Текст книги "Гарпагон. Юность Антихриста"
![](/books_files/covers/thumbs_240/garpagon-207888.jpg)
Автор книги: Николай Андреев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
– Есть, – ответила та. – Хочешь поговорить?
– Да. Только не сейчас – чуть позже.
Введенский подозвал к себе Рыжика. Кивнув в сторону одного из окружавших спортзал красивых зданий, приказал пойти туда и пригласить его жильцов на митинг протеста против точечной застройки.
– Почему я? – спросил Рыжик.
– Потому, что ты с этим справишься.
– А Ренат с Кузнецовым не справятся? Чем они будут заниматься?
– Тем же, чем и ты.
– Тогда почему ты им не даёшь такого задания?
Вместо ответа Введенский демонстративно ткнул пальцем в грудь Низамутдинова и приказал сбегать в соседний дом – позвать всех, кто в нём живёт на митинг.
– Пацаны! Короче! Нам надо собрать как можно больше народа. Всем понятно?
Низамутдинов сказал: понятно. Но с места не сдвинулся. Сначала поставил под сомнение саму идею митинга в защиту гимнастического зала, потом выразил недовольство тем, что ему досталась самая неблагодарная работа – бегать по подъездам, в то время как некоторые тренькают по смартфонам в своё удовольствие.
– Да идите уже вы! – не выдержала Оля. – Хватит болтать!
Низамутдинов бросил на неё недовольный взгляд, но спорить с сестрой Проскурина не решился. Толкнул Рыжика в плечо и велел идти первым.
Проводив Рыжика с Низамутдиновым, Введенский повернулся лицом к Кузнецову.
– Теперь что касается тебя…
Не давая в себя тыкать пальцем, Кузнецов сделал шаг назад и сказал, что он без чьих-либо указок сам пойдет в соседний с соседним домом дом и выведет на улицу всех, кто ещё способен передвигаться после новогодних праздников.
Когда ребята разошлись, Оля нашла в толпе юриста – высокого мужчину в очках с золотой оправой и подвела к нему Введенского.
Введенский спросил: насколько законны действия строителей и можно ли – по суду или каким-то другим юридическим способом – обуздать их.
Юрист согласно кивнул – дескать, вопрос понятен – и сказал, что на этой стадии развития событий добиться запрещения работ крайне тяжело – все положенные в таких случаях разрешения, как правило, уже выданы, деньги выделены и частично освоены. Поэтому, если говорить честно, то рассчитывать они могут разве что на помощь Господа Бога, совесть отцов города и ошибки проектировщиков-двоечников.
Введенский задумался. К Богу он не обращался и потому не знал, чего от него ждать; в отцов города не верил раньше, не верил и теперь; о проектировщиках вообще не имел ни малейшего представления. Но вот что касается двоечников… Введенский с довольным видом потёр ладони. О двоечниках он знал много, хоть сам им никогда не был, и это знание вселяло в него маленькую надежду на то, что не всё для них ещё потеряно.
Площадка перед спортивным залом тем временем быстро наполнялась жителями соседних домов. Освоившись в толпе, они громко расспрашивали друг друга о том, что тут у них происходит, что тут происходило до них и что должно произойти с ними в ближайшее время. Было шумно. И когда начальник строителей – Горбатов в очередной раз призвал народ разойтись, никто не разобрал и половины сказанных им слов. Не желая сдаваться, Горбатов ещё раз что-то прокричал сорванным голосом, поперхнулся, закашлялся, потом сплюнул с досады и, махнув на толпу рукой, отошел к рабочим.
«Жигули» старшего брата Юдина – Сергея, крепкого парня тридцати лет, одетого в джинсы и кожаную куртку с косым воротником – въехали на площадку сразу после того, как адвокат закончил рассказывать Введенскому о роли проектировщиков в строительстве гражданских зданий и сооружений. К автомобилю подбежал Юдин-младший – Антон. Они достали с заднего сиденья стереоусилитель, из багажника – две аудиоколонки, стойку для микрофона, несколько мотков кабелей и, выложив всё это у ног Введенского, спросили: где ставить.
Ставить решили у наружных дверей спортивного зала. Пока Сергей Юдин подключал аудиоаппаратуру и настраивал её, Савелий Проскурин, извиняясь перед теми, кого вынужден побеспокоить, расчищал место для стойки с микрофоном.
Когда микрофон был установлен и подключён, к площадке подъехал ещё один автомобиль, из которого выскочили: видеооператор с видеокамерой и высокая рыжеволосая женщина, одетая в длинное узкое пальто и белую шапку под цвет воротника. Привлекая к себе внимание Проскурина, она помахала перчаткой и жестами показала, чтобы без них не начинали.
Проскурин согласно кивнул. Подождал, когда видеооператор пробьется к нему сквозь толпу митингующих и махнул Введенскому рукой.
– Всё! Можно начинать!
Однако первым к микрофону подошёл не Введенский, а тучный старик лет семидесяти-семидесяти пяти. Он вскинул в воздух кулак и стал говорить сначала об отсутствии элементарного порядка в стране, потом о наплевательском отношении властей к детям-гимнастам, а также к старикам, хотя они давно уже не гимнасты. Вспомнил, как в шестьдесят первом году прошлого столетия сдавал в этом зале, только что перестроенном из конного манежа, нормы ГТО, как чемпион города приглашал его тренироваться с собой, а он отказался, потому что ему надо было работать и учиться, а не тренироваться и соревноваться со всякими там чемпионами.
Первой этого потока словоизвержения не выдержала пожилая женщина в сером пуховом платке и длинном до пят тёмно-зелёном пальто. Подойдя к старику, она обругала его за то, что говорит долго, а главное, не по делу и заговорила сама. Начав с того, что с закрытием гимнастического зала в городе не осталось бесплатных секций, она перечислила цены на бассейн, на ледовый каток, на теннисный корт, рассказала о своей больной внучке, которой врачи прописали гимнастику с плаванием, всхлипнула и, пообещав написать жалобу лично Президенту России, отошла от микрофона.
– Елисей, – прошептал Юдин. – Хватит ждать. Иди, пока никого нет.
– Да-да, я пошёл.
Введенский с решительным видом направился к стойке с микрофоном. Постучал по нему указательным пальцем и, убедившись в том, что всё работает так, как должно работать, заговорил о сомнениях, которые появились у него после выступления начальника строителей. Речь шла, как пояснил он, о произнесённой им фразе: «Мы с мэром уже обо всём договорились», к которой, по его мнению, деловые люди обращаются в случае, когда нет других юридически оформленных соглашений.
Не успел Введенский выразить мысль до конца, как какой-то стоявший рядом мужчина в короткой замшевой куртке подскочил к микрофону и сказал, что полностью согласен с юношей – надо срочно проверить порядок выдачи разрешений на производство работ, а также наличие проектно-сметной документации, ордеров и прочей бюрократической канители.
– Но тут сразу возникает проблема! Без решения суда нам никто ничего не даст. Поэтому, господа, хотим мы того или нет, но первым делом следует идти в суд.
Мужчину замшевой куртке поддержал мужчина в серой парке, заявивший, что хорошо бы провести ещё и независимую экологическую экспертизу, которая – как он знает из собственного негативного опыта – всегда найдёт к чему придраться, дай ей только волю.
Начальник строителей Горбатов хотел что-то возразить, но передумал, увидев, как к микрофону по-хозяйски уверенной поступью направлялся известный депутат городского совета.
Депутат городского совета – статный мужчина с несвежим лицом – сделал небольшую паузу перед выступлением, неторопливо оглядел своих слушателей и только тогда сказал негромким голосом о том, что не понимает, чего ради под его окнами и окнами его избирателей будет вестись строительство какого-то левого объекта.
– Я, ребята, под это не подписывался. Поэтому, обижайтесь на меня, не обижайтесь – дело ваше, но предупреждаю: сразу после праздников я подам официальный запрос по поводу деятельности некоторых – не буду называть конкретных имён – деятелей градостроительного, так сказать, комитета. Я этого так не оставлю!
Несмотря на просьбу депутата не обижаться, Горбатов обиделся. Бросив на выступающего недобрый взгляд, он пнул попавшуюся под ноги пустую пластиковую бутылку, обругал ни за что ни про что рабочих, сел в свой Gelandevagen и покинул митинг в самом дурном расположении духа.
А через полчаса на площадке перед спортивным залом появились четыре тягача. Строители, не мешкая, погрузили на них бульдозеры с экскаваторами и под злорадное улюлюканье толпы увезли в неизвестном направлении.
Это была победа. Введенский смотрел вслед удаляющимся тягачам и не верил своим глазам. Ещё час – да какое там час: полчаса назад! – он даже не сомневался в том, что его труды ни к чему не приведут. А тут…
Последний тягач загудел на подъёме и, выпустив из выхлопной трубы облако чёрного дыма, скрылся за поворотом.
– Победа! – затряс кулаками Савелий Проскурин. – Мы их сделали! Да!
К Введенскому подбежала Оля. Встав на цыпочки, она крепко обняла его за шею и поцеловала в губы. Тут же на него накинулись одноклассники – Кузнецов, Низамутдинов, Проскурин, Рыжик, Юдин. Они хлопали по плечам, смеялись, шутили, хвалили его, а больше всего придуманный им план спасения гимнастического зала.
Когда славословья кончились, и одноклассники успокоились, к ним подошёл стоявший неподалёку в компании шести парней, ещё молодой, лет около тридцати, хорошо и со вкусом одетый мужчина с нервными тонкими губами. Не спеша, снял тонкую перчатку с правой руки и, сложив пальцы лодочкой, протянул Введенскому.
– Поздравляю. План был действительно хорош. И выполнен тоже неплохо.
– Спасибо.
– Меня зовут Артур Васильчиков. В нашем городе я возглавляю…
– Я знаю: кто вы! – перебил Введенский. – Вы комиссар движения «СтопХам». Я вас на You Tube видел.
– Ты смотришь наши ролики в интернете?
– Постоянно!
Васильчиков улыбнулся кончиками губ.
– Что ж… Приятно слышать.
Он с задумчивым видом повернулся лицом к парням, с которыми пришёл защищать гимнастический зал, посмотрел на них так, будто по выражению лиц хотел определить отношение к тому, о чём собирался сказать в следующую секунду, и обратился к Введенскому с вопросом: не хочет ли он присоединиться к ним.
– Нам, – добавил он, – такие, как ты, инициативные, нужны.
– К кому к вам? К движению «СтопХам»?!
– Да.
– Конечно, хочу! – не задумываясь, выпалил Введенский. – Вот только… – он досадливо поморщился, – мне ещё восемнадцати нет. А у вас, я слышал, есть ограничения по возрасту.
Васильчиков сказал, что это не проблема.
– Ты, главное, под машины не суйся и в спор с автохамами не вступай. А всё остальное мы уж как-нибудь уладим.
– Тогда сочту за честь! Можете на меня рассчитывать.
Из толпы активистов движения «СтопХам» выдвинулся полный мужчина лет тридцати с большим красным шарфом, повязанным поверх воротника светлого пальто, и протянул Введенскому руку.
– Хорошо сказано. Думаю, мы с тобой сойдёмся. Фёдор.
– Или, как мы его ещё называем, Федя Пранк, – добавил Васильчиков.
– Можно и Пранк, – согласился тот. – По делам, как говорится, и имя… В общем, зови, как хочешь, мне по барабану.
– Рад познакомиться с вами, – пожал протянутую руку Введенский.
– Взаимно.
Федя Пранк отошёл в сторону. Его место заняли два брата-близнеца двадцати с небольшим лет. Всё в них было одинаково: чёрные волосы, широкие плечи, неуклюжая косолапая походка. Разве что носы были разные – у одного он был выгнутым с небольшой горбинкой посередине, у другого – вогнутым со слегка сплющенными ноздрями.
– Это, – кивнув в сторону близнецов, сказал Артур Васильчиков, – физическая составляющая нашего движения – Тамик и Радик. Незаменимые в нашем деле люди.
Тот, у кого нос был уже вогнутым, елейно улыбнулся Васильчикову и сказал с лёгким кавказским акцентом о том, что опять он, Альбертик, забыл к слову «физическая», добавить: «интеллектуальная».
– Нехорошо это. Мы ж с тобой уже говорили на эту тему. Забыл?
– И по-хорошему говорили, – с угрозой добавил тот, у кого нос ещё не был вогнутым. – Не по-плохому.
– Кстати! – Васильчиков обернулся в сторону Введенского. – После нескольких эксцессов с особо неадекватными автохамами, у нас в команде как-то так сложилось, что самыми умными стали считаться не те, кто знают санскрит или программу compiler language with no pronounceable acronym, а те, кто в совершенстве владеют броском через бедро и этой… как её, блин, вечно забываю?
– Кочергой? – спросил тот, у кого с носом было уже.
– Корягой? – предположил тот, у кого с носом не было ещё.
– Вспомнил! Мельницей!
Услышав это слово, братья-близнецы восторженно зацокали языками, как бы говоря, что ни кочерга, ни коряга, ни, тем более, какой-то там санскрит с compiler language with no pronounceable acronym не идут ни в какое сравнение с приёмом под названием мельница. Заметив, с каким недоумением и даже испугом Введенский глядел на них, они расхохотались и, снисходительно похлопав его по плечу, посоветовали – причём, без малейшего акцента, на чисто русском языке – заниматься борьбой, потому что борцы, даже если они дураки вроде них, в итоге почему-то всегда оказываются умнее умных, слабых и больных.
Так и не поняв, шутят Тамик с Радиком или издеваются над ним, Введенский согласно кивнул. А увидев приближающегося худого парнишку лет двадцати пяти – некрасивого, почти безбрового, с впалыми щеками и острым подбородком, поспешно протянул руку.
– Рад познакомиться. Введенский. То есть, Елисей.
– Асисяй.
– Что?
Некрасивый парнишка вздохнул и, всем видом показывая, как ему всё это надоело, повторил чуть громче:
– Асисяй.
– А имя?
– Зачем вам моё имя?
– Как зачем? Обращаться.
– Бросьте. Через пару дней вы забудете, что меня зовут Анастасий, и будете звать как все Асисяем.
Введенский подумал-подумал и неуверенным голосом произнёс:
– Да нет. С чего вы взяли? Не буду я вас так звать.
– Будете.
– А вот посмотрим!
– Посмотрим!
Ударив по рукам, они разошлись.
Место Асисяя занял двадцатилетний улыбчивый паренёк в синем пуховике и чёрной вязаной шапочке с белым ободком. Он первым протянул руку и широко во весь рот улыбнулся. Выслушав приветствие Введенского, улыбнулся в другой раз. Назвал своё имя – Саша – и улыбнулся в третий.
– Вы всегда улыбаетесь? – спросил Введенский.
– Всегда! – ответил Васильчиков. – Поэтому и зовём его – Смайлик.
Какой-то большой неуклюжий парень, одетый не то, чтобы совсем уж в старое – скорее, в старомодное пальто и шапку-ушанку по моде времён ударных комсомольских строек, высунул голову из-за спины Смайлика и сказал, что лично не раз пытался смыть улыбку с его лица, но как ни старался – не смог.
– Уж как я его только не тёр – и так, и сяк, и вдоль, и поперёк, и мылом, и мелом – всё без толку.
Ребята засмеялись.
– А это, – Васильчиков кивнул в сторону большого неуклюжего парня, – Миша Шрек. Наш самый большой друг.
– И самый добрый, – добавил Федя Пранк.
– Да, – согласился Васильчиков. – Самый большой и самый добрый.
В разговоре возникла пауза, которой поспешила воспользоваться тележурналистка Надежда. Едва Введенский освободился, она с решительным видом протиснулась к нему, представилась и попросила разрешение взять флэш-интервью.
Флэш-интервью вышло долгим. Уже и активисты движения «СтопХам», обговорив план завтрашнего рейда по улицам города, разошлись по домам, и одноклассники куда-то исчезли, не попрощавшись, а он всё отвечал в телекамеру на вопросы журналистки. И только когда оператор сказал о проблеме с освещением, Надежда горячо поблагодарила Введенского за интересную беседу и выказала желание встретиться ещё раз дня через три-четыре.
***
Весь вечер и всё утро следующего дня Введенский пытался связаться с посланником Высшего разума. Глубоко и долго дышал; расслаблялся до того, что временами переставал чувствовать своё тело; представлял себе жёлто-оранжевый шар Высшего разума так, словно он висел перед ним на расстоянии вытянутой руки в 3D формате; мысленно с чувством произносил: «Я доверяю Высшему разуму огонь своего сердца и тепло своей души», но каждый раз возникавший в его воображении белый лотос почему-то исчезал, едва он протягивал к нему пальцы.
Бросив взгляд на часы, Введенский вспомнил о том, что сегодня ему – неофиту движения «СтопХам» – предстоит впервые патрулировать улицы города, и принялся торопливо одеваться.
Пообещав матери – худой, почти тощей женщине с хмурым лицом – возвратиться домой не слишком поздно – до того, как стемнеет, оделся и, застёгивая на ходу пуговицы зимнего пальто, вышел на улицу.
День был замечательный. Под ногами весело поскрипывал снег, на золотых куполах церкви, мимо которой проходил Введенский, искрило по-летнему яркое солнце, на заиндевелой аллее дурачилась шумная стайка подгулявших свиристелей.
Введенский остановился. Его внимание привлёк стоявший под рябиной по колени в снегу тщедушный старичок с всклоченной бородкой. Громко смеясь, он размахивал руками так, словно хотел взлететь к птицам на ветку, и во всё горло подпевал им тоненьким голоском:
– Сви-ри-ри-ри-ри! Сви-ри-ри-ри-ри!
На нём было изношенное пальто, под пальто – галстук на голой шее; на ногах – непонятного покроя мятые брюки, на непокрытой голове вместо шапки – осыпавшийся с деревьев иней.
«Как он так ходит? – мысленно ахнул Введенский. – Ни тебе шапки, ни тёплой одежды. Кошмар!»
Свиристели черной тучкой взмыли в воздух, сделали круг и снова облепили рябину, под которой прыгал старичок.
– Сви-ри-ри-ри-ри! – пуще прежнего залился тот. – Сви-ри-ри-ри-ри!
Увидев Введенского, старичок на несколько секунд замер. Потом с решительным видом вылез на дорожку и короткими быстрыми шагами направился к нему.
Введенский испугался.
«Ещё чего доброго привяжется?»
Поправив шапку, он развернулся и нарочито медленно – так, чтобы его уход не казался побегом, направился в сторону автобусной остановки.
Старичок скоро догнал его. Заглянул в лицо и похвалил: «Хороший дядечка». Оббежал со спины, заглянул в лицо с другой стороны и добавил: «Добрый дядечка… Дай копеечку! Я на неё свечку куплю и за тебя в церковке помолюсь… Тебя как звать? Меня Андрейка».
Введенский остановился. Назвав своё имя, вынул из кармана несколько монет, вложил их в тёплую ладонь старичка и, приняв предельно озабоченный вид, направился дальше.
Андрейка пересчитал деньги и снова бросился за ним. Догнал и, заглянув в лицо, спросил: чего ж это он, добрый и по всему видно: крещёный дядечка, в церковку не ходит.
– С Богом не будешь общаться, он тебя оставит. И смотри тогда. Плохо придется.
– Это да, – согласился Введенский. – Одному всегда плохо.
– Вот! – обрадовался такому ответу Андрейка. – Поэтому приходи – мы с тобой вместе помолимся: и Спасителю нашему Иисусу Христу, и Пречистой Богородице. А коли захвораешь, так у великомученика Пантелеимона здоровья тебе вымолим. Ты, главное, приходи, дядечка, не ленись!
Введенский пообещал прийти. Хотел спросить: когда это лучше сделать, в воскресение или в какой другой день недели, но тут Андрейка, увидев вышедшую из церкви женщину с заплаканным лицом, махнул на него рукой – дескать, не до тебя – и умчался от него короткими быстрыми шагами.
Среди нарушителей правил парковки, автохамов было немного. Стоило Феде Пранку и Саше Смайлику, за которым обычно следовали Асисяй и Шрек с включенными видеокамерами подойти к нарушителю и, извинившись, попросить убрать автомобиль с тротуара, как тот либо сразу уезжал, либо сначала объяснял: почему не может не припарковаться в неположенном месте, и уезжал только после угрозы наклеить на лобовое стекло стикер с надписью без запятых: «Мне плевать на всех паркуюсь где хочу».
Введенскому всё это очень нравилось. Он чувствовал, что делает необыкновенно важную для города работу, которая к тому же никак не оплачивается. И то, что эта важная работа никак не оплачивается, преисполняло его уважением к себе и к делу, которое поручило ему общество, в котором он жил.
«Нет, ну, в самом деле: не может же одна ГИБДД разогнать по гаражам и штрафстоянкам всё это скопище машин, – говорил он себе. – И простые горожане тоже не могут, они беззащитны перед автохамами – людьми, как правило, при деньгах, и, значит, при власти. А мы можем. Мы не беззащитны. Мы – федеральное общественное движение «СтопХам» – сила, с которой нельзя не считаться!»
Пришла Оля. Увидев её – тоненькую, одетую в спортивную куртку и вязаную шапочку с помпончиком на макушке, Введенский расплылся в довольной улыбке.
– Идём к нам! – помахал ей рукой. – Не стесняйся, здесь все свои!
Оля подошла. Послушала, о чём рассказывал Артур Васильчиков – а рассказывал он об особой породе автохамов, отличающихся от своих сородичей тем, что, едва обзаведясь дорогой иномаркой, они проникались к себе столь высоким уважением, что вполне серьёзно считали, будто имели право парковаться там, где им приспичит, – взяла Введенского за руку и отвела в сторонку.
– Но бесит меня в этих людях, – продолжал рассказывать Васильчиков, – главным образом не то, что они считают вправе парковаться там, где им приспичит, а то, что на требование восстановить status quo, реагируют, как на ущемление своих гражданских прав.
Не успел Васильчиков закончить речь, как на тротуар, рядом с тем местом, где он стоял в окружении соратников, въехал джип BMW, из которого вышли две девушки лет двадцати пяти. Первая из них – коротко стриженая брюнетка со строгим лицом, была одета в длинную, свободного покроя шубу из чёрного меха, вторая – высокая блондинка с длинными волосами – в распахнутую дублёнку из облегчённой кожи.
Демонстративно не обращая внимания на подбежавших Федю Пранка с Шреком, брюнетка небрежно бросила в замшевую сумочку с короткими ручками ключи от машины и кивнула подруге:
– Чего стоишь? Пошли.
Та испуганно посмотрела на огромного Шрека с видеокамерой, запахнула дублёнку и, то и дело оборачиваясь, засеменила следом.
– Девушки, остановитесь! – крикнул Федя Пранк.
– Да пошел ты, – бросила брюнетка.
– Уберите машину с тротуара! Она мешает прохожим!
Брюнетка остановилась. Показала Фёдору средний палец правой руки и как ни в чём не бывало последовала дальше.
– Саша, давай! – приказал Васильчиков.
Саша Смайлик развернул стикер с надписью: «Мне плевать на всех паркуюсь где хочу» и наклеил на лобовое стекло джипа.
Блондинка в очередной раз обернулась. Увидев плакат на стекле автомобиля, окликнула впереди идущую подругу:
– Арина!
Арина – брюнетка в чёрной шубе – остановилась. Посмотрела на свой BMW, на ребят из движения «СтопХам», за пару секунд вычислила: кто у них самый главный, и с решительным видом направилась к Васильчикову.
– Так. А ну убрал быстро. Ты!
Артур Васильчиков развел руками, как бы говоря, что убрать стикер невозможно, и ещё раз попросил освободить тротуар.
– Ты меня не понял? Я кому сказала: убрал! – повысила голос Арина.
– Вы на меня, пожалуйста, не кричите. Вы нарушили правила. Здесь парковаться нельзя.
– Ты такой умный, да? Тогда скажи мне: кто я?
– И кто вы?
– Я Арина Берг. Знаешь, кто мой отец?
– Дайте-ка, угадаю… Мэр города?
– Знаешь, что он с тобой сделает, мой отец мэр города?
– Нет, но, кажется, догадываюсь.
Пока Арина стращала Васильчикова своим отцом, своими приятелями из полиции и криминалитета, её подруга – блондинка в кожаной дублёнке, пыталась отодрать приклеенный к лобовому стеклу стикер. Сломав ноготь, жалостливо осмотрела его со всех сторон, облизнула и подошла к Арине.
– Брось. Пошли. Всё равно им ничего не докажешь.
– Я им в другом месте докажу! – пообещала та. – Нищеброды! Нет, ну ты глянь! – Арина подошла к своему джипу. – Только подарили, и уже испоганили!
– Идём.
– Идём. Но мы ещё вернёмся!
Тряхнув головой, Арина переложила сумочку из одной руки в другую и быстро пошла прочь. Проходя мимо Введенского с Олей, обернулась и, вложив всё презрение, какое испытывала к активистам движения «СтопХам», бросила:
– Быдло!
Оля всплеснула руками.
– Что вы такое говорите, девушка? Как вам не стыдно!
– А ты, кошка дранная, вообще заткнись. Размяукалась тут.
Оля вспыхнула.
– Да как вы… как вы…
– Заткнись, я сказала!
Со словами: «Да как вы смеете!», Оля кинулась на Арину.
Арина толкнула её в грудь. Схватив левой рукой за воротник, вывернула его так, что он удавкой сдавил Оле горло, правой рукой сорвала шапочку с помпончиком и ткнула в лицо.
– На вот, сюда мяукай… сюда… в тряпочку!
Оля пыталась вырваться, но ни сил, ни длины рук не хватало – Арина одной рукой удерживала её на удобном для себя расстоянии, другой продолжала тыкать.
– На вот… на вот… в тряпочку!
Введенский растерялся. Он понимал, что должен защитить свою девушку, но как это сделать без драки не знал.
Поскользнувшись, Оля упала на колени. Арина отпустила воротник и, словно мстя за унижение, которым она – дочь мэра – подверглась на глазах всего города, принялась что есть силы вминать её в снег.
– В тряпочку, я сказала! В тряпочку!
– Остановите эту психопатку! – крикнул Васильчиков.
Введенский бросился на Арину. Схватил её за запястья. В этот момент кто-то толкнул его и рука, соскользнув с запястья, врезалась ей в лицо.
Арина ахнула. Пошатнувшись, закрыла глаза ладонями и опустилась на тротуар.
Стало тихо. Первой, нарушая тишину, заплакала Оля. За Олей громко, по-бабьи, завыла Арина, за Ариной – заголосила блондинка в кожаной дублёнке:
– Полиция! Вызовите кто-нибудь полицию!
– Дура! – простонала Арина. – Папу зови.
Блондинка на секунду задумалась.
– Ага… Ну да, правильно, папу. А потом полицию!
В комнате с зарешеченным окном было сумрачно. Солнечный луч – холодный, безжизненно тусклый, расплылся по подоконнику и, медленно спустившись на пол, остановился в полуметре от письменного стола, за которым сидел капитан МВД – двадцатишестилетний парень с красными от хронического недосыпа глазами.
Отпустив сопровождавшего Введенского сержанта, капитан вынул из папки лист бумаги, просмотрел текст и медленно отложил в сторону. Потом, что-то вспомнив, снова взял в руки и, не отрывая от него пристального взгляда, буркнул:
– Присаживайся.
Введенский сел на стул, стоявший напротив капитана. Опустил голову и протяжно вздохнул.
Не успел он подумать о том, что скажет в своё оправдание, когда капитан спросит: за что он – такой-сякой – избил девушку, как перед его глазами промелькнула чёрная пропасть, за ней – наполненный густым желеобразным веществом жёлто-оранжевый шар, за шаром – белый лотос и густой раскидистый дуб.
Введенский протёр глаза – капитан по-прежнему сидел, не отрывая взгляда от листа бумаги. Закрыл и увидел Пророка. Тот стоял, опираясь на посох, под деревом у грубо сколоченной скамьи и строго глядел ему в лицо.
– Как я рад вас видеть, – мысленно обратился к нему Введенский.
Пророк молчал.
– Я вчера… да и сегодня тоже… пытался встретиться с вами, но у меня почему-то не получилось… Опыта, видимо, не хватило.
Пророк молчал.
– Я чего вас искал-то. Со мной тут произошла дурацкая история… Хотел защитить Олю – это моя подружка, и – так получилось – случайно задел обидевшую её девушку.
Пророк продолжал молчать.
– Вы только, пожалуйста, не думайте, я женщин не обижаю. Я даже наоборот, уважаю их, люблю, ценю и всё такое, а тут…
Не зная, что ещё добавить к уже сказанному, Введенский развёл руками – дескать, такие вот у меня дела – и рассеяно посмотрел по сторонам.
Всё здесь выглядело так, как раньше – бесцветная равнина простиралась от горизонта до горизонта; холодное безоблачное небо, будто нарисованное лазурью на куполе храма, нависало над бескрайней равниной; старый раскидистый дуб всё так же устремлялся пожелтевшими ветвями ввысь. И только ощущения причастности к этому миру человека, воображением которого он был создан, полностью отсутствовало. И может быть именно поэтому Введенский почувствовал себя здесь чужим.
Он перевел взгляд на Пророка и спросил, уже догадываясь, каким будет ответ:
– Вы ведь поможете мне выпутаться из этой истории? Да?
Пророк нехотя, так, словно это стоило ему немалых усилий, разомкнул губы.
– Нет.
– Почему?
– Потому что ты подвёл нас.
– Что значит, подвёл? Я не понимаю.
– Это значит: ты ступил на путь, который у вас, у русских, зовется кривой дорожкой. Он, конечно, тоже может привести к власти и к славе, но это не та власть и совсем не та слава, ради которой стоило бы тратить на тебя время.
– И что теперь? – прошептал Введенский. – Вы меня бросите, да?
Пророк поморщился. Сказал, что выбор человека – это прежде всего выбор первого шага, и оступиться на первом шаге – дать властям унизить себя – значит, изменить направление пути.
– Да, я, конечно, понимаю! – продолжил он, от слова к слову повышая голос. – Тому, кто собирается стать великим, многое дозволено. Он может и должен в решающие моменты истории быть выше законов и традиций, он может и должен ради достижения поставленной цели быть неправым и несправедливым, но при этом его репутация в глазах учеников и адептов всегда должна оставаться безупречной! Тебе это понятно?
Введенский опустил голову.
– Так почему ты не понимал этого тогда, когда у всех на виду избивал дочь правителя города? Ты о чём думал?
Введенский опустил голову ещё ниже.
– Поэтому я говорю тебе: ты выбрал не тот путь, и мы выбрали не того, кто мог бы его найти. И нам от этого гораздо хуже, чем тебе… Так что, извини – отныне я тебе не помощник.
Испугавшись того, что сразу после извинения Пророк исчезнет так, как исчезал каждый раз, когда считал разговор законченным, Введенский воскликнул:
– Не уходите! Посоветуйте хотя бы: что мне делать?
– Ничего… Терпеть и ждать.
– Терпеть и ждать? Это всё?
Как бы сверяясь с тем, что ему и так доподлинно известно, Пророк нетерпеливо посмотрел куда-то поверх головы Введенского. Сощурил веки и после небольшой паузы сказал, что да, как он и думал, его, Введенского, если ничего не случится, осудят сроком на три года.
– Как на три?
Введенский хотел крикнуть, что он не виноват – виноваты те, кто толкнули его в спину, что он исправится – обязательно найдёт единственно правильный путь, ведущий к славе… но тут холодное безоблачное небо стремительным вихрем обрушилось на бескрайнюю равнину, скрутило в глубокую воронку и затянуло внутрь чёрной пропасти, испещрённой светом бесчисленных звёзд.
– За что вы так? – прошептал Введенский упавшим голосом.
– Было б за что, расстреляли б.
– Как расстреляли б? – не веря своим ушам, испуганно прошептал Введенский, и открыл глаза.
– Да так, – сладко потягиваясь, ответил капитан МВД. – Шутка у нас есть такая… Ладно, всё, давай, просыпайся, а то, я смотрю, ты тут совсем закемарил. Разговор у нас с тобой предстоит сурьёзный.
С этими словами он вынул из папки стопку исписанных листов. Положил перед собой и спросил: что они имеют.
– А имеем мы, – ответил сам себе, просматривая первый лист, – заявление гражданки Арины Николаевны Берг о нанесении побоев… Это, стало быть, раз.
Заявление Берг о нанесение побоев капитан отложил в сторону. Вынул из стопки второй лист, проглядел от начала до конца и продолжил:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?