследовал часть семейной фермы и деловой империи. Доходы были немаленькими, но у Тру не было большой нужды в деньгах: причитающаяся ему доля перечислялась на инвестиционный счет в швейцарском банке, который Полковник открыл на имя внука, когда Тру был еще ребенком. Средства на счете копились много лет, но Тру редко проверял баланс. С этого счета регулярно переводились алименты Ким и плата за обучение Эндрю, но, не считая покупки дома в Булавайо, основной капитал оставался нетронутым. Тру уже оформил все полагающиеся бумаги, чтобы приличная часть этих денег перешла к сыну, когда тому исполнится тридцать пять лет (он почти не сомневался, что Эндрю сможет использовать их с умом).
С некоторых пор сводные братья начали возмущаться такими порядками, но между ними и Тру всегда ощущалась отчужденность, так что это было ожидаемо. Тру был на девять лет старше; когда близнецы немного подросли и могли воспринимать его как старшего брата, он уже пропадал в буше, а в восемнадцать и вовсе съехал с семейной фермы. В сущности, они всегда были чужими друг другу.
С отчимом дело обстояло сложнее. Доля Тру в семейном бизнесе стала яблоком раздора с момента смерти Полковника тринадцать лет назад, но отношения с Родни разладились задолго до этого. По мнению Тру, все началось с пожара в 1959 году, когда выгорела чуть ли не вся ферма. Одиннадцатилетний Тру спасся чудом, выпрыгнув из окна второго этажа, Родни выскочил из огня с маленькими Алленом и Алексом на руках, но мама Тру Эвелин из горящего дома выбраться не смогла.
Родни и до пожара едва терпел пасынка – Тру в жизни не видел от него какой-то поддержки или проявлений нежных чувств, а после гибели жены отчим и вовсе перестал замечать его, разрываясь между своим горем, воспитанием осиротевших сыновей и управлением фермой. Сейчас Тру это понимал, но тогда ему было очень тяжело. Полковник тоже не бросился его утешать: после смерти единственной дочери он впал в глубокую тоску и словно дал обет молчания. Он целыми днями сидел у пепелища, глядя на почерневшие развалины. Когда обгорелые обломки вывезли и начали строиться заново, Полковник молча наблюдал за работой. Иногда Тру приходил посидеть с ним, но дед нехотя, точно через силу, бросал слово-другое. Поговаривали разное и о Полковнике, и о ферме, и о причине пожара, но Тру ничего не знал об этих слухах, а только видел, что никто из родных не хочет с ним говорить или хотя бы обнять лишний раз. Не окажись рядом Тенгве и Ануны, Тру не мог представить, как бы он выдержал. Единственное, что запомнилось ему о тех годах, – это как он каждый вечер засыпал в слезах и как после школьных занятий и своих обязанностей на ферме уходил туда, где кончалась земля Уоллсов, и часами бродил на свободе. Теперь Тру понимал – то были первые шаги, которые в итоге увели его жить в буш. Если бы мать осталась жива, Тру даже не представлял, кем бы он стал.
После смерти Эвелин изменилось и еще кое-что: через некоторое время Тру попросил Тенгве купить бумагу для рисования и карандаши. Он много раз видел, как мама рисует, и начал делать то же самое. Мальчика никто не учил, природного таланта у него не было, поэтому лишь много месяцев спустя Тру смог воссоздать на бумаге хотя бы дерево так, чтобы оно походило на оригинал. Но рисование было для него способом спастись от безмолвного отчаяния, поселившегося на ферме.
Ему очень хотелось нарисовать мать, но черты ее лица во многом стерлись из памяти Тру раньше, чем он научился рисовать. Несмотря на все старания, выходило все не то – не та мама, которую он помнил (хотя Тенгве и Ануна горячо уверяли мальчика в обратном). Иные попытки оказывались ближе к цели, но ни разу мама у него не получилась такой, как при жизни. В конце концов он выбросил кипу своих рисунков, смирившись с этой потерей, как и с остальными.
Например, с потерей отца.
В детстве Тру иногда казалось, что отца просто не существовало в природе. Мать рассказывала мало, даже когда Тру настаивал, а Полковник наотрез отказался говорить о нем. Со временем любопытство превращалось почти в безразличие – Тру годами не вспоминал об этом человеке, и вдруг как гром среди ясного неба несколько месяцев назад в Хванге пришло письмо. На конверте значился адрес фермы: в лодж письмо переправил Тенгве. Тру не спешил его открывать, а когда наконец распечатал, ему показалось, что это какой-то розыгрыш, хотя в конверте лежали билеты на самолет. И лишь внимательно рассмотрев выцветшую фотографию, он понял, что письмо, скорее всего, настоящее.
На снимке молодой красавец обнимал за плечи юную девушку – явно Эвелин, только совсем молоденькую. На фотографии она казалась еще подростком (когда родился Тру, ей было всего девятнадцать), и его неожиданно поразила мысль, что он уже вдвое старше тогдашней Эвелин – конечно, если это она.
Но Тру чувствовал, что на фотографии действительно его мать.
Он не знал, сколько часов смотрел на снимок в первый вечер, и несколько дней потом то и дело доставал и разглядывал его. Фотографий матери у Тру не было – сгорели в пожаре, унесшем ее жизнь, и увидеть маму спустя столько лет – все равно что открыть шлюз и выпустить целое море воспоминаний: как она рисовала на террасе за домом, или ее лицо, когда она склонялась над маленьким Тру, подтыкая одеяло, а вот мама в зеленом платье на кухне, а вот еще ощущение ее руки, за которую Тру держался, когда они гуляли у пруда. Он не знал, было ли это на самом деле или память его подводит.
Но оставался главный вопрос: с красавцем на фотографии.
Автор письма назвался Гарри Бекхэмом, американцем, 1914 года рождения. Он писал, что познакомился с Эвелин в конце 1946-го. Вторую мировую Бекхэм прошел в составе американского инженерного корпуса, а после войны приехал в Родезию и работал на шахте Буштик в Матабелеленде. В Хараре он познакомился с Эвелин Уоллс – в письме говорилось, что любовь была взаимной и с первого взгляда. Автор письма уверял, что не знал о беременности Эвелин, когда вернулся в Америку, но этому Тру не очень поверил: если бы этот Бекхэм ничего не подозревал о беременности случайной подружки, разве стал бы он наводить справки спустя столько лет?
Тру рассчитывал совсем скоро получить ответы на все свои вопросы.
Поработав над рисунком около двух часов, Тру остановился, когда ему показалось, что Эндрю понравится получившееся. Он надеялся, что рисунок отчасти компенсирует сыну неделю разлуки.
Вернувшись в дом, Тру подумал, а не пойти ли ему порыбачить: он обожал рыбалку и уже давно не выбирался на нее, однако, насидевшись, чувствовал необходимость разогнать кровь. Может, завтра, решил Тру, переодеваясь в единственные шорты, какие у него были. Найдя шкаф с целой горой пляжных полотенец, он взял одно и спустился на пляж. Бросив полотенце на песок близко к воде, Тру пошел навстречу волнам, удивившись, насколько теплой оказалась вода. Он пропустил первую небольшую волну, потом еще одну, а оказавшись в воде по грудь, оттолкнулся ото дна и поплыл до пирса и обратно.
Тру не сразу вошел в ритм, хотя океан был на редкость спокойный. Он много лет не плавал и немного разучился. Дюйм за дюймом он продвигался мимо летних домиков на берегу, но на пятом коттедже мышцы начали болеть. До пирса Тру еле выдержал, но упорства ему было не занимать, поэтому он не вышел на берег, а развернулся и поплыл обратно еще медленнее.
Когда Тру наконец поравнялся с трехэтажной виллой и вышел на берег, ноги дрожали, а руки почти не слушались. Но он остался доволен: в лагере гидов приходилось ограничиваться зарядкой и прыжками в высоту, насколько позволял потолок. Когда предоставлялась возможность, Тру бегал по внутреннему периметру лагеря, на что хватало получаса (самая скучная пробежка на свете), зато ходьбы у него всегда было вдоволь. В лагере, где он сейчас работает, вооруженный гид имеет право разрешить гостям выйти из джипа и пройтись по бушу – иногда это единственный способ поближе подобраться к редким животным вроде черных носорогов или гепардов. Для Тру это была возможность поразмять ноги, а для гостей – лучший момент сафари.
Вернувшись в дом, Тру с удовольствием постоял под душем, прополоскал шорты в раковине и перекусил сэндвичем. После этого он опять не знал, чем заняться. У него давно не было дня без единого дела, и от этого становилось неуютно. Он снова взял альбом и, посмотрев на рисунок, сразу захотел кое-что изменить. Еще да Винчи говорил, что закончить произведение нельзя, можно только прекратить над ним работать, и Тру был с этим полностью согласен.
Решив еще посидеть над пейзажем завтра, он взял гитару и пошел на террасу. Песок в солнечных лучах казался ослепительно-белым, а ярко-синяя океанская гладь – зеркальной и неподвижной, не считая пенного прибоя. Идеальная гармония. Он настроил гитару и понял, что не хочет сидеть в доме остаток дня. Можно вызвать машину, но какой в этом смысл – он все равно не знает, куда здесь можно пойти. Однако Тру запомнил упомянутый Хоуп ресторан за пирсом и решил сходить туда ближе к вечеру поужинать.
Подыгрывая себе на гитаре, он спел почти все песни, которые знал. Как и рисование, музыка не мешала ему думать: он то и дело невольно посматривал на соседний коттедж, и мысли снова вернулись к Хоуп. Про себя Тру недоумевал, почему, несмотря на наличие бойфренда и свадьбу подруги, она приехала в Сансет-Бич одна.
Хоуп даже пожалела, что записана к парикмахеру и на маникюр на завтра, а не на сегодня: было бы чем заняться. Полдня она разбиралась в шкафах: мама предложила ей взять все, что душа захочет (с учетом возможных желаний сестер). Робин и Джоанна в ближайшие несколько недель тоже приедут помогать разбирать вещи, а Андерсоны воспитывали своих дочерей, так что места для эгоизма не предполагалось. В кондоминиуме[5]5
Товарищество собственников жилья, в котором каждая квартира находится в частной собственности, а здание и территория – в совместном владении. – Примеч. ред.
[Закрыть] Хоуп было тесновато, поэтому она с легкой душой почти ничего себе не взяла.
Однако на разбор одной коробки ушло больше времени, чем она ожидала. Выбросив всякую ерунду, составлявшую основное содержимое, Хоуп оставила себе любимые очки для плавания, потертый томик «Там, где живут чудовища», брелок с Багзом Банни, игрушечного Винни-Пуха, три раскрашенные раскраски, открытки из мест, где они отдыхали всей семьей, и медальон с маминой фотографией. Эти вещицы вызывали у нее улыбку по разным причинам и стоили того, чтобы их сохранить. Сестры с ней согласятся. Вероятно, остальное в конце концов попадет в другие коробки и перекочует на чей-либо чердак, отчего возникает вопрос: зачем вообще что-то разбирать? Но в глубине души Хоуп знала ответ: выбросить все сразу было бы неправильно. У нее просто поднималось настроение при мысли, что подобные вещи до сих пор где-то лежат.
Хоуп первой готова была признать, что последнее время жила как в тумане. Взять хоть эту поездку в Сансет-Бич накануне свадьбы Эллен: не самая лучшая идея, но Хоуп уже взяла на работе отпуск, что ей оставалось? Приехать к родителям и страдать, глядя на отца? Или торчать в Роли, где все напоминает о Джоше? Наверное, надо было отправиться не в Сансет-Бич, а куда-нибудь еще, но куда? На Багамы, Ки-Уэст, в Париж? Там Хоуп все равно была бы одна, отец по-прежнему был бы болен, Джош все равно куролесил бы в Лас-Вегасе, и в воскресенье предстояло бы ехать на свадьбу.
Ох, свадьба… Хоуп не хотела признавать, что ее туда совершенно не тянет, и не только из-за сомнительного удовольствия объяснять, куда делся Джош. Женская ревность тут ни при чем: Хоуп искренне радовалась за Эллен и в иное время была бы только счастлива повидаться со всеми подругами. Они не прекращали общения с окончания колледжа и были подружками невесты на свадьбах друг друга, начиная с Джинни и Линды, которые выскочили замуж через год после окончания учебы и уже обзавелись пятью детишками на двоих. Сиенна пошла под венец через два года после диплома и теперь растит четверых. Энджи вышла замуж в тридцать и три года назад стала счастливой мамой девочек-близняшек. Свадьбу Сьюзен праздновали два года назад, а в субботу и Эллен примкнет к «женатикам».
Хоуп не удивилась, когда Сьюзен недавно звонила похвастаться, что уже на третьем месяце беременности, но чтобы и Эллен?! Эллен, которая познакомилась с Колсоном лишь в декабре прошлого года? Эллен, клявшаяся, что никогда не выйдет замуж и не обременит себя спиногрызами? Сумасбродка Эллен, почти до тридцати лет жившая сегодняшним днем и мотавшаяся каждые выходные в Атлантик-Сити к бойфренду-наркодилеру, промышлявшему кокаином? Она не только нашла человека, захотевшего на ней жениться (ни много ни мало добропорядочного, религиозного специалиста инвестиционного банка), но, две недели назад по секрету сообщила Хоуп, что у нее срок уже двенадцать недель. Получается, им со Сьюзен рожать примерно в одно время… Хоуп вдруг оказалась перед перспективой стать аутсайдером в неразлучной когда-то компании. Подруги вступили либо вот-вот вступят в новый этап жизни, а Хоуп не решалась и загадывать, когда догонит остальных и догонит ли вообще, особенно в том, что касается детей.
Это ее пугало. Она долго считала мифом разговоры про тиканье биологических часов, соглашаясь разве что с тем, что в определенном возрасте труднее завести детей. Это знает каждая женщина, но Хоуп как-то не соотносила эту истину с собой. Родить детей для нее было само собой разумеющимся. Она просто так устроена, что, сколько себя помнит, не представляла будущего без собственных детей. Только в колледже Хоуп с удивлением обнаружила, что не все к этому стремятся. Когда на первом курсе соседка по комнате Сэнди заявила, что ее больше интересует карьера, чем пеленки, Хоуп вначале решила, что девочка шутит. Они не виделись с самого колледжа, а пару лет назад в торговом центре Хоуп наткнулась на Сэнди, которая везла коляску с новорожденным. Хоуп не стала напоминать бывшей сокурснице старый разговор в общежитии, но, вернувшись домой, расплакалась.
Как это вышло, что у Сэнди есть ребенок, а у Хоуп нет? У Робин и Джоанны давно есть дети, а теперь все до единой подруги либо с детьми, либо скоро станут матерями? Хоуп казалось, что творится какая-то бессмыслица. С ранней юности она представляла себя беременной или с новорожденным на руках, восхищенно следящей, как он развивается, и гадающей, какие черты он унаследует. Будет ли у него такой же нос, как у нее, или такие же большие ноги, как у ее отца, или рыжие волосы, которыми Хоуп обязана бабушке? Материнство всегда казалось ей чем-то решенным раз и навсегда, предопределенным.
С другой стороны, Хоуп всегда все планировала. Годам к пятнадцати она выстроила для себя четкую систему целей: получить хороший аттестат, закончить колледж, к двадцати четырем годам стать дипломированной медсестрой, усердно работать и продвигаться по службе, не забывая, однако, веселиться – ведь молодость бывает только раз! Гулять с подругами, встречаться с молодыми людьми, не допуская, впрочем, ничего серьезного, а годам к тридцати встретить свою половинку. Встречаться, влюбиться, выйти за него замуж, а через годик-другой обзавестись детьми. Двое детей – в самый раз, желательно мальчик и девочка, хотя Хоуп ничуть не огорчится, если у нее будет только дочка.
Одну за другой она ставила галочки напротив каждого пункта – даже Джош появился в ее жизни в точном соответствии с расписанием. Поэтому ей и в самых безумных фантазиях не приходило в голову, что шесть лет спустя она, по-прежнему незамужняя и бездетная, будет раздумывать, где же ее план дал осечку. Джош уверял, что тоже мечтает о семье и детях, но тогда чем они занимались столько времени? На что ушли шесть лет?
Одно Хоуп знала точно: тридцать шесть лет – совсем не то, что тридцать пять. В апреле на своем дне рождения, в присутствии всех родных и Джоша, Хоуп опешила при виде торта: ничего себе, сколько свечек! Она задувала их целых две минуты.
Хоуп не беспокоило, что теперь она ближе к сорока, чем к тридцати (чувствовала она себя по-прежнему на двадцать пять), но на следующий день, будто Бог вовсе не деликатно решил потыкать ее носом в очевидный факт, в травматологию вошла беременная женщина тридцати шести лет, порезавшая палец, когда крошила лук. Порез оказался глубоким и сильно кровоточил, потребовались местная анестезия и швы, а женщина пошутила, что решила подстраховаться, потому что ее считают старородящей.
Хоуп слышала этот термин еще до медицинского колледжа, но в травматологии неотложной помощи она видела мало беременных, и слово как-то подзабылось.
– Терпеть не могу, когда женщину называют старородящей, – отозвалась она. – Вы же не старуха!
– Нет, но поверьте, ходить беременной сейчас – далеко не то, что в двадцать лет. – Она улыбнулась: – У меня трое мальчишек, но вот захотели девочку…
– И как?
– Снова мальчик! – округлила глаза пациентка. – А у вас сколько деток?
Хоуп замялась.
– У меня нет детей, я не замужем.
– Ну ничего, у вас еще есть время. Сколько вам, лет двадцать восемь?
Хоуп через силу улыбнулась, сразу вспомнив слово «старородящая».
– Почти угадали, – ответила она.
Устав от грустных мыслей и еще больше от жалости к себе, Хоуп решила как-то отвлечься. Раз она не привезла с собой продукты, все равно придется выбираться из дома. И Хоуп отправилась на овощной рынок у шоссе совсем близко от Сансет-Бич, который помнила с детства. Наполнив корзину цукини, тыквами-сквош, салатом, помидорами, луком и перцами, она поехала на соседний островок, где купила несколько скумбрий. Но к возвращению в коттедж Хоуп еще не проголодалась.
Первым делом она распахнула окна, затем убрала продукты, налила себе бокал вина и снова начала разбирать коробки. Хоуп откладывала только самое-самое, не забывая о Робин и Джоанне; в итоге все спасенные сувениры уместились в одну коробку, которую Хоуп убрала в шкаф. Остальное она отнесла вниз, к мусорным контейнерам, вполне довольная проделанной работой. Скотти увязался за ней на улицу, и Хоуп постояла перед домом, не желая снова бегать за терьером по пляжу.
Посмотрев на часы, она отогнала желание позвонить Джошу. Он остановился в «Цезарь-паласе», но Хоуп напомнила себе: если Джош захочет поговорить, у него есть телефон коттеджа. Лучше уделить немного времени себе: не выспавшись накануне, она уже валилась с ног. Хоуп прилегла на диване в гостиной – и не успела опомниться, как уже наступил вечер. Через открытые окна доносились еле слышные звуки музыки – кто-то играл на гитаре и пел.
Осторожно выглянув в окно, через перила она увидела Тру. Несколько минут Хоуп слушала музыку, прибирая в кухне, и, несмотря на мрачные мысли, невольно заулыбалась. Впервые в жизни ее так потянуло к человеку, что она позвала его на чашку кофе! Хоуп сама не понимала, как она на такое решилась.
Вытерев стол, Хоуп подумала, что ей не помешает горячая ванна. Она обожала нежиться в пене, но повседневная суета оставляла время только на душ – ванны превратились в роскошь. Хоуп наслаждалась упоительно горячей водой, чувствуя, как напряжение медленно отступает, как расслабляется тело.
После ванны, завернувшись в махровый халат, она взяла с полки старый детектив Агаты Кристи. Подростком Хоуп обожала читать, так почему бы и нет? Усевшись на диван, она углубилась в книгу. Легкое чтение, но интрига не хуже, чем в современных телесериалах. Хоуп буквально проглотила половину романа, прежде чем отложить томик в сторону. Солнце уже клонилось к горизонту, и она поняла, что проголодалась. Хоуп не ела с утра, но готовить не хотелось: наоборот, возникло желание продолжить вечер в этом расслабленном, неторопливом темпе. Надев джинсы, босоножки и блузку без рукавов, Хоуп наскоро подкрасилась и убрала волосы в небрежный хвост. Покормив Скотти, она выпустила терьера во двор (пес явно огорчился, что хозяйка уходит без него), вышла через калитку и по настилу и деревянным ступеням спустилась на пляж. Всякий раз, приезжая в Сансет-Бич, Андерсоны хотя бы раз ходили в «Клэнси», и Хоуп захотелось поддержать традицию.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?