Текст книги "Ярость берсерков. Сожги их, черный огонь!"
![](/books_files/covers/thumbs_240/yarost-berserkov-sozhgi-ih-chernyy-ogon-83522.jpg)
Автор книги: Николай Бахрошин
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
7
Я, Кутря, сын Земти, сына Олеса…
Моего деда Олеса родичи уважали. Он был великий охотник, редкий день проходил у него без добычи. А рыбу вообще сквозь воду видел, понимал, где и сколько ее можно взять сетями. Олес на рыбалке – походный князь, всегда улыбались родичи. Во время очередного бредня дед насмерть простыл в реке и помер совсем еще крепким.
Отца Земтю так не уважали. Сказать по правде, родичи над ним посмеивались. Шатало-ботало, говорят они про таких. Работать отец не любил. На охоту или рыбалку его тоже, бывало, жердиной не выгонишь. А что, мать пыталась иногда, она была сильнее. Колотила его. Но только в избе, конечно, чтоб не было ему позора от родичей. Как, почему они сошлись жить вместе, я до сих пор не пойму. Разные они были. Отец – невысокий, щуплый, не цепкий рукой и не крепкий в работе, и мать – высокая, дородная, сильная и телом, и хозяйственной сметкой. Ее родичи даже больше уважали.
Днями отец все больше сидел на завалинке – земляной насыпке вокруг избы для тепла снизу – и загадывал дела на будущее. Великие дела, небывалые. Загадывать он был мастер, это все признавали.
– Вот если бы, – говорил он, – поймать великана Верлиоку, да выколоть ему последний глаз, чтоб не сбег, да заставить на себя ворочать. С его-то великанской силой сколько работы можно сотворить за день, а? То-то…
– А как же ты, дяденька Земтя, ему глаз выколешь, он же высокий, не дотянуться, – спрашивали его ребятишки.
Только они и кружились вокруг него как мухи, взрослым родичам его байки давно уже надоели. Байки хороши, когда живот переваривает вечернее кушанье, а тело нежится усталой истомой. Днями нужно работу ломить…
– Так лесенку можно приставить, – невозмутимо отвечал отец.
– Ага, лесенку, хитрый какой! Ты его поди поймай сначала!
– Ну, я же говорю – сначала поймаем…
Чего он только не придумывал! Изловить в реке самую большую рыбину и запрячь ее в челн, кататься по Иленю от верхов до низов. Вырастить дерево до самого неба, залезть туда и хлебать ложкой белые облака, как гороховый кисель с медом. Или украсть у Бабы-Яги летучую ступу, чтоб отправиться на ней торговать в теплые страны. Или поймать огромным силком Чудо-Юдо-Змея и приковать его в три заговоренных железа на опушке леса. Только заговорить надо по-особому, крепко-накрепко, иначе порвет. И пусть Чудо-Юдо своим нутряным огнем выжигает падь под посевы. Чем плохо? Или, к примеру, можно собраться всем родом, построить деревянный настил через Илень-реку. Чтоб ходить на охоту либо по грибы-ягоды на тот берег.
Да что ж тебе, дяденька, на этом берегу грибов-ягод мало? – удивлялись ему даже дети. А ну как мохнатый лесной человек Ети придет с того берега, всех накормит погаными грибами через задний рот до самого сыта. Взрослые родичи, проходя мимо и останавливаясь послушать, махали на него руками. Мол, горазд же ты, Земтя, словеса городить, у тебя всегда семь верст до небес, да все околицей…
Хотя, конечно, худые слова о родителях только вороги говорят. Я его не ругаю. Наоборот. Я его любил. Сказать по чести, больше, чем мать, вечно озабоченную хозяйскими хлопотами. Я помню, он был добрым, подолгу возился с нами, ребятишками. Без конца рассказывал нам сказы и байки про невиданное. Ребятишки, свои и соседские, днями слушали его, открыв рот и развесив от волнения сопли. Я до сих пор вижу как наяву его щуплую фигуру, притулившуюся на завалинке и завернутую в потертую телогрейку меха зимней лисы. Завороженные ребята обступили его, сидят рядом на чем придется, слушают. А его неторопливый, богатый игрою голос то набирает силу, то опускается до страшного шепота, от которого по спине холодные ползают мураши.
Да, отец рассказывал ярко, сочно, будто своими глазами видел. Вернее, хотел увидеть. Думаю, от него и передалась мне тяга к скитаниям, что дернула меня ударить по рукам с коварными булгарскими гостями. Отец тоже собирался походить по миру, говорил об этом. Налившись пивом или брагою, часто начинал собираться. Только мать его не отпускала. Кончались его походы под лавкой, куда она загоняла его отсыпаться, задвинув для верности тяжелым ларем, чтоб ночью не выбрался по пьяной удали.
Черный мор прибрал отца в одночасье вместе с матерью и тремя младшими братьями. Соседи взяли меня к себе, вырастили, как своего. Тогда многие ребятишки уходили в другие семьи. Черный мор в ту пору не только нас, но ближние роды прополол. Досталось и оличам, и витичам, и косинам от его свирепства.
Я вырос не хуже других. Конечно, все родичи – одна семья. На своих и чужих никого не делят. Известно, если люди бросают старых и малых, они сами роют себе могилу – ход в подземный огненный мир Кощея Костлявого, который после суда Вия Всевидящего кинет их на вечное терзание лютому, как бешеный зверь, Злебогу. Но мне отца долго еще не хватало. Скучал по нему, разговаривал с ним, уже мертвым…
Одного мне до сих пор жалко. Малым я еще был, когда отец ушел в Ирий. Толком не поговорил с ним по-взрослому Теперь, вспоминая его, я думаю, не такой уж он был пустой человек, как считали многие. Просто видел все по-другому. Красивый мир видел он вокруг себя. Вот бы расспросить его обстоятельно. Самому рассказать…
* * *
Я тоже повидал этот красивый мир. Побродил по Яви. Не такой уж он и красивый, как рисовался отцу. Трудно люди живут. Крови чужой никто не жалеет, но это тоже не приносит им счастья. Я думаю, боги нарочно так все устроили, чтобы люди легко, без жалости расставались с Сырой Матерью и улетали вверх. Им, богам, конечно виднее, как обустроить жизнь в Яви…
Когда я вернулся жить к родичам, многие на меня косились. Где был, чего делал, где скитался так долго? Помня, как посмеивались над отцом, я не все им рассказывал. Все равно не поверят, тоже начнут за спиной хихикать. Родичи наши – как дети, Сельга правильно говорила. А с детей какой спрос?
Как будто я не знаю, почему Злат назначил меня сторожить женщин и скот. Ревновал, конечно. В бою я небось опытнее его, да и ратная снасть, взятая в набеге с вендами, у меня побогаче. Родичи думали, я буду спорить. Удивились, что не стал. А что тут спорить: если бы Злат не приказал, я бы сам напросился. Потому что где Сельга, там и солнышко.
Злат… Сильный, широкий, поросший шерстью, как лесной человек. Умеет заставить слушать себя. Одно плохо – отчаянный он без ума. Сам никого слушать не любит. Пока лбом не ударится, дерево не обойдет, такой норов. А свеи хитрые и умелые. Я про них знаю, венды много рассказывали о морских воинах, они часто тревожат вендов набегами…
Так думал я, шагая в схрон вместе со всеми. Даже не знал, что думать. Вспомню про родичей, что пошли на свеев, и хочется повернуться, бежать к ним. Авось пригожусь на ратном поле советом и делом. Отвлекусь, увижу краем глаза Сельгу, заботливо помогающую ковылять старой Мотре, и опять не хочу никуда уходить.
Мы долго шли к схрону известными тропами. Что ж, дело привычное, и тропы знакомые. Не первый раз родичи на рать уходят, только это и успокаивает. А что, наши дети тоже с малолетства деревянными мечами играют, а из луков даже бабы стреляют наравне с мужиками. Мы тоже не беззащитные, никогда подолгу мирно не жили. Это вялые южные люди могут упасть на колени перед опасностью. Сложить руки перед грудью и, склонив голову, ждать смерти, как овца под ножом. Их кроткий бог все им прощает, даже трусость. А наши боги гневливые, трусов в Ирий не принимают. Меч бросил, спросят, с рати убежал, стариков, баб, детишек без защиты оставил? Ну и катись отсюда к Кощею. Там пропадай навечно, терзаемый неумолимым Злебогом. Если ты муж – должен зубами врага загрызть, коли, случись, руки отсекут!
Зато теперь у меня тоже была своя дружина… Даже Мяча-дурачок вышагивал с рогатиной, подкованной на концах железом, бормотал себе что-то воинственное. Да, дружина подобралась лихая: старые, малые да увечные. Три убогих, да бес хромоногий, как говорят в таких случаях. Хочешь – мух бей, хочешь – комара воюй. Или нападай на болото с лягушками, с такой силой можно и жабу всемером одолеть…
По дороге в схрон к нам присоединялись родичи из других селений. Бабы, дети и старики, погоняя скот, шли за нами. Молодые помогали идти старикам. Впрочем, самые немощные из стариков, которым жизнь уже опостылела, своей волей оставались в селениях. Присматривать за оставшимся скотом, который не мог далеко уйти. Так всегда было. Старики не боятся ворогов. Долго жить тоже надоедает, рассказывают. А лютая смерть от чужого меча – прямая дорога в Ирий, за это многие провинности списываются с людей.
Мужики, веселые от хмельного, толпами торопились в другую сторону, бить свеев, брать и делить их добро. Как я удержался, не повернул за ними, не знаю. Сельга… Меня не подначивали, знали, не своей волей иду с бабами. Но косились, конечно.
Вечером я скомандовал своему войску привал. Остановились, развели костры. Все вешали котелки, варили кашу. Бабы выдаивали лишнее молоко у коров и коз. Ребятишки, утомившись походом, быстро прекращали возню и засыпали.
Каким образом я решился? Словно бес в бок толкнул. Не знаю, может быть, это воинские доспехи, привычной тяжестью напоминающие о безрассудстве былых набегов, придали мне такую небывалую храбрость. Когда все расположились у костров, я, разоблачившись от военной сбруи, подошел к ней. В первый раз сам подошел.
Сельга… Она сидела у своего костра рядом со старой Мотрей и остальными бабами. Все смотрели на огонь и негромко обсуждали что-то. Песен и смеха не было. Какие песни, когда мужики на рать отправились. Бабы, я давно заметил, о бранном деле по-другому думают, по-своему. Злее, что ли? И то рассудить, мужикам – игра и добыча, а бабам – слезы и костры погребальные…
– Сельга, можно тебе слово сказать? – спросил я.
Сам устыдился, получилось хрипло, невнятно. Но все вокруг костра услышали, заинтересованно замолчали.
Она подняла голову, вспорхнула ресницами, посмотрела на меня удивленно. Отблески пламени играли у нее на лице, заставляя глаза блестеть еще ярче.
Зарница! Я не смог смотреть на такую красоту. Отвернулся, чтобы не ослепнуть.
– Ну, говори, – сказала она, не повернувшись ко мне. Холодно сказала, ох, как холодно… И отступать было некуда.
– Отойдем на шаг? – спросил я, с трудом выталкивая слова из горла.
Она молча поднялась. Плавным, красивым движением поправила волосы.
Легкой, скользящей походкой пошла вперед, в темноту. Я, как Мяча-дурачок, бревном ушибленный, поплелся за ней.
В спину захихикали глупые бабы.
Говори… А что говорить?
Как сказать? Внутри себя я всегда придумывал для нее разные слова, много слов. Но как их сказать, не охрипнув прежде?
Убежать, пока не поздно, думал я, с трудом переставляя ноги. Даже рот прикрыл. Чтобы бьющееся сердце птицей не выскочило…
Часть вторая
Кровь земли
1
Я, Рагнар Большая Секира, сын Рорика Гордого и прекрасной Ерды, воин, ярл и морской конунг, истоптал своим деревянным конем многие водные дороги Мидгарда. Повидал народы, живущие под теплыми и холодными небесами. И скажу правду – они все разные.
Есть народы – как овцы. Сколько их ни стриги, они будут только блеять жалобно и мочиться от страха. Есть народы – как волки. Волки поодиночке страшны только для баранов. Но, сбившись в стаю, могут напасть даже на медведя. Есть народы – как быки. Те жуют свою траву, пока их не разозлишь. А если разозлишь – не остановишь, пока они не выплеснут ярость. А потом их опять можно кормить травой и пасти. Есть народы – как медведи. Они сильны и вместе, и поодиночке, крепки телом и проворны умом. Но таких мало, конечно. Может быть, только мы, дети Одина, такие…
Я не знаю, почему так устроен мир. Бьерн Пегий говорил мне – это зависит от богов, которым народ поклоняется. У сильных богов и народы отважные. А слабые боги боятся других, сильных богов. Поэтому разрешают обстригать своих детей, как овец. Вот у нас отец – Один, его все боятся. Какой бог из каких земель решится выйти с равным оружием против Одина, бесстрашно отдавшего свой глаз великану Мимиру, чтобы испить из источника мудрости Урд. И свой народ Один научил, как стать такими, чтобы все боялись. Старый Бьерн был большого ума и многое знал про жизнь.
Сначала я решил, что поличи – это овцы. Они покорно несли нам свою еду и питье, терпели нас на своей земле. Мол, князь Добруж приказал. Хотел бы я посмотреть на того князя, который послал бы своих воинов жить в мой родной Ранг-фиорд, где много травяных пастбищ для скота и много моря, этого пастбища для деревянных коней.
Потом, когда они убили Бьерна из-за какой-то девки, которую тот осчастливил своим семенем, я понял – не овцы. Волки они. А на волков всегда делают большую облаву, когда те начинают смелеть и скалить зубы поблизости от жилищ. Вырезав одно из селений, я показал поличам, как опасно разевать пасть на того, кто сильнее. Думал, поймут. Волки после облавы тоже уходят подальше в лес, зализывать раны. Чтобы крепче поняли, я приказал насадить отрубленные головы их родичей на колья на валу. Пусть смотрят мертвые на живых, а живые на мертвых.
Побегут жаловаться своему князю – опять не велика беда. Воины мои окрепли и отдохнули, наши морские кони застоялись на речном мелководье. Легкую клятву легко отменить. У князя Добружа много богатств. Что может их князь, чего не могу я? Последнее время я все чаще вспоминал о богатствах князя. Да и воины, пируя по вечерам, подзуживали меня…
Нет, поличи не побежали жаловаться князю. Они оказались быками. А бык всегда нападает без ума, пока не разобьет рога о преграду. Кто пригнет его голову за рога к земле, тот и будет его пасти.
Рано утром, когда Висбур Жердь, Домар-скальд и Доги Комар, прозванный так за писклявый голос, отправились стрелять уток, я предупредил их, что поличи могут быть опасными. Упрямые они, поличи.
Мои воины были храбрыми, они смеялись в лицо опасности. Бьерн Пегий, помнится, как-то сказал мне, что осторожность – это не свидетельство отсутствия храбрости, а признак наличия ума. Но это – наука конунгов, а они – простые фьольмены, откуда им ее знать. Эти трое не ведали трусости, но и не понимали осторожности. Они пошли, весело перекликиваясь. Такие, как они, умеют сражаться, как воины, но думать, как конунги, им не под силу.
Я не стал своей волей мешать им уйти. Я не бог, чтобы решать, в какой битве умереть воинам. Известно, три девы-норны – Урд-судьба, Венанди-становление и Скульд-долг – назначают каждому судьбу еще при рождении. И даже боги не могут изменить предначертанного, настолько велика сила колдовства норн.
Никто из троих так и не вернулся в крепость. Это насторожило меня. Я послал двух воинов пробежаться по округе, но уже с опаской. Те вернулись и доложили, что видели много вооруженных поличей. Мол, по всему видно, весь их осиный рой сюда стягивается.
Хотят воевать? Пусть будет так! Глупым быкам сразу спиливают рога под корень, чтоб впредь не было желания бодаться.
Горячий, как кипяток, Дюги Свирепый тут же предложил послать его с сотней воинов разогнать всех. Я подумал и спросил его, зачем нагибаться за каждой монетой по отдельности, если можно взять с земли весь кошель. Ярлы и хольды, ценившие острое слово, засмеялись вокруг меня. Один только Дюги ничего не понял, хватал остальных за руки, все спрашивал, где рассыпаны те монеты и где тот кошель. Хотел подобрать, наверное…
Стоя на валу, я долго наблюдал, как поличи роились в отдалении от крепости, на опушке своего леса, гудели, словно разозленные лесные пчелы. Сбивались в стаю, подбадривали друг друга криками, как на облаве.
Я видел, скоро можно будет объявить большую охоту.
– Похоже, стадо собирается вместе, а, Рагнар?
Я вздрогнул и оглянулся. Задумавшись, я не заметил, как ко мне подошел Харальд Резвый. Он умеет ходить так тихо, чтоб ни кольчуга, ни оружие при движении не звенели.
– Когда-нибудь тебя за это убьют, – сказал я.
– За что, конунг?
– Слишком тихо ходишь…
Резвый не ответил, только блеснул голубыми глазами из-под маски шлема, закрывающей лицо по самый нос, усмехнулся в черную, как вороново крыло, бороду. Дома, в Бигс-фиорде, он всегда подстригал ее коротко, но сейчас, в походе, борода отросла, свешиваясь на кольчужный нагрудник.
Харальд тоже ярл, владетель земель и воды Бигсфиорда и двух деревянных коней: драккара «Волк» и скайда «Морской дракон» – с дружиной общим числом до восьмидесяти бойцов. В этом викинге он охотно встал под мою руку, на мече дал клятву идти со мной и слушать меня, как своего конунга. Такую же клятву дали ярлы Альв Железнобокий, прозванный так за особый, невиданной крепости панцирь с коваными ребрами-каркасом, привезенный из набега на земли басков, и Олаф Рыжебородый. Они оба со своими дружинами тоже отправились с нами в набег от земли фиордов. Правда, Рыжебородый уже ушел в гости к морскому великану Эгиру, утонув с ратниками во время шторма. Пусть Хозяин Глубин не держит его долго в своем дворце, отпустит к Одину, как принявшего честную смерть в походе…
Харальд и Альв – оба знаменитые воины, но нравом совсем не похожи. Железнобокий, хоть и богатый ярл имеет в своей дружине больше ратников, предпочитает сражаться как воин, а не отдавать приказы, как конунг. Молодой Харальд же, я видел, старается во все вникать, учится у меня, как вести за собой бойцов. Когда-то я сам был таким же, жадными глазами следил за старшими и опытными…
Резвым Харальда прозвали за быстроту бега. Про него говорили, что он способен пешком перегнать коня, хотя сам я такого не видел. Но видел другое: несмотря на молодость – может, чуть больше двух десятков зим проводил Резвый за край земли, – он не теряет головы в самой горячей сече, столь же быстр в уме и решениях, как и на ногу. Когда-нибудь он станет знаменитым конунгом, сам поведет за собой ярлов и воинов. Быстрого скакуна легко отличить от будущей клячи еще жеребенком…
– Может быть, стоит выйти из крепости и напасть на поличей первыми? – предложил Харальд. – Чтобы пасти большое стадо, нужно иметь длинный хлыст, так говорят.
– Нет, не сейчас. Клянусь всеми восьмью ногами Слейпнира, летающего коня Все-отца, их слишком много, – ответил я.
Харальд качнул шлемом, недоуменно покосился в мою сторону карими, внимательными глазами.
– Их слишком много, – повторил я. – Поэтому нет смысла гоняться за каждым по непролазным лесам. У нас не хватит воинов, чтобы гоняться за всеми дикими. Да и зачем бить ноги по пустякам? Пусть сами соберутся в кучу, обнаглеют от собственного числа и решат, что мы боимся их вшивой рати. Вот тут мы им и покажем доблесть наших мечей. Пусть запомнят ее сразу и навсегда, чтоб не пришлось повторять урок!
Харальд снова качнул кованым шлемом с закругленной верхушкой и узорчатым, причудливого переплетения, наличником. Но уже по-другому, соглашаясь со мной.
– Если конунгу Рагнору придется повторять урок, то вряд ли у кого уцелеют уши, чтоб его услышать, – весело ухмыльнувшись, сказал Харальд.
Я тоже расхохотался в ответ, хлопая себя по ляжке. Клянусь всей мудростью священного источника Урд, такой ответ достоин самого Бальдрома Красноречивого, сына Одина!
* * *
Конечно, жалеть воинов, павших в бою, – только обижать их память. Но мне было жаль, что поличи убили мальчишку Домара. Я думал, из этого восточного викинга мы привезем не только добычу, но и его новые песни, прославляющие наши деяния и остающиеся в памяти внуков и правнуков. Он, совсем юный, умел сложить звонкую вису быстрее, чем воин ударит мечом по щиту, мог за ночь сочинить длинную, чеканную драппу, чтобы спеть ее на рассвете. Из него мог бы вырасти великий скальд, приближающийся поэтическим мастерством к самому Браги Сладкоголосому, богу-скальду. Один, ценивший искусство слова вторым после ратного, пожаловал Домару редкий дар. Но и забрал к себе быстро, наверно, сам захотел его слушать…
Да, он погиб как воин, с честью и славой, и тут жалеть не о чем. Наоборот, можно только порадоваться за тех, кто обретает в бою вторую, вечную и лучшую жизнь в Асгарде. Но я надеялся, что он проживет подольше. Сначала прославит нас и себя в Серединном Мире, а уж потом уйдет в Верхний, тешить уши богов и эйнхериев…
Я знаю, Фроди Длинный Язык рассказывал мне когда-то, волшебный эликсир, дарующий талант стихосложения, что называют еще Медом Поэзии, был сварен карликами Фьяларом и Галаром из крови убитого ими стихотворца Квасира и меда пчел. Затоптав карликов, драгоценным напитком завладел великан Суттунг. Упрятал его внутрь неприступной скалы и приставил охранять его свирепую великаншу Гуннлед, что пила кровь вместо пива. Прослышав об этом, сам Один пошел в услужение к брату великана Суттунга, могучему Бауги, выговорив в качестве платы право отведать поэтического эликсира. Но даже Бауги не сумел убедить брата расстаться хоть с каплей напитка. Тогда, чтобы выполнить соглашение чести, Бауги пробуравил в скале узкий лаз. Один обернулся змеей и пролез в пещеру. Три дня и три ночи Бог Богов прятался змеей среди камней и выжидал, пока свирепая великанша сомкнет глаза. А когда дождался, набрал в рот Меда Поэзии, выбрался наружу, принял облик орла и улетел в обитель богов. Там он выплюнул эликсир в золотой кубок, сам отведал и оставил для избранных.
С тех пор и повелось, что вкусившие по воле Одина чудодейственного эликсира становятся знаменитыми скальдами, равно известными среди свеонов, гаутов, данов и других племен земли фиордов, детей Одина-Все-отца. Те же, кого он шутя накормит пометом орла, приобретают лютую страсть, к стихосложению, но способностей не получают. И от этого мучаются всю жизнь, пытаясь сравниться с избранными и не достигая их. Какое проклятие может быть хуже, чем черная змея зависти, навеки поселяющаяся в человеческом сердце, помню, поучал меня старый учитель. Уважай Мед Поэзии, но берегись помета орла, Рагнар, часто повторял Фроди.
Он был прав, он знал жизнь. Я видел, какими глазами смотрел Якоб-скальд на Домара, когда ратники просили мальчишку спеть новые стихи, а старого скальда, с его повторениями чужих вис, не хотели слушать.
Все-таки причудливо устроена жизнь. Плечом к плечу с Якобом я пошел бы в любую битву, доверил бы ему без свидетелей любую меру золота и серебра, но если бы мог сложить фольк или драппу – не стал бы ему показывать, опасаясь ревности…
Я думаю, боги нарочно так заплетают узоры жизни, чтобы не скучать, глядя сверху на детей своих.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?