![](/books_files/covers/thumbs_240/my-iz-kronshtadta-podotdel-kommunhoza-po-ochistke-ot-brodyachih-morfov-55746.jpg)
Автор книги: Николай Берг
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Тогда в чем же прелесть бокалов?
– Только в том, что они долго находились в счастливой семье и что, по мнению моей жены, они принесли нам удачу. Аура – ее сложно определить в двух словах. Но у них она есть.
Вздыхаю, тяну из кошелька три монетки с набитыми поверх буквы М витиеватыми единичками. Отдаю дедку. Тот радостно прячет их к себе в карман, начинает заматывать бокалы в газетную бумагу. Наматывает ее столько, что приходится его останавливать, а то складывается впечатление, что он как старательный скарабей смастерит такой величины шар, который в самый раз катить перед собой.
Прощаемся не пойми с чего тепло, и даже помалкивавшая до этого Фрейя пару раз радостно тявкает.
Дома встречает почти до смерти оголодавшее за эти несколько часов Лихо Одноглазое. Актерский дар у скотины – он так прикидывается умирающим от голода, что даже у меня начинает обливаться кровью сердце.
– У, морда твоя несытая, – отпихивая его в сторону и насыпая ему жратву, бурчу я. Теперь собаку покормить, и очень негусто времени остается на готовку пирушки.
Вроде и не копался, а уже вечер. Правда, у нас в Питере в это время белые ночи. Не такие, конечно, как, например, в Мурманске, где солнце вообще не садится. Оно крутится по небу как заведенное, отчего нормальным людям приходится вешать на лето светомаскировку на окна, но у нас тоже светло.
Вода горячая есть. А вот электричества опять нет. Говоря всякие разные слова, вставляю в здоровенный золоченый канделябр десяток свечей и с такой подсветкой принимаю душ. Романтично до омерзения и главное – не подпалить на этих свечах свои конечности или полотенце.
Это роскошное бронзовое чудище я случайно нашел во время предпоследнего выезда. Откуда диво музейное взялось в промзоне – никто не понял. Я его и прибрал. (Ну да, помнится, мы и не такое находили – за Парголово, например, в кустах черный рояль стоит.) Вот и пригодился подсвечник. Так-то темновато на кухне – деревца свет с улицы гасят. Но со свечками вполне годно.
Сервирую стол, потом рублю салат. Оценив результат, решаю порубить все еще раз – даже для меня крупновато получилось. Единственно, что утешает, – святая вера в постулат: хорошие продукты готовкой не испортишь. На это я и уповаю.
Вообще-то на строгий взгляд сервировка не блещет. Ну да я не дома, а для условий, приближенных к боевым, вполне сгодится. Я успеваю еще как следуют вымыть бокалы, когда в прихожей зажигается свет и раздается веселый голос Надежды:
– О, а как вкусно пахнет!
Ну да, свет дали, а я не заметил. Слышу, как соседка с облегчением сбрасывает сапожищи, брякает автоматом, потом на пол плюхается сумка… Слышал все это уже, алгоритм один и тот же. Сейчас заглянет на кухню, шутливо принюхается и побежит переодеваться в домашнее.
Из освещенной прихожей падает тень, я поворачиваюсь с миской в руках и вижу, что у вошедшей в кухню Нади открывается рот, но не для того, чтоб что-то сказать, а от удивления – и глаза становятся круглыми, и бровки задираются вверх.
Немая сцена. Где-то родился милиционер, наверное. За окном только кузнечики трещат.
Странно севшим голосом, словно внезапно охрипнув, она как в трансе выговаривает в три приема:
– Откуда?.. Как… Как ты узнал???
Я с тщанием озираю стол. Здоровенный канделябр с завитушками и ангелочками (тяжеленный, зараза) бликует золотом всех своих листочков, ангелочков и прочих деталюшек, обе копченые рыбины матово бронзовеют, словно отлитые из металла, хрустальные бокалы на гранях играют чистыми цветами спектра, темнеют обе бутыли вина и веселой фигней смотрится дрызготня салата (Черт! Забыл заправить маслом и оливки, оливки не положил!). Да вроде все более-менее нормально. С чего вопросы?
Надежда не ждет ответов. Она словно оглушенная смотрит на стол, потом приходит в себя, причем я вижу, что глаза у нее на мокром месте и в то же время выражение у них такое, которое за время Беды видел уже не раз. Человек, когда что-то решает для себя, важное решает – нет, не так, ВАЖНОЕ (вот так правильно)! – глаза это выражают. И со стороны заметно.
Потом соседка странно улыбается и спрашивает:
– У меня есть десять минут?
– Ну так не поезд же отходит, конечно, о чем речь, – не вполне удачно говорю в ответ.
Она кивает, крутнувшись на месте, выскальзывает из кухни. Странно, так гибко она двигается на выездах, дома словно отпускает ее, и она не такая, а расслабленная.
Насчет десяти минут это, конечно, ерунда. Десять минут для женщины…
Ну не мне бы рассказывала, я ж не школьник в самом-то деле. Ага, душ зашумел. Несколько не ко времени приходит в голову шуточка про различие француженок и наших дев. Дескать, француженка выскакивает через несколько минут свежая и чистенькая, а наша выходит через час, красная и распаренная со словами: «А я еще и постирать успела…» Чушь какая-то. Так, что-то надо было еще сделать. Ага, масло в салат. Странно, чуть бутылку не уронил, растяпа. Нет, я так-то спокоен как мамонт. Мерзлый березовский мамонт… Просто мне жарко что-то. И уши горят. Вроде как я волнуюсь? Пульс частит что-то. Так, что еще? Что-то еще… А, оливки! Точно, их еще в салат надо. И хлеб, хлеб забыл.
Я еще успеваю открыть бутылки с вином и вовремя ставлю их на стол.
Досадно было бы грохнуть их об пол в самый ответственный момент.
А я бы их грохнул.
Определенно.
Потому что, когда соседка вошла в кухню, я немножко остолбенел.
Вместо Надежды, медсестры, надежного компаньона и моей соседки по коммуналке нового типа стояла Женщина. И на это превращение ей хватило действительно нескольких минут. В этом было что-то даже немного пугающее, как она изменилась, ведьминское что-то. Глаза стали больше, ресницы длиннее, брови чернее, губы покраснели и словно припухли. Но это ладно, у меня хватает мощи разума сообразить, что до этого момента Надя никогда не пользовалась косметикой. Но в придачу я ее впервые вижу в платье, причем платье это поражает меня наповал. Оно шелковое, до колен где-то, падает складками и совершенно не виданного мной раньше фасона, мало того – на боку разрез на всю длину сверху вниз, позволяющий видеть белую полоску кожи.
Женщина делает шаг, и ее глаза совсем рядом. То ли язычки пламени свечей, то ли чертенята пляшут в них. Так-то у Нади глаза светло-карие, но я уже видел, что у нее цвет глаз меняется. Когда она пристрелила правозащечника в крепости, я четко видел, что радужка у нее потемнела. А теперь – поклясться готов – можно сказать, что глаза зеленые.
Я чувствую ее дыхание. Молчим.
Наконец меня немножко отпускает, и я с некоторым усилием выговариваю:
– Прошу к столу!
Она самую чуточку улыбается и грациозно садится на подставленный мной стул. Что-то жарко мне. И руки как-то трясутся, когда я наливаю соломенное в отблесках свечей вино ей в маленький бокал и себе – в тот, что побольше.
– Итак? – лукаво смотрит она на меня.
– Гм. Надо полагать, я должен, как старшая из присутствующих здесь дам, произнести тост?
Откуда такая чушь взялась? Вообще, что за ересь я несу?
– Разумеется. – Ироничный поклон в мою сторону.
С трудом удерживаю жесточайшей судорогой шеи не пойми откуда рвущееся «За прекрасных дам!», потому как чувствую, что это сейчас будет совершенно не к месту.
Внятный внутренний голос отчетливо спрашивает: «Ты попошли, попошли, дурачина. Из шансона еще что спой. Из Любы Успенской! Интересно, получишь рыбиной в морду или вином плеснет?»
Совет уместный. Все, надо взять себя в руки. Мысли расползаются…
– Давайте выпьем за маленькие радости в жизни. Тем более что их – эти маленькие радости – в нашей власти устроить. А жизнь, в общем, состоит из этих маленьких радостей.
Внутренний голос ретранслирует с дикторскими интонациями: «Масляное масло масляно маслилось…»
– Идет! – отзывается Надя, и бокалы встречаются в воздухе где-то посредине между нами. Свой она взяла немного высоковато, потому певучий звон – только от моего, ее глуховато брякает.
– Странно, – говорит она, пригубив вино, – почему мой не зазвенел?
– Надо взять его ниже немного. Ага, вот так, чтоб сам колокольчик и большая часть ножки не в руке были.
– Вот так? – спрашивает она и неожиданно ловко звенит своим о мой.
– Конечно, сами же слышите.
– Красивый звук.
– Венецианцы считали, что звон бокалов отгоняет грусть и злых духов.
– Возможно. Как и колокола побольше размером. А почему вы не пробуете вино?
– Да как-то задумался.
Покачиваю бокал так, что вино омывает стенки, нюхаю ароматный запах и пригубливаю. Хорошее вино, добротное.
– И что это вы такое делали?
– Это? А так учили, как дегустировать вино. Был в Абрау-Дюрсо, там как раз на знаменитом винзаводе показывали и растолковывали, что да как.
– Это в Крыму?
– Ага.
Но внутренний голос тут же поправляет, напоминая, что как раз не в Крыму, а через пролив – на Тамани. Это Массандра в Крыму. Впрочем, немудрено перепутать, в Массандре вина не хуже были.
– И вот так надо крутить вино в бокале?
– Точно. И потом ощутить аромат.
Она повторяет мои действия. Признаться, я не уверен, что все сам сделал правильно, но тут нельзя показывать свою неуверенность. Потому что если девушка умная, то она этого «не заметит», а глупая… Да в конце концов, меня учили так, и все тут. Особо секретный способ самых великих знатоков-дегустаторов.
– Приятный запах. Как на ваш вкус вино? – спрашивает Надежда.
– По-моему, очень хорошее. Но я не настолько знаток, чтобы сказать этакое положенное: вино из Авиньона, третий холм слева, западный склон, урожай 1955 года.
– Тогда мне пришлось бы тоже умничать и поправлять, мол, не третий, а четвертый холм и склон скорее северо-западный, а уж урожай точно 1956 года. Даже точнее – 1957 года. Кстати, а не перейти ли нам на «ты»? Это не будет нарушением субординации?
– Ну мы же не в больнице. Но в больнице я все равно буду выкать.
– Как скажешь, так и будет.
– Хорошо звучит.
– Это игра была такая у наших девчонок. Скажем, договоримся с подружкой, и сегодня я так ей отвечаю, а завтра – она мне. Делать ничего не надо, но почему-то очень приятно такое было слышать. Если плохое настроение, очень помогает.
– А ведь действительно приятно. Даже если и игра.
– Тогда я сегодня вожу. И как скажешь, так и будет. А кстати, обычно же в застолье для того, чтобы перейти на «ты», с дамой на брудершафт положено выпить?
Под ее внимательным прозрачным взглядом я несколько теряюсь.
Тут же из-под лавки вылезает все тот же внутренний голос и ласково предлагает: «А ты расскажи своей визави, что ты пахорукий и когда в последний раз брудершафтил, то вылил Маринке в вырез декольте полбокала ледяного шампанского!»
Сволочь! И декольте было замечательное, и шампанское отличное, а вот как-то не сошлось. Шизофрения какая-то самому с собой беседовать.
Тот же голос спокойно опровергает диагноз: «При чем тут шизофрения? Не сиди тюфяком, видишь же, волнуется девушка, хочет, чтоб ее поцеловали до поедания рыбы. Хотя зря это она переживает, если вы оба станете пахнуть, как пара тюленей, то все будет в порядке, никто ничего не заметит. И не спрашивай, что это, дескать, «все» такое? Не вынуждай тебе отвечать в духе Филимонидеса».
– Да знаете, Надя… То есть знаешь ли, это вообще-то хлопотное дело, я честно признаться просто опасаюсь запутаться в руках, не доводилось как-то раньше. Я вас… ну то есть тебя просто поцелую, а руки калачом вертеть мы будем как-нибудь потом, а? А выпьем немедленно вслед за тем как?
– Как скажешь, так и будет, – послушно отзывается Надежда. И подставляет губы.
Целоваться она совершенно не умеет. «Или умеет настолько хорошо, что может великолепно притвориться, типа совсем не умеет», – ставит меня на место внутренний голос.
Когда наши губы размыкаются, она открывает глаза.
– Я помню, что ты сегодня не обедала, и хочу, чтобы ты отдала должное тому, что я добыл путем хитрости, обмана и подкупа. Хорошо? – отвечаю я ей на ее вопросительный взгляд.
– Как скажешь, так и будет. С чего начнем? – вздохнув, отвечает она.
– С глоточка этого отличного вина. И с салата. Как говорил один мой знакомый древний грек: сделано по рецептуре Одиссея, царя Итаки. Впрочем, Ахилл тоже такой любил, но не умел готовить. Ну и рыба, конечно. Как?
– Очень вкусно. А кто этот знакомый древний грек?
– Некий водолаз. Он рыжий, голубоглазый и квадратный.
– О, а я его видела! А почему он древний грек?
– Черт его знает. Наверное, потому, что его родители греки. И дедушки с бабушками. А древний – знакомы уже давно. Целую вечность. Еще салата?
– Благодарю. Рыба великолепная. Во рту тает. Если окажется, что ты ее сам умеешь так готовить, мне придется поклоняться тебе, как высшему существу.
Помня, что врать грешно, а отказаться от поклонения тоже как-то жалко, съезжаю с темы.
– Вот кстати, насчет рыбы. Этот самый водолаз предлагает посещать бассейн. Сейчас уже жарко, самое то поплавать. Как ты к этому относишься? – спрашиваю я медсестричку.
– Интересные ассоциации. Увы, я не рыба. Я утюг или топор. В смысле умения плавать. Плаваю быстро, но строго вниз. Налей.
– Так можно же научиться.
– Да, я помню. Метод обучения «Спихни ее с мостков».
– Нет, это уж чересчур. Я уверен, что есть и более гуманные способы.
– Как скажешь, так и будет…
Рыба и впрямь оказалась гвоздем меню. Придется идти на поклон к пионерам, чтобы научили, как ее такую делать. Я вообще-то к рыбе отношусь достаточно прохладно, но это кушанье с очень нежным вкусом поразило. И Надьке определенно тоже понравилось. Апельсины она восприняла достаточно спокойно, а вот боуль, сделанный из енотовых персиков и прочего найденного в закромах родины, ее приятно удивил. Всего-то фрукты с вином, а всегда срабатывает отлично…
Голова немного кружится. Из открытого окна веет теплым ветерком.
– Луна сегодня какая здоровенная! – замечает Надежда.
– Ну еще даже не полнолуние.
Ее рука ложится на край стола. Наши пальцы встречаются. Пальчики у нее тонкие, нежные, с коротко остриженными – по-медицински – ноготками. Глаза ее блестят, и взгляд очень откровенный.
Внутренний голос, до того помалкивавший, наконец просыпается: «Вставай и целуй девчонку. Видишь же, что ждет и боится, что ты сейчас пожелаешь ей спокойной ночи и свалишь дрыхать. Пахнете вы оба сейчас совершенно одинаково, так что выхлопом ты ее не напугаешь. Да и сам не напугаешься. Давай, пошел, нечего рассиживаться сиднем!»
Надя гибко поднимается мне навстречу. Я обнимаю ее, и неожиданно для меня самого рука попадает в разрез этого демонического платья. Прикосновение ладони к нежной коже на талии прогоняет по мне легкую истомную дрожь. И я чувствую, что женщина ощущает то же. Словно искра проскочила между нами.
– Только пожалуйста, не торопись, не торопись, ладно? – шепчет она между поцелуями.
И к моему удивлению, внутренний голос ничего не говорит, никак не комментируя происходящее. Мне самому наконец приходит в голову, что двум взрослым людям можно вполне целоваться и на кухне, но при пустых комнатах выбор места несколько странен. С трудом отрываюсь от теплых пухлых губ и легонько тяну девушку за собой в свою комнату.
Я не успеваю глазом моргнуть, как неуловимым движением она роняет с себя это свое странное, но чертовски элегантное платье и вышагивает из него, оставшись только в трогательных трусиках и туфельках, делающих ее ножки очень маленькими – я же привык видеть ее в берцах… Вижу сияющие глаза совсем рядом, потом уже не до того, чтобы разглядывать глаза. У нее очень нежная кожа, ее очень приятно гладить, ощущая теплую шелковистость, только на спине какие-то длинные рубчики, сбивающие неожиданными преградками плавный ход ладоней…
– А почему ты не спишь? – шепотом спрашивает она меня потом.
– А почему я должен спать? – так же шепотом отвечаю я.
– Вам положено так делать.
– Не знаю, что нам положено, а спать совершенно не хочется.
– Тебе не тяжело? – задает она совершенно нелепый вопрос.
Ну да, разумеется, она лежит так, как почему-то очень любят лежать многие женщины: прильнув к мужчине, положив ему голову на плечо, руку на грудь и закинув согнутую в колене ножку аккурат на то место, где спереди у мужчин соединяются обе ноги.
– Что молчишь? – осторожно спрашивает она минуту погодя.
– Не знаю, как ответить. Особенно учитывая, что я гораздо тяжелее тебя и после того, что мы тут вытворяли, я очень удивляюсь, как ты вообще задаешь такие вопросы. Мне впору спрашивать об этом тебя, хотя показалось, что тебе тяжело не было. Ну а мне после такого странно даже сравнивать.
– А что тут мы вытворяли? – невинно спрашивает медсестричка.
– Всякое, – веско отвечаю я. Потом, помедлив, признаюсь: – Вот ведь досада, когда я три дня назад уронил при ассистенции поднос с инструментарием, то и сейчас могу описать, что куда полетело и кто как на меня уставился. Хоть картину рисуй. Но связно описать все, чем мы занимались полночи… Нет. Не выходит – только эпизодами и кусками.
– Тебе не понравилось? – обеспокоенно спрашивает она.
– Нет, что ты, было великолепно. Действительно великолепно. Ты замечательная! Но вот связно вспомнить – не получается. Почему-то всякие паршивости запоминаются навсегда и с первого раза, а что прекрасное – так шиш.
– Это мудро природа сделала, – успокоенно и рассудительно выговаривает Надежда.
– Что именно?
– То, что гадости и глупости запоминаются с первого раза, чтобы человек их не повторял. А вкусности можно и повторить. Как ты относишься к тому, чтобы повторить?
– С одобрением. С полным одобрением!
Она засыпает первой. Я успеваю немножко погордиться собой и вырубаюсь моментально, даже толком не догордившись как следует.
Просыпаюсь оттого, что чувствую на себе взгляд. Сначала первая мутная мысль, скорее даже не мысль, а какой-то огрызок таковой, что это опять Лихо приперся за жратвой и на меня своим оком таращится. К счастью, это не он, здесь есть еще кому на меня смотреть.
– Как насчет завтрака в постель? – спрашиваю я Надежду.
Она вздрагивает от неожиданно бодрого голоса.
– А что, такое возможно?
– Запросто! Что мэм предпочитает на завтрак?
– Кофе. Черный. Сладкий. С булочками. И еще какую-нибудь футболку большого размера.
– Надя! Не ерунди.
– Это ты о чем?
– О том, что зря комплексуешь из-за стрий[17]17
Стрии – растяжки на теле человека, возникающие в результате гормональных нарушений в организме.
[Закрыть] на груди. Они тебя совершенно не портят, поверь мне. И кстати, если ты мне покажешь свои груди при солнечном свете, я гораздо быстрее приготовлю завтрак.
– Это обязательное условие для приготовления завтрака?
– Ну вообще-то нет, конечно. Но вид женских сисе… то есть грудей, персей меня приводит с давних времен в прекрасное расположение духа.
– Это с каких же, интересно, времен? – подозрительно смотрит на меня женщина.
– С глубокого детства. С грудничкового возраста. Мне так и рассказывали: как титю увижу, так сам не свой становлюсь от радости. И я не один такой, сколько ни видел младенцев – все поголовно такие.
– Что ж. Раз уж так, ладно. Любуйся! – И, скинув с себя простынку, Надя открывает две аккуратные кругленькие сись…, то есть груди, увенчанные коричневыми сосочками. На белой нежной коже и впрямь есть атласно-розовые растяжки, возникающие у тех девчонок, у которых груди появились очень быстро, и кожа не успела за таким ростом, вот ее и растянуло. Ну или еще у кормящих, хотя тут ясно – еще не кормила Надька никого. С моей колокольни ничем это вид кругленьких шедевров природы не портит.
– Мой любимый цвет! Мой любимый размер! – выражаю я свои ощущения и спешу на кухню, чтобы сварганить завтрак – до сбора у нас еще есть время, успеваю нормально.
Подушкой все же Надька в меня кинула.
– Ну и как? – спрашиваю я Надежду, сосредоточенно разбирающуюся со стоящим на подносе завтраком.
– Очень непривычно, – серьезно отвечает она, намазывая горячий ломтик хлеба малиновым вареньем.
– Ну вообще-то должна быть специальная подставка для подноса. Не на живот же его ставить. Мне пришлось запихнуть скамеечку в наволочку. Поднос наличествует. Ну и все, что на подносе. Самое кислое: можно опрокинуть на себя горячий кофе, а потом оставшиеся в постели крошки черствеют и становятся проблемой. Но девушкам это нравится. Вот я и постарался.
– И что еще нравится девушкам?
– Всякие глупости. Почему-то многие думают, что для любви надо насыпать в постель и ванну лепестков роз, простыни должны быть обязательно шелковыми и все должно происходить обязательно при свечах, да еще чтоб свечи были в высоком подсвечнике.
– А это не так? – спрашивает как-то слишком вежливо Надя, протягивая мне бутерброд.
– Да глупости девчачьи. Эти дурацкие лепестки моментально сохнут, прилипают к разгоряченному телу, как банный лист, а потом либо забивают сток в ванне, либо сохнут, забившись в складки белья, и гербарий этот вычесывать приходится отовсюду. Простыни шелковые скользкие, либо сам свалишься, либо они с кровати съедут невовремя. Опять же влажнеют моментально, а люди взмокают изрядно – льняные простыни влагу на себя берут, шелковые нет. Получаются любовники, как из бани, скользкие и мокрые. Про свечки в высоком подсвечнике вообще разговор простой – от э-э-э-э… вибрации легко вываливаются и падают. Пожар можно устроить, а сгоряча не сразу и заметишь. Не, свечи для любовных дел – только в плоской прозрачной вазе, воды туда и свечки плоские пускать плавать. И красиво, и не подпалишься…
– И откуда это тебе все эти тонкости известны? – весьма ледяным тоном спрашивает подобравшаяся Надежда.
Давлюсь кофе, который только что начал пить, и в очередной раз выслушиваю свой внутренний голос: «Чуешь, какой я хороший: что ни скажу, никто, кроме тебя, не слышит. А ты как помелом – бряк-бряк. Язык без костей в тридцать локтей!»
– Я это в Интернете прочитал. Предупрежден, значит, вооружен! – И честным взглядом смотрю в самый точный детектор лжи – женские пытливые глаза.
– Надо же, и впрямь не врешь! – удивленно отмечает успокоившаяся любовница.
Внутренний голос тут же ехидно заявляет о себе: «Конечно, правда. Когда сам пишешь, сам же и читаешь. Не мог же ты написать не читая… Но молодец. Выкрутился. А сейчас перехватывай инициативу, атакуй!»
Дельный совет. Потому тут же спрашиваю успокоившуюся Надежду:
– А ты ревнивая, однако?
Она как-то удивленно задумывается:
– Странно как-то… Да, наверное. Хотя скорее нет. Но ведь обидно же?
– Обидно.
– Ты о чем?
– Сюшь, ничиго нэ сдэлал. Зашол только, да! – пытаясь подражать незабвенному товарищу Саахову, говорю я в ответ.
Надежда вопросительно смотрит поверх чашки с кофе.
– Ну это я в смысле, что ревнивый человек – мрак и печаль для окружающих. Я с некоторых пор вообще ревнивых считаю сумасшедшими. Или сильно-сильно закомплексованными.
– Чей-то муж побил? – с лицемерной участливостью ехидно спрашивает девушка, только вот глаза у нее становятся чуток более встревоженными, что ли…
– Не, этого не бывало. Мы же интеллигентные люди! Тем более что я давно приучен – как муж в дверь, так я его табуреткой по башке. Не, тут все отработано, долголетняя практика, отточенные приемы, да и табуретку я всегда с собой приношу. И сейчас, вон видишь, стоит на боевом посту, – указываю пальцем на тяжеленное дубовое чудовище, доставшееся нам в наследство вместе с квартирой.
Надя облегченно улыбается. Что-что, а эту табуретку она отлично помнит, ухитрилась ссадить об нее колено в первый же день. Я еще на грохот и брань выскочил, полюбовался, как соседка на одной ноге скакать умеет.
– А сам ты ревнивый? – спрашивает она меня.
– Неа.
– Что, совсем-совсем неа? – удивляется Надя.
– Конечно. Тут ведь все просто.
– Да? Расскажи, пожалуйста! – Она по-школьному складывает аккуратно руки на краешке подноса, как на парте, и внимательно смотрит взглядом восхищенной первоклассницы-отличницы. Полное впечатление несколько смазывают обнаженные груди, нахально торчащие сосками и сбивающие меня с полета мысли.
– Кгм… так вот… значит, все просто… – «А ты смотри в глаза», – выручает дельным советом внутренний голос. – Так вот, все просто. Ревность – ощущение того, что кто-то лучше тебя.
– Меня? – голоском примерной ученицы переспрашивает Надежда.
– Смотря чья ревность. Если ревность твоя – то тебя, если моя – то меня. Записала?
– Ага. Кто-то лучше тебя. Очень обидно.
– А вот и нет. Если твердо убежден, что лучше тебя никого быть не может, все гораздо легче. И если променяли, то дуры набитые. Как тот балбес из байки, что коня на гуся поменял. Вот пусть с гусем и живут.
– И помогает? Что, не бросали никогда? И сам не бросал? – И она старательно хлопает ресницами.
– Как-то ты слишком заинтересованно спрашиваешь.
– Да слыхала, было дело, что уж одна-то девушка у тебя была. Не хотелось бы встречать ее табуреткой.
А, вон оно что! Видимо, Надежда не относится к тем, кто считает, что секс еще не повод для знакомства. Ну вообще-то я и сам такой. По-моему, уж куда как повод.
– Тут, понимаешь ли, дело такое, что, собственно, мы решили отдохнуть друг от друга. Подумать, так сказать, в отдалении.
– Что, все покрылось льдом? Сгорело огнем и замерзло? – пытается по старой женской привычке разобраться досконально в такой тонкой и запутанной материи, как человеческие отношения, Надежда.
– Ни то, ни другое. Отношения были теплые, даже не горячие, а сейчас стали совсем тепловатыми. Ну в общем как в той шуточке, в которой говорится о паре. Они счастливы, хотя такие разные – она любит шумные компании, а он, наоборот, обожает почитать в уединении, она обожает горы, а его тошнит от высоты, она в восторге от хэви-металла, а ему нравится кантри, но тем не менее они очень счастливы – он в Новороссийске, а она в Хабаровске. Как-то так.
– А ты, оказывается, скучный рутинер, да?
Тут мне ответить сложно. Но то, что первую проверку на детекторе лжи я прошел отлично, подвигает меня на дальнейшие свершения.
– И вовсе нет. Просто многое, что внушается как романтика и экзотика, на деле чушь свиная. Нет особого смысла бегать по кругу, выложенному граблями, если со стороны и так видно, что это за удовольствие.
– В Интернете прочитал? – И она мне смешливо подмигивает.
– Именно в нем! – честно пучу я глаза.
– И что же ты там такого начитал, разрушитель девичьих мечт? Или мечтов?
– Мечтей. Ну вот, например, что любовь на сеновале, или на пушистом ковре, или, например, в волнах прибоя – верх романтики.
– А это, надо полагать, не так? – Почему-то Надя перестает улыбаться.
Внутренний голос тревожно шепчет: «Если б у меня была красная лампочка, то я бы ею начал мигать. Не стоит ли тебе заткнуться? Что-то сильно не так!» Голос, безусловно, прав, будь он неладен, но сворачивать тему – не лучше получится. Выбирая слова, говорю об общеизвестном тем, кто рискнул проверить романтику на себе, – про сбитые в кровь коленки и локти, про потертости на крестце и лопатках у тех, кто прельстился пушистой негой ковра, про то, что попутно парочка собирает грязищу, которая почему-то находится даже в тщательно пропылесосенном ковре. Про исколотые сухими травинками спины и бока и опять же пыль и мышей. Про потертости от песочка, который есть даже в прозрачной воде…
Надя сухо благодарит за прекрасный завтрак и недвусмысленно уходит к себе в комнату. М-да… Внутренний голос может и помолчать. Я и так понимаю, что в неизвестной для меня прошлой жизни девушки было нечто. Такое нечто, что вот насчет сеновалов и ковров – не стоило мне бравировать информированностью. Не то вышло. Совсем не то.
М-да. А так хорошо началось…
Впрочем, выходим мы вместе. Надька надулась и потому молчит. Но непроизвольно старается идти в ногу. С одной стороны, это признак заинтересованности девушки. Да и дуются они, кстати, чаще с теми, кто им близок, с неинтересными как раз не обижаются. Или просто прошла где-то строевую подготовку и сейчас марширует непроизвольно, как дрессированная цирковая лошадь?
Черт ее знает, чужая душа потемки.
Ребята уже все собрались, ждем майора – он должен прийти с развода и сообщить наши задачи на сегодня. Пока Фрейя радостно здоровается с нашими, замечаю, что Енот непривычно серьезно советуется с Серегой, рассматривают какую-то сильно потрепанную малокалиберную винтовку весьма невзрачного вида да еще и с битой ложей. Слышу что-то вроде: «мушку, конечно, спилить, глушак вполне поставить можно и коллиматор[18]18
Коллиматор – устройство, позволяющее легко совместить перед стрельбой мушку и цель.
[Закрыть], конечно, вполне себе будет толковая вещь, дельно придумано, кста и глушаки, похоже, есть подходящие».
– Самое то, спилить ему мушку, засранцу, – внятно бурчит Ильяс, неприязненно поглядывая на Енота. И тут же по-сержантски цепляется, благо тот, вынимая что-то из кармана, уронил на пол несколько блестящих медью патрончиков к АК. Носы пуль у этих странно знакомых мне патронов покрыты черным и зеленым лаком.
Ильяс подхватывает с пола подкатившийся к его ногам патрон и тут же строго спрашивает у растеряхи, откуда тот взял патроны УС. Енот уклончиво толкует про случайную счастливую находку.
Ильяс горячится:
– Где взял? А ну давай в казну – на заданиях пригодится! Нам оно надо!
Енот мнется и скрипучим голосом заводит:
– Нам таки не надо, поверьте мне, Илья, оно нам совсем не надо! Шобь я жиль в Сочи и не знал прикуп!
Снайпер не отстает:
– Как это не надо! Это же УС! Нам их по счету дают. А если у тебя есть выход, то выкладывай: где и как добыть?
Заинтересовавшийся перепалкой Андрей забирает у Ильяса патрон, осматривает его, подкидывает на руке, вертит в пальцах. Его пальцы двигаются словно сами по себе, так нежно обращаясь с медной штуковиной, что мне в голову приходит нелепое сравнение с лаской пальчиками женского соска. Нет, определенно я сегодня не в порядке, потому, пока внутренний голос не ожил, сразу же сравниваю с приличным – так чутко пальцами слепой мог бы читать книгу по Брайлю. Потом Андрей, хмыкнув, достает патрон 7,62 х 39 обычный, забрав его из рожка в моей разгрузке. Выковыривает аккуратно пассатижами из своего легендарного мультитула[19]19
Мультитул – многофункциональный инструмент, обычно в виде складных пассатижей с полыми ручками, в которых спрятаны дополнительные инструменты.
[Закрыть] пули из обоих – пули совершенно одинаковые. Высыпает порох из гильз на газетный лист – заряды точно идентичны, это даже я вижу. Меняет пули в гильзах местами, показывает Ильясу.
Ильяс ворчит про хитропереподвыпернутых охламонов, Енот бурно и горячо оправдывается:
– Он сам сказал, что пэбээса[20]20
ПБС – приспособление для бесшумной стрельбы.
[Закрыть] у него нет, но я объяснил, как настроить, и сказал же ему – сблизи разницы мало! А ствол мелкашки нам в самый раз!
Ильяс ворчит неразборчиво, косо посматривая на сидящую напротив Надежду, которая тоже выглядит понимающей, что тут происходит. Видно, что ее присутствие оказывает сдерживающее влияние на речевую функцию снайпера. Андрей же откровенно посмеивается.
Оживший Енот самодовольно заявляет:
– У меня еще «со смещенным центром тяжести» есть, целая пачка… вот…
И он гордо показывает на ладони вполне обычную открытую пачку патронов. Вид у них совершенно феерический, потому что носики пуль выкрашены, как аэродромная колбаса для определения силы и направления ветра, в бело-розовые полоски. Сразу же в голову приходят идиотские мысли о том, что такими пулями надо стрелять из розового автомата.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?