Текст книги "По зову сердца"
![](/books_files/covers/thumbs_240/po-zovu-serdca-3603.jpg)
Автор книги: Николай Алексеев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц)
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Ехали уже более часа, и все еще шел лес. Сонькой управлял, сидя на подводе, Юра. Гребенюк жалел кобылу, шел сзади, а за ним молча шагали конвоиры. Если Штырь держал себя браво, даже покрикивал на Юру, когда на ухабе телега давала опасный крен, то Мурза плелся как пришибленный, ни на что не реагируя.
Вскоре лес кончился, и подвода въехала прямо в деревню. Деревня казалась мертвой. Ни мычания скота или кудахтанья кур, даже ни одной человеческой души на улице, лишь в каком-то дальнем дворе гавкнул пес, да кое-где в окнах из-за занавесок высматривали испуганные глаза ребят.
Штырь остановил подводу около дома, где только что промелькнула во дворе женщина.
– Мурза! – окрикнул его Штырь. – Спроси, нет ли у нее молока аль что-нибудь другого пожрать?
– Тебе надо, и спроси, – огрызнулся Мурза.
– Слюнтяй! Небось, достану, жрать будешь? – зыкнул на него Штырь и пошел в дом. Поначалу донесся оттуда невнятный разговор, потом плач детей, что озлобило даже и Мурзу.
– Подонок! – сквозь зубы прошипел он и отошел в сторону от окон, что не ускользнуло от Гребенюка. Юра, воспользовавшись, что Иван Фомич один, поманил его к себе:
– Дедушка, дай мне кисет.
– Кисет? – Гребенюк сделал большие глаза. – Зачем?
– Надо. Понимаешь ли… Ну, очень надо.
Иван Фомич догадался, в чем дело (кроме табака в кармашке кисета лежали – кресало, огниво и трут), и пуганул его:
– Жаль, что тут архангел стоит, а то дал бы такую тебе затрещину, что аж навек забыл бы, как это называется.
– Дал бы. Вам бы только дать. А вот чтобы фашистам дать, то у вас и духу не хватает, – тихонько бурчал Юра. – Такой здесь груз, от чего враз все на воздух взлетит. Дядя Ваня давно бы им фейерверк устроил.
– Вот именно хвейверк вместе с нами. А наша жизня, Рыжик, дороже этих двух подлецов. Она когда-нибудь еще для большого дела пригодится. Во имя Родины, сынок, надо собой дорожить. – И Фомич шутливо потянул за ломаный козырек дрянненькой Юриной фуражки. Тот поправлять фуражку не стал и из-под козырька смотрел на старика, стараясь разгадать, что тот думает.
– Чего сбычился? Злобишься. Трус, мол, Фомич? Нет, дорогой мой вояка, не трус, а солдат Отчизны.
Но тут вышел с недовольной рожей Штырь и, махнув рукой, скомандовал:
– Поехали! – Шагая за Гребенюком, говорил Мурзе: – Молодуха сказала, что в конце деревни, справа, во второй избе от края, по-доброму, за марки можно поживиться самогоном. Так что раскошеливайся. – Штырь протянул руку.
– Я пить не буду. – Мурзе ни пить, ни давать денег не хотелось. – Служба! Груз-то какой сопровождаем…
– Тогда одолжи.
– Ведь не отдашь, – и Мурза нехотя полез в карман. Только он вытащил бумажник, как Штырь с ловкостью карманника выхватил несколько марок и фартово вертанул ими в воздухе.
Вот и вторая изба. Штырь постучал:
– Силыч, открой, свой…
Как только Штырь исчез за дверью, Мурза зашел в затишье – за угол – и там сел на завалинку. Мрачный вид Мурзы породил у Гребенюка желание заглянуть в душу этого власовца.
– Брр! Уж очень студено! – передернул Фомич плечами. – Видно, ноне мороз хватит?..
Мурза, послюнив палец, выставил его на ветер.
– Дует с юго-запада. Скорее, на дождь.
– Дождь, говоришь? – старик удрученно качнул головой. – Плохо. От слякоти насквозь прокисли… Дозвольте присесть…
Мурза как-то странно на него посмотрел.
– Что за церемонии? Садись.
Мурзе очень хотелось расположить к себе старика и поразузнать у него, что делается на белом свете.
В это время Юра, воспользовавшись, что за ним никто не наблюдает, украдкой рассмотрел шнуры и потом занялся поиском капсюлей и патронов, но рукой попал в ящик с револьверами, цепко ухватившись за рукоятку, быстро выдернул наган и сунул под сено сиденья. Теперь, будучи полон заботы достать для него патронов, он зорко смотрел на Мурзу.
Гребенюк, кряхтя по-стариковски, опустился на завалинку, вытянул правую ногу, отбросил полу зипуна, похлопал себя по штанине и вытащил кисет. Но, заметив, что у Мурзы за пазухой газета, так с кисетом в руке и застыл:
– Эх-ма! – горестно вздохнул он. – Табачок-то есть, а вот бумажки-то нема. – И стал складывать кисет.
– Погоди, не сворачивай, – остановил его Мурза и протянул ему маленький косячок, оторванный от газеты, и тут же сам стал крутить козью ножку.
– «Правда»? – удивился Гребенюк, во все глаза глядя на крупные буквы сообщения: «Удар по группе немецко-фашистских войск в районе Владикавказа». И он невольно протянул руку к газете. – Нельзя ли посмотреть?
Мурза было протянул газету, но тут же быстро сложил и сунул за пазуху:
– Извини, дед, нельзя. За это тебя и меня шпокнут.
– Оно знамо дело, шпокнут, если быть раззявой, – как бы соглашался старик. – Но все же хотелось бы знать, как там в Сталинграде-то?
Мурза молчал и медленно сыпал махорку в раструб ножки. В его душе шла борьба, сказать или не сказать правду?..
– А вы не злобьтесь. Я так просто. Прочел вот в газете Владикавказ, и оно захотелось узнать, как там под Сталинградом. – Фомич уставился на Мурзу. Тот не выдержал этого честного взгляда.
– Плохо, дед, – с горечью в голосе ответил власовец. Чиркнул спичку, закурил и огонек поднес Гребенюку. – Бьют, дед, и похоже, как в сорок первом под Москвой.
Гребенюк чуть было не выкрикнул: «Так чего же ты скис? Радоваться надо!» Но не посмел, так как еще не совсем разобрался, кто он.
– Да-а! – многозначительно промычал он. – А звать-то вас как?
– Имя у меня, дед, звучное – Лев. – И, заметив, что старик усмехнулся, спросил: – Не похоже?
– Как вам сказать, – хитрил Гребенюк. – Если по душе, то не знаю, а вот по одежке – то оно конечно. – И замолк, ожидая, как тот среагирует. Лев улыбнулся, хотя и не совсем весело.
– Что ж так плохо вас обмундировывают? – Гребенюк решил действовать посмелее. – Аль у хозяев амуниции нет?
Мурза ответил не сразу. Крутя в пальцах уже выкуренную козью ножку, он пытливо смотрел исподлобья на старика, как бы спрашивая: «А кто же ты, старик, на самом деле?» Потом, словно извиняясь, выдавил:
– Не успели, дед. Мы еще новенькие. Вроде бы на испытании находимся.
– Новенькие?.. По мобилизации аль еще как?..
– Нет, из лагеря военнопленных.
– Стало быть, добровольно. – В душе Фомича вспыхнул гнев.
– Эх, старик, старик. Если бы тебя так мутузили, морили голодом и до потери сознания выжимали силы на каторге в подземелье проклятой Германии, то не только к Власову, а в кромешный ад бросился бы.
– Оно конечно… – Гребенюк придавил ногой окурок. – Если бы мне предложили изменить Родине или, мол, бросайся в кромешный ад, – он было глянул на парня гневным взглядом, но тут же погасил его и сказал более сердечно, – я бы, друг мой, конечно, бросился в ад.
– Тебе легко, старина, говорить, когда ты здесь свой, а я на своей земле чужак, изменник…
Это было сказано с такой горечью безвыходности, что Гребенюку захотелось вот сейчас же протянуть ему руку и помочь выбраться из этого осиного гнезда власовщины.
– А кто тебе мешает стать своим?
Все складки лица Мурзы, словно от боли, собрались к носу, и он в глубоком раздумье повторил:
– Стать своим?..
Сейчас в его душе шла борьба за себя между зверюгой Штырем и этим, подающим надежду, стариком.
И Мурзе захотелось открыться, что он такой же советский.
– Стать своим, говоришь, дед? А как?
Гребенюк глянул за угол, прислушался, из-за стены донеслось чокание, и душевно прошептал:
– Очень просто. Уйти к партизанам.
– Что к партизанам? Но ведь они меня не примут, а то еще и расстреляют.
– С таким товаром, – Иван Фомич кивнул в сторону воза, – примут.
На крыльце гулко хлопнула дверь, Мурза погрозил пальцем Гребенюку: об этом ни гу-гу! и мгновенно скрылся за углом.
На крыльцо вышел Штырь, звеня кружкой, надетой на бутылку.
– Ну как?
– Все в порядке, – ответил Мурза.
– На, выпей, глядишь, будет потеплее, – и Штырь налил в кружку самогон.
– Ты за ними смотри в оба! – наставлял его Штырь. – Силыч сказывал, что здесь в округе все сволочи. Скот-то весь в лес угнали. В такую непогодь и в лес! Видал, какие бандюги! Так что не гляди, что бороденка – в чем душа держится, – Штырь зло смотрел на Гребенюка. – Он может такое выкомарить, что аж самого фельдмаршала икота проймет. Мы его сейчас расколем. – И он крикнул! – Эй! Партизан! Ко мне!
Гребенюк сделал вид, что это к нему не относится.
– Ты что, оглох? – взревел Штырь и хлопнул по кобуре.
– Это вы мне? – удивился Гребенюк.
– А то кому же?
– Так я ж не партизан, а самый обыкновенный хрестианин.
Мурза диву давался. Сейчас перед ним не тот душевный и умный старик, а действительно какой-то отсталый и забитый «хрестианин».
– Хрестианин? – заржал Штырь. – Так на, выпей за христолюбивое воинство русского генерала Власова.
Вдруг Юра сорвался с передка и остановил Гребенюка:
– Дедушка! Не смей! – и чуть было не выпалил: «За этих бандитов пить!» Но, увидев свирепую рожу Штыря и то, что он взялся за пистолет, сказал, что взбрело в голову: – Ему нельзя. У него желудок слабый.
– От самогонки желудку вреда не будет. – И Штырь протянул Фомичу кружку. – Пей!
Гребенюк, перекрестившись, хлебнул глоток, поперхнулся и закатился надрывным кашлем. – Благодарствую, ваше благородие. Не могу, – еле переводя дух, простонал он. – Нутро не приемлет.
– Не, так не пойдет. Если ты, старик, за освобождение России от большевиков, то, вопреки всяким хворям, должен выпить до дна. Пей! Иначе за шею вылью, – гоготал Штырь.
Но тут Мурза подскочил к Гребенюку и, незаметно от Штыря, подмигнул ему, что означало: «немножко», выкрикнул:
– Пей, старина, за успех в наших делах! – А после все, что осталось, залпом выпил сам и пустую кружку повесил на бутылку Штыря.
– Хай Гитлер! – гаркнул Штырь и, не ожидая ответа, скрылся за дверью.
– А этот как попал? – Гребенюк продолжал свой план.
– Этот, дед, добровольно.
– Так что, у вас все добровольцы?
– Ты меня, старик, в одну кучу с ним не вали, – обиделся Мурза.
– А не задумывался ли ты, Лев, над тем, что вот кончится война и ты будешь болтаться на чужбине как неприкаянный – без роду, без племени?..
Мурза нахмурился и отошел от Гребенюка в сторону. Молча прислонился к забору. Вскоре вышел Штырь, сопровождаемый хозяином, и с крыльца скомандовал:
– Гайдамаки! По коням! – и сам сел за возницу.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Выбравшись из грязи деревенской улицы на полевую дорогу, Сонька пошла ходчее, а под гору даже затрусила.
– Ваше благородие! Тише! – кричал Гребенюк, боясь, как бы на ухабе воз не завалился. Но Штырь, свалившись на бок, крепко спал. Подошедший Мурза, брезгливо посмотрев на старшего, вытащил из-под него вожжи и стеганул кобылу.
Только въехали в лес, как Мурза вдруг круто завернул в чащобу.
– Куда? – в один голос закричали и дед и Юра и тут же пустились наперерез, через ельник. Выскочили прямо перед мордой лошади!
– Стой! – Гребенюк остановил Соньку и удивленно смотрел на Мурзу, который зачем-то торопливо обворачивал мешком верхнюю часть дула винтовки. Его глаза горели решимостью.
– Дед, отведи паренька, – прохрипел он. Но никто не тронулся с места. – Да понимаешь ли ты? Отведи! По-человечески прошу, – дрожал его голос. Гребенюк понял, что должно свершиться что-то жуткое, но нужное, и увлек Юру подальше от этого места. Только они вышли к дороге, как там, сзади, раздался странный хлопок, похожий на выстрел за стенкой, затем сдавленный стон и снова такой же хлопок.
– Дедушка! Что это? – трясся Юра.
– Не знаю, Юра. Пойду посмотрю. А ты, на всякий случай, спрячься. – Гребенюк показал на густой ельник. – Черт его знает, что он за человек? Чужая душа – потемки. – Но Юра обхватил старика и не отпустил от себя.
«Раз убил своего, так и нас кокнуть может», – думал Юра и решил бежать. Совсем другое думал Гребенюк. В поступке Мурзы он видел не преступление, а обновление души человеческой и искренне хотел ему помочь. Но это злое время научило его быть осторожным, и с голыми руками он не решился идти к подводе. Подняв здоровенную палку, Фомич пошел было, но его удержал Юра и сунул ему в руки револьвер.
– Наган? – удивился старик. Но расспрашивать не стал, откуда он у Юры. Когда Гребенюк раздвинул ветки последней ели, почти перед носом блеснул ствол винтовки.
– А, это ты? – шумно выдохнул Мурза и опустил ружье. – Все! Веди, старик! – и в этом прозвучало – и радость души и торжество освобождения.
– Вести? Куда? – лицо Гребенюка выражало скорее растерянность, чем радость.
– Как куда? К твоим партизанам.
– К партизанам? – повторил Фомич и удрученно ответил: – Если б я знал…
Лицо Мурзы вдруг болезненно сморщилось, волосы упали на лоб, скулы вздулись, и из груди вырвался вздох, похожий на стон:
– Что ты сделал, старик?.. Веря тебе, я убил человека. А выходит, себя предал… – Мурза заметался – то он хватался за винтовку и бросал злобный взгляд на Фомича, то порывался уйти, вслепую тыкаясь лицом в колючие ветви елей, то, схвативши лоб пятерней, застывал на месте и, наконец, в изнеможении шагнул к Гребенюку. – Что же делать, старина? Подскажи, что?
Иван Фомич по-отцовски обхватил его:
– Успокойся. Возьми себя в руки и держись молодцом. Все будет как надо.
– Как надо? – Мурза недоверчиво глядел на него.
– Дорогой мой Лев, – Гребенюк хлопал его по плечу. – Да это ж лес, лес советский! И там дальше тоже наш лес. Поэтому, не медля, надо засветло, глушью добраться до днепровских лесов. Там глухомань, и наверняка партизан найдем. – И Фомич позвал Юру. – Постой здесь с Сонькой, а мы пойдем посмотрим, куда сворачивать. – Юра безропотно согласился, так как понял то важное, что произошло, и оно породило у него доверие к этому чужому человеку.
За четыре часа, объехав посадкой деревню на бугре, путники перебрались в долгожданный лес. Ища на ночь безопасного пристанища, двинулись малоезженной дорогой. Пожалуй, это была не дорога, а скорее тропа, тянувшаяся между болот, которая и вывела их к островку, густо заросшему ельником и можжевельником. Здесь, под ветвями старой ели, и обосновались на ночлег.
Всю эту промозглую осеннюю ночь Гребенюк и Мурза не сомкнули глаз. Лишь Юра, замаявшийся за день и продрогший, тихо посапывал под мешками и чехлами в малахае Фомича на постели, устроенной из еловых лапок.
Чувствуя по себе, как устал Мурза, Иван Фомич несколько раз предлагал ему:
– Иди, притулись к Юре и вздремни чуток.
Но тот твердил одно: надо скорее пробраться в деревню на бугре и разузнать там о партизанах.
– Уж если идти, так только мне, – возразил Гребенюк.
Перед зарей Фомич поднялся, подпоясался веревкой и, засунув за нее топор, отправился в дорогу. Лес еще спал, лишь беспокойная синичка, порхая с ветки на ветку, попискивала, да где-то поодаль чуть слышно что-то позванивало – цзинь, цзинь… «И что бы это могло быть? – приложил старик ладонь к уху, постоял прислушиваясь и осторожно двинулся на этот непонятный звук.
С каждым его шагом «цзинь» становилось звонче. Увидев женщину, доившую корову, замер. Когда она, закончив доение, взяла ведро в руки, кашлянул. Увидев незнакомца, доярка тоже кашлянула, но два раза и посильнее.
– Доброе утро, молодица!
– Не совсем доброе, – горестно ответила она и хлопнула корову по спине. – Ну, Звездочка, пошла!
– Вы из деревни, что на бугре?
– Нет больше деревни, – глухо ответила молодуха и смахнула слезинку. Из-за ели вышел старик, одетый в рваную одежонку.
– Ступай, ребята скулят, – сказал он женщине, а после обратился к Гребенюку: – Куда же, мил человек, с топором-то путь держишь?
– Да вот хочу пробраться на станцию, а если туда нельзя, то и подальше, в сторону Духовщины. Може, там что есть по плотницкой, – ответил Гребенюк.
– Може, табачок есть?
Фомич достал кисет. Степенно скрутили цигарки, задымили.
Так и состоялось знакомство. Старик назвался Тихоном.
За курением рассказал:
– Ночью прибежал Фонька, наш деревенский парень, – он на станции работает – и поведал, что «чапаевцы», стало быть, партизаны, взорвали на Вопце мост. А тут, в округе Игорьевская, Холм-Жирковский и так до самой Андреевской, «Народный мститель» каждую ночь фрицам дрозда дает. А там, – Тихон махнул рукой в сторону северо-востока, – Фонька сказывал, партизаны «Родины» на перегоне Бахметьево – Любинка на железной дороге тоже мост шарахнули, а потом между Осугой и Помельницами эшелон под откос пустили. А это ведь почти под самым носом начальства – в Андреевском-то их большой штаб… – От цигарки остался маленький окурок, а Тихон, морщась от ожога, все еще затягивался. – На этой ветке, почитай, от Владимирской до самого Дурова, фашистам жарко – здесь партизаны генерала Иовлева нет-нет, да так саданут, что аж самому Гитлеру тошно становится… – Тихон снова скрутил цигарку и, дымя ею, продолжал: – А на Вопце важный мост шарахнули, так там целая дивизия застряла. На погрузку она шла. После этого фрицы устроили такой тарарам и по тревоге весь гарнизон подняли. Фонька всех нас предупредил. Зная, чем все это кончается, мы тут же всем селением поднялись и со скотом и со скарбом – в лес… Эх, Фомич, взял бы я в руки клинок и, как бывало в гражданскую, пошел бы рубать головы всем фашистам подряд. Но, друг, не статья. Постановили, нам, двум старикам, остаться и хозяевать, как видишь, и без кола, и без двора, в такую холодюку и под открытым небом.
– А не знаете ли, где сейчас «Дядя Ваня»? – спросил Гребенюк.
– Где «Дядя Ваня», Фомич, не знаю… но где-то в наших лесах, – и, опершись о колено Фомича, доверительно сказал: – Пойдем посмотрим, где вы расположились. Оставайтесь пока на месте и ждите наших.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Еще не успели сгуститься сумерки, как с противоположной стороны дороги, оттуда, где Юра, с наганом наготове, сидел, замаскировавшись в «секрете», появился Тихон, а с ним широкоплечий, но молоденький полицай с чубчиком, и если бы не было с ним Тихона, то, наверное, полицай лежал бы мертвым от Юриной пули. Схватился было за автомат и Мурза, но Гребенюк его удержал. А «полицай» по-простецки со всеми поздоровался и спросил:
– Кто старший?
– Я, Иван Гребенюк, – Фомич приложил руку к козырьку. – А вы кто будете?
– Я, товарищ Гребенюк, партизан Михаил Зябцев, сопровождающий из отряда «Народный мститель».
– Так это же наш, – обрадовался Юра. – От «Дяди Вани»?
– Да, от «Дяди Вани», – и Зябцев перевел взгляд на Гребенюка, чтобы его поторопить: – Не теряйте времени и запрягайте. А то, не ровен час, каратели нагрянут. Они сейчас везде шнырят.
Двигались всю ночь. Партизан шел впереди, так шагах в ста. Иногда он останавливался, и тогда замирали все, вслушиваясь в лесную тишину.
У большака Зябцев спрятал подводу в поросли опушки, а сам вместе с Юрой кустами пробрался к дороге, почти к самому мосту. По большаку, поблескивая притушенными фарами, шла колонна. Казалось, ей не будет конца.
«Что-то у фрицев приключилось, коль ночью, да еще в такую грязюку, поднялись?» – думал про себя Зябцев и, дождавшись, когда мимо прошла последняя машина, хлопнул Юру по плечу:
– Беги!
Юра спружинил и со всех ног помчался, а вскоре послышалось посапывание Соньки, чавканье по грязи ее копыт.
– Давай, Фомич, давай! – Зябцев торопил Гребенюка. И, подперев всем скопом телегу, утопая по колено в грязи, они помогли Соньке одним махом пересечь сплошное месиво большака, затем мост. За мостом резко свернули вправо и – прямо в лес.
– Выдохлись? – спросил Зябцев, которому такие испытания не впервые. – Теперь все. Скоро будем дома.
Зябцев, пройдя три поста, наконец вывел подводу к шалашам, прямо к самому большому, у которого толпились во всем боевом партизаны. По всему чувствовалось, что лагерь чем-то встревожен. Кто-то крикнул:
– Робя! Патроны! Давай сюда!
И вся ватага хлынула к подводе.
– Стой! Не смей трогать! – Зябцев даже схватился за автомат. На его звонкий голос из шалаша вышел, видимо, старший начальник и остановил ватагу:
– Вы чего?
– Да патронов, товарищ комиссар, маловато, – почти в один голос загудели партизаны. – А тут на возу их тысячи.
– Тысячи? – строго глядел на них комиссар. – А вы разве не знаете приказ командира патроны беречь? – Он обошел воз, внимательно его осмотрел и тепло поблагодарил Гребенюка за подарок и отдал распоряжение начальнику боепитания:
– Выдай им сотни две-три.
Мурза не спускал глаз с комиссара, так как полагал, что теперь его судьба в руках этого человека. А когда комиссар взял у него документы и пакет, изъятый у Штыря, извлек из него бумагу и, читая ее, протянул: «Вот это да-а!», Мурза задрожал всем телом, ожидая, что вот-вот раздастся команда: «Взять его!» и эти люди навалятся на него всей гурьбой и тогда – все, конец! Но этого не произошло. Комиссар спокойно сказал:
– Вы здесь обождите. Я доложу командиру.
Вместе с Зябцевым он направился в дальний шалаш. Мурза еще больше помрачнел: минуты ожидания казались часами. Наконец из шалаша вышли комиссар и человек в дождевике.
– «Дядя Ваня», – шепнул Юра на ухо Мурзе. Мурза вытянулся в струнку.
Иван Антонович так же, как и комиссар, тепло поздоровался со всеми тремя. А Фомича и Юру даже поцеловал. Поведал, как они тогда всем отрядом их искали и как горевали, когда дошел слух, что их забрали власовцы.
– Мы очень рады, что вы живы и здоровы. А то, что привезли, сдайте на склад, потом завтракайте и отдыхайте, – закончил Иван Антонович и хотел было идти, но его задержал Мурза:
– А как же со мной?
– С вами? А вы тоже отдыхайте. После мы вас всех троих вызовем и побеседуем. – Затем «Дядя Ваня» обратился к Зябцеву: – Миша! Раздобудь сообщение Информбюро и дай им почитать. Ну, пока! – И он вместе с комиссаром направился к себе в шалаш.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.