Читать книгу "Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!"

VI

Идя к своему второму президентству, Ф. Рузвельт в речи 29 сентября 1936 г. настаивал, что между обеими партиями нет различий в отношении к коммунистической системе, однако между ними громадная разница в политических методах перед лицом коммунизма. «Республиканцы, пустив «дела на самотек», в 20-х годах допустили такое ухудшение экономических условий, когда радикализм стал угрозой. В начале кампании 1932 года я сказал: «Встречать реакцией опасность радикализма означает собственными руками подготовить катастрофу Реакция не служит препятствием для радикала, она вызов, провокация. Эту опасность нужно встречать реальной программой реконструкции… Мы встретили чрезвычайное положение чрезвычайными мерами. Значительно более важным было то, что мы добрались до корней проблемы и занялись причинами кризиса. Мы против революции. Поэтому мы объявили войну тем условиям, из которых вырастают революции».

Во время сражения с Верховным судом дискутировались административно-юридические концепции, но, предостерег раздраженный сопротивлением Рузвельт в речи 4 марта 1937 г., речь шла совершенно о другом: «Если у нас не хватит мужества вести американский народ по дороге, по которой он хочет идти, его поведут другие». Хотя Верховный суд, напуганный президентом, склонил голову, а у Рузвельта остались глубокие политические шрамы от ран, полученных в схватке, борьба в верхах в общем оказалась вне основного потока американской жизни во второй половине 30-х годов.

Свирепое единоборство Рузвельта с девятью стариками не разрешало насущных проблем. Действия исполнительной власти в отношении юридической объективно были бездействием в разрешении социальных проблем. Рузвельт, обещавший в 1936 году «встречу с судьбой», уклонился от выполнения своих посулов. И народ, недавно вернувший ФДР громадным большинством в Белый дом, стал добиваться улучшения своей жизни помимо администрации. В результате главным образом этого, а не поражения ФДР в борьбе с Верховным судом случился обвал его престижа с середины 1937 года.

Натиск народных масс – но не политика Рузвельта – обеспечил дальнейшие успехи американских трудящихся. Поражение ФДР имело те последствия для демократических сил, что они получили большую самостоятельность в своих действиях. Исторический парадокс. Реакция, связавшая свободу маневра чрезвычайно подвижного ФДР, развязала энергию народных масс!

1937 год. Новые победы организованного рабочего движения. Комитет по организации производственных профсоюзов, закончив подготовку, вторгся в высокомонополизированные отрасли промышленности – автомобильную, сталелитейную, химическую и др., где тогда практически не существовало профсоюзов. Впервые в истории страны в ответ на террор предпринимателей рабочие широко прибегли к «итальянским забастовкам», водружая на воротах предприятий плакаты «Они не пройдут!» Стачечная борьба была упорной и изобиловала острыми схватками. 30 мая в Чикаго полиция расстреляла мирную демонстрацию, убив 10 рабочих и ранив 160. Удалось снять документальные кадры расправы – избиение забастовщиков, расползающиеся люди, выплевывающие кровь, а по их спинам молотят полицейские дубинки. Демонстрировать эти кадры запретили, дабы-де не подстрекать к бесчинствам. Как будто мало проливается крови на экранах США в гангстерских лентах!

Монополии были вынуждены признать возникавшие мощные производственные профсоюзы с сильным левым крылом, возглавлявшимся коммунистами. Без них громадные успехи рабочего движения были бы невозможными. Комитет по организации производственных профсоюзов, переименованный в 1938 году в Конгресс производственных профсоюзов, объединял в своих рядах до 4 млн. членов профсоюзов. Примерно такой же численности к этому времени достигла и АФТ. К началу Второй мировой войны американские профсоюзы почти утроили свою численность по сравнению с 1933 годом и насчитывали около 9 млн. членов.

В то время, когда рабочие, ослепляемые слезоточивым газом, под пулями полиции и охранников компаний бились за осуществление элементарного права – права на союз и коллективный договор, ФДР занял нейтральную позицию. Монополии требовали, чтобы против забастовщиков были брошены федеральные войска. ФДР отказал. Председатель КПП Дж Льюис страстно изобличал Рузвельта как предателя интересов рабочих, бессовестного растратчика собранных по грошам и врученных президенту в 1936 году профсоюзных средств. КПП выдвинул серьезное обвинение: Рузвельт и Гопкинс срывают попытки вовлечь в профсоюзы рабочих, занятых WPA и PWA. Президент наконец отреагировал на обращения справа и слева броской фразой: «Чума на оба ваших дома!» Льюис образно ответил: «Мало приличествует тому, кто ел у стола рабочих, кому давали приют в рабочем доме, проклинать с равной горячностью и прекрасной беспристрастностью рабочих и их противников, сошедшихся в смертельной схватке». ФДР внес поправку – он имел в виду экстремистов с обеих сторон. Как не любил он брать свои слова обратно, тут пришлось! Объективно Рузвельт выступал против того, чтобы рабочее движение заняло подобающее ему по силе место в демократической коалиции, на которую опирался и чья поддержка обеспечила его переизбрание в 1936 году Именно этим, а не тем, что Джона Льюиса считали за неукротимый нрав «Хью Лонгом рабочего движения», объяснялись нараставшие трения между президентом и КПП. Ни один представитель трудящихся не занял поста ни в кабинете, ни в ведомствах «нового курса».

ФДР оказался далеким от нейтралитета, когда конфликт труда и капитала стал решаться на путях «итальянских забастовок». В разгар борьбы рабочих автомобильной промышленности в 1937 году он с нескрываемым высокомерием бросил: уровень их сознания «детский», а «итальянские забастовки, вне всякого сомнения, являются незаконными». Президент взял на себя смелость говорить от имени всей страны: «Итальянские забастовки чертовски непопулярны, и в конечном счете лидеры рабочего движения поймут, что рабочие не смогут достигнуть многого, если они сейчас станут непопулярными в глазах громадного большинства населения страны. Для этого, возможно, потребуется года два». В 1939 году Верховный суд запретил «итальянские забастовки» как противоречащие американской конституции.

Ожесточенные сражения на фронте труда и капитала совпали с новым экономическим кризисом осенью 1937 года. К лету 1938 года производство сократилось на треть, количество безработных увеличилось с 4,9 млн. в 1937 году до 9,6 млн. к лету 1938 года. Упал доход фермеров, подскочило число заявок о предоставлении пособий. Кризис опрокинул надежды «нью-дилеров», что они на верном пути. Еще в 1935 году, выступая в Чарлстоне, Рузвельт заверял: «Да, мы стоим на правильной дороге, не случайно избранной, мои друзья, не в результате поворота цикла, а мы сознательно избрали это направление. И пусть никто не говорит вам иного». Теперь республиканцы издевались над пророчествами ФДР. Внешне он был невозмутим. Когда на очередной пресс-конференции осторожно напомнили эти слова, президент спокойно ответил: «Меры, принятые нами тогда и сводившиеся главным образом к фискальной политике и заправке насоса (росту государственных расходов. – НЯ.), совершенно очевидно принесли ожидавшиеся результаты».

В узком правительственном кругу ФДР не смог скрыть крайнюю растерянность. Почва уходила из-под ног. Вице-президент Гарнер бестактно напомнил Рузвельту, что в кампании 1936 года он обещал сбалансировать бюджет в ближайшие годы. «Я пятьдесят раз говорил, – почти истерически закричал ФДР, – что в 1938 финансовом году бюджет будет сбалансирован. Если вы хотите, чтобы я повторил это, я могу сказать то же самое еще раз или пятьдесят раз!» Конгресс был настроен враждебно. Все главное, что предложил Рузвельт в 1937 году, было отвергнуто: помощь сельскому хозяйству, введение максимальной рабочей недели и минимальной заработной платы в промышленности. Пустили под откос грандиозный план ФДР – создать семь новых региональных управлений для развития и использования естественных ресурсов по типу TVA.

Нанеся поражение президенту, довольные сенаторы и конгрессмены летом 1937 года разъехались на каникулы. Взбешенный ФДР в речи 17 сентября указал: правительство руководствуется идеалом, который «делает понятными требования рабочих о сокращении рабочего дня и повышении заработной платы, требования фермеров получать стабильные доходы, требования громадного большинства бизнесменов избавить их от разрушительной конкуренции, требования всех покончить с таким порядком, часто ошибочно именуемым «свободой», который дает возможность горстке населения извлекать более чем терпимую долю у остального населения». Ранней осенью он совершил поездку по стране, обращаясь непосредственно к избирателям.

Рузвельт сообщил, что на 12 ноября он созывает чрезвычайную сессию конгресса, чтобы преодолеть тупик.

Он верил, что народ сумеет за оставшееся время оказать воздействие на конгресс. «Я, как Антей, собираюсь с силами, встречаясь с народом», – изрекал ФДР. В частном письме он писал в это время: «Как вы знаете, газеты жирных котов (так в США зовут монополистов. – НЯ.), то есть 85 процентов всей печати, ожесточенно выступали против всех мер администрации. Обстановку уместнее всего характеризовать так: кампания весны, лета и осени 1936 года активно продолжается весь 1937 год. Однако избиратели и сегодня с нами, как были прошлой осенью». 12 октября, ровно за месяц до начала чрезвычайной сессии конгресса, Рузвельт выступил с очередной «беседой у камелька» – речью по радио. Он указал, что собирается просить конгресс принять отвергнутое им законодательство. Речь ФДР тепло встретили радиослушатели, но она не произвела ни малейшего впечатления на законодателей.

Чрезвычайная сессия конгресса отклонила без исключения все предложенное Ф. Рузвельтом.

VII

На рубеже 1937 и 1938 годов Вашингтон лихорадило. Бесчисленные совещания в правительственных ведомствах, конференции представителей крупного и мелкого бизнеса. В январе 1938 года по приглашению правительства в столице проводилось совещание мелких бизнесменов. Они никак не могли договориться о том, что надлежит сделать для выхода из кризиса. Пришлось вызвать полицию, чтобы умерить страсти.

Прозаседались и первосвященники «нового курса». Среди них теперь первое место занимал Гопкинс, который стал самым близким к Рузвельту человеком, постоянным гостем Белого дома. Весной 1938 года Гопкинс серьезно считал, а ФДР поддерживал его в счастливом убеждении, что он будет преемником ФДР на посту президента. Система взглядов Гопкинса на способы преодоления кризиса была проста: усилить «заправку насоса» – расширить общественные работы. По-видимому, с Гопкинсом солидаризировались как старые деятели «нового курса» – Икес, Уоллес, Перкинс, Коркоран, так и новые звезды в избранном кружке – руководитель федеральной резервной системы М. Экклз, М. Эзекиль, Л. Гендерсон, У. Дуглас. Среди них получала все большее распространение идея, что необходимо обуздать эксцессы монополий. Крупные капиталисты со своей слепой жаждой наживы – виновники кризиса. Икес горячо говорил, что зло свило гнездо в «шестидесяти семьях», контролирующих американскую экономику.

Рузвельт смотрел на вещи со специфической точки зрения. Членам правительства он просто сказал: «Если мы не добьемся экономического восстановления, в 1940 году никто из нас не будет переизбран». Кое-кто пытался подсказать президенту научные методы выхода из кризиса. Выяснилось, однако, что заставить президента выслушать научные доводы практически невозможно.

Экклз добился обещания президента отвести час во время завтрака для беседы с ним на экономические темы. Редкая привилегия, ее домогались месяцами! Он вступил в кабинет президента, перегруженный идеями. Там, оказывается, уже сидел сенатор от штата Калифорния старик Мак-Аду. Рузвельт вежливо намекнул, что собирается позавтракать с Экклзом. Сенатор радостно согласился: «Вы, ребята, кушайте на здоровье, а я тем временем закончу». Начался мучительный завтрак под аккомпанемент поучений сенатора: президенту при назначении федеральных судей в штате нужно считаться не с таким-то «сукиным сыном», а с ним, Мак-Аду, и т. д. Наконец сенатор ушел, официант выкатил столик с посудой.

Можно было бы приступить к беседе, но, когда официант открыл дверь, в кабинет с радостным лаем ворвалась собака президента Фала. Рузвельт достал из стола мячик и поиграл с Фалой – пес исправно приносил в зубах мячик, заброшенный в самый дальний угол кабинета. Экклз выдавил из себя похвалу смышленому животному. «Хватит, Фала, – сказал наконец Рузвельт, – нам нужно работать». Экклз, собравшись с мыслями, заговорил. Вскоре он заметил, что его слова не доходят до собеседника. «Будь я проклят, – закричал Рузвельт. – Экклз, посмотрите, что я вижу!» Фала напачкала на ковер. Вызвали охранника, ткнули пса носом в место «преступления», отчитали и с позором изгнали. Но и время Экклза истекло. По возвращении в свое ведомство он мог сообщить подчиненным только о делах в штате Калифорния и невоспитанности собаки.

Из Англии в Белый дом пришло длинное послание, датированное 1 февраля 1938 г. Дж Кейнс, давая обстоятельный анализ политики администрации Рузвельта, видел выход из кризиса в новых ассигнованиях на общественные работы. ФДР пробежал послание и поручил Моргентау подготовить формальный ответ, который подписал, не читая. На Рузвельта не произвел впечатления экскурсе область «чистой» теории.

В конце 1937 – начале 1938 года открылась малоизвестная страница государственной деятельности Ф. Рузвельта – он бесконечно и негласно советовался с представителями крупнейших монополий.

Спустя более чем десять лет, в 1950 году, «Вашингтон тайме геральд» писала: «В 1937 году, когда новый курс оказался перед лицом депрессии, президент Рузвельт стал приглашать дельцов с Уолл-стрит на секретные совещания. Именно в это время Томас Ламонт, сменивший Моргана в качестве главы «Дж П. Морган и К°», стал посещать Белый дом. Как-то раз Моргана случайно встретили при выходе из Белого дома вместе с Мироном Тейлором, тогда возглавлявшим «Юнайтед Стейтс стил», контролировавшийся Морганом. Оба с улыбкой признали, что имели сорокапятиминутную беседу с президентом, о которой Белый дом не объявлял. Когда их спросили о целях посещения, они ответили, что речь шла о светском визите. «Поэтому вы понимаете, что я не могу рассказать о том, что говорилось в доме президента»¹⁹, – сказал Морган.

Об итогах этих совещаний почти ничего не известно: на заседании правительства Рузвельт пожаловался членам кабинета: «Организованное богатство, которое до сих пор контролировало правительство (выделено мной. – НЯ.), пользуется случаем, чтобы решить, следует ли продолжить контроль над правительством или устраниться». В это время влиятельный юрист, обслуживавший корпорации, открыл на Уолл-стрит кампанию по сбору крупного фонда, который, будет передан ФДР при условии, что он в течение пяти месяцев подаст в отставку. По-видимому, то была крайняя точка зрения представителей крупного бизнеса; их основная часть, сообщил Рузвельт кабинету, не хочет «неограниченного сельскохозяйственного производства, стоит за закон об установлении максимальной рабочей недели и минимальной заработной платы, считает необходимой какую-то форму социального законодательства. Однако все это они говорят в частном порядке, и никто из них не поддержит такие предложения публично»²⁰. Единомыслие президента и крупного капитала, достигнутое за кулисами, и определило успех последней вспышки законодательства «нового курса» в 1938 году.

Если не принять этого объяснения, тогда совершенно невозможно понять крутой поворот конгресса от его непримиримой позиции 1937 года.

Первопричина этих изменений «в верхах» – массовое движение трудящихся, развернувшееся зимой 1937/38 года. Новый кризис вызвал новый подъем демократических сил. И на этот раз они были значительно более сплоченными, чем в 1929–1933 годах. Профсоюзы КПП только что сломили сопротивление монополий в ведущих отраслях экономики. Коммунистическая партия превратилась во внушительную силу. Соединенные Штаты стояли на пороге острых классовых битв.

16 февраля 1938 г. конгресс вотировал закон о сельском хозяйстве. Отныне правительством ежегодно устанавливались квоты производства для основных сельскохозяйственных продуктов. Затем проводился референдум среди фермеров. Если две трети их соглашались, тогда квоты становились обязательными. Соответственно проводились выплаты фермерам за сокращение посевов. Для поддержания цен излишки фермерской продукции скупались правительством. В отличие от ААА, регулирование было менее мелочным. Закон 1938 года определил подход правительства США к проблемам сельского хозяйства в грядущие годы.

25 июня 1938 г. Рузвельт подписал закон о справедливой регламентации труда, установивший минимальную заработную плату в 25 центов в час с повышением в последующие семь лет до 40 центов и максимальную рабочую неделю в 44 часа с сокращением в следующие три года до 40 часов. Закон касался только рабочих, занятых на предприятиях «межплатной торговли», то есть национального значения.

Наконец 14 апреля 1938 г. Рузвельт направил конгрессу предложения о «стимулировании дальнейшего восстановления» – истратить 3 млрд. долл. по каналам WPA, ССС и т. д. Чтобы лидеры конгресса не сомневались в его намерениях, он шутливо-серьезно предостерег их: в случае сокращения сенатом и палатой представителей просимых ассигнований президент распорядится поставить перед Белым домом большой плакат с надписью «По вопросам WPA обращаться не сюда». Большая стрела будет указывать куда – в сторону конгресса. Массовая безработица и требования расширить ассигнования на общественные работы вынудили законодателей проголосовать «за». В 1938 году президент не изобрел пороха: он дал стране большую дозу лекарства, выписанного по рецепту 1933 года. Но если тогда Рузвельт был уверен в исцелении, то теперь знал – возможно лишь временное улучшение.

Накопленный опыт доказывал, что исцеление на уже испытанных путях «нового курса» невозможно. Как быть? 14 ноября 1937 г. в речи по радио ФДР сказал: «Безработица – одна из тяжелых и страшных проблем, стоящих перед человечеством… Эта проблема существует в каждой цивилизованной стране, не только в нашей. В некоторых странах ее разрешили, приступив к выполнению чудовищных программ вооружений, однако мы, американцы, не хотим решать ее таким путем». Спустя семь месяцев ФДР в публичном выступлении вновь вернулся к этой теме: «Ни одна страна не разрешила удовлетворительным образом проблему, как дать народу работу во время депрессии. Единственный метод, разработанный до сих пор, который, по-видимому, обеспечивает сто процентов восстановления или около этого, заключается в переходе на военную экономику». На этот раз президент не оговорил, что указанный путь заказан для Америки. Но чтобы следовать по нему, требовалось ослабить подлинных борцов за демократию, в первую очередь тех, кто шел с коммунистами или за ними. Фактов против не было, значит, нужно вести кампанию травли, выдвигая фантастические и необоснованные объяснения. Но как создать иммунитет для клеветников? Иски по американским законам нельзя вчинять тем, кто выступает в конгрессе или его комитетах. Там можно говорить все, что угодно, не утруждая себя доказательствами. Остальное доделает пресса – безответственные заявления украсят первые страницы газет, войдут в общественное сознание. А опровержения? Их просто не напечатают.

В 1938 году в палате представителей был создан комитет по расследованию антиамериканской деятельности под председательством М. Дайса. Он забил тревогу по поводу «коммунистической» угрозы, будто бы нависшей над США. Побочный продукт – собравшиеся в комитете ненавистники «нового курса» обливали грязью правительство, особенно обвиняя Икеса, Гопкинса и Перкинс в «коммунистической деятельности». В феврале 1939 года Икес с отвращением записывал в дневнике: «Я считаю, что сложилась в высшей степени опасная обстановка. Я не могу забыть, как Муссолини пришел к власти в Италии в результате травли «коммунистов», то же самое проделал Гитлер в Германии; Япония вторглась в Китай для разгрома «коммунизма»; Англия ползает на брюхе перед Гитлером, боясь «коммунизма». Дайс может действовать таким же образом. Вовсе не невероятно, что в результате его усилий в нашей стране будет раздута антикоммунистическая истерия, за этим появится некий человек на коне, дабы «защитить» нас от выдуманной угрозы. И тогда в Соединенных Штатах воцарится фашизм»²¹.

Икес попытался обратить внимание на растущую угрозу, подготовил большую речь против Дайса и его комитета. Видимо, он не понимал тактики президента… ФДР категорически заявил: «Ради бога! Не делайте этого!» А комитет в разрекламированных слушаниях шельмовал «антиамериканцами» сотни людей. Публично, за исключением одного случая, ФДР не осуждал комитет, как-то раз квалифицировал обвинения Дайса в том, что Белый дом не сотрудничает с ним, как «чепуху»²². Очень темная история, имевшая одну светлую сторону для ФДР – на фоне истериков из комитета было легко выглядеть великим «прогрессистом».

Постепенно отстоялись критерии «антиамериканизма» в представлении комитета Дайса: «вера в полное социальное и расовое равенство», «замена общественной собственности частной», «забота правительства о народе» и т. д.²³