Читать книгу "Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!"

5 ноября 50 млн. американцев пошли на избирательные участки. С раннего утра Рузвельт уселся за обеденным столом в Гайд-парке. Перед ним лежали большие листы бумаги и остро отточенные карандаши – он сам подсчитывал результаты голосования, передававшиеся по радио. Сначала итоги были благоприятными, к полудню картина изменилась – кое-где лидировал Уилки. Охранник Рузвельта Майкл Рейли увидел, как крупный пот выступил на лбу президента. Внезапно Рузвельт резко бросил:

– Майкл, я не хочу никого здесь видеть.

– Включая вашу семью, господин президент?

– Я сказал – никого!

Рейли вышел из столовой, плотно притворив за собой двери. Он шепнул толпившимся в соседней комнате: президент утратил спокойствие. Дом притих. Но вскоре стал нарастать шум – приходили сообщения, что штат за штатом были за Рузвельта. Двери столовой распахнулись. Президент, без пиджака, в расстегнутой рубашке, солнечно улыбался: «Я всегда буду тем же Франклином Рузвельтом, которого вы всегда знали!».

Он получил 27 243 466 голосов, Уилки – 22 304 755.

VII

В 1940 году Франклину Д. Рузвельту минуло 58 лет. Он вступил в третье президентство, накопив громадный политический опыт. Война оттеснила на задний план внутренние проблемы, требовала быстрых решений и не терпела словопрений. Политические разногласия могли явиться лишь досадной помехой. Чрезвычайные обстоятельства, а быть может, и уверенность в будущем – еще срок в Белом доме – заметно изменили методы работы ФДР. Он не стал «диктатором», но много реже объяснял мотивы своих действий.

Некоторые сентенции президента, которые раньше отдавали мелким тщеславием, теперь стали выражать сущность человека. Вероятно, он сжился с мыслью, что является избранником судьбы. Корреспонденту лондонской «Таймс» Рузвельт спокойно признался: «В течение двадцати лет у меня было совершенно естественное и похвальное намерение стать президентом, и я был вынужден вести себя так, чтобы быть избранным». В разговоре с другом: «Разве бы ты не стал президентом, если бы мог?» Подумав, добавил: «Разве любому этого не хочется?» Он вплотную подошел к тому, чтобы уверовать в собственную непогрешимость: «Когда я сосредоточиваюсь на каком-либо вопросе в течение трех часов и прихожу к выводу, что я прав, я не изменю своего мнения, даже если мне придется заниматься им три года. Я знаю, что прав».

ФДР, победив в третий раз на выборах, по-видимому, верил, что отныне он знает больше и лучше других. Поэтому он не взял с собой в третье президентство тех, кто жил воспоминаниями о старых днях, о колебаниях президента. Советники, хотя и редко позволявшие себе оспаривать его суждения, становились излишними. Война призывала людей дела – промышленников, военных, практических экономистов, а не теоретиков, все еще оттачивавших философию «нового курса».

На рубеже второго и третьего президентства Рузвельта происходит значительная и последняя смена лиц в непосредственном окружении Ф.Рузвельта. Вначале 1941 года ФДР предложил уйти двум оставшимся «ньюдилерам» – Т. Коркорану и Б. Когену Они олицетворяли собой минувшее – словесные битвы с чудовищами монополистического капитала, осуждения «привилегий богатства» и т. д. «Первые «ньюдилеры» были с самого начала успешно изображены враждебной прессой как «красные», – замечает Тагвелл, – и эта клевета оказалась настолько убедительной, что Рузвельт был вынужден считаться с ней, уволив большинство из них»³⁰. Коркоран и Коген одним своим присутствием раздражали представителей крупного бизнеса, наводнявших Вашингтон по мере развертывания военной экономики.

Деловая печать без меры одобряла мудрого президента, приблизившего к себе вместо «теоретиков» «практиков». Заговорили о «мозговом тресте бизнеса» в Белом доме. В кабинет президента зачастил У. Кнудсен, назначенный генеральным директором управления промышленного производства. Имена всех пятерых его непосредственных подчиненных вселяли уверенность в круги лидеров американского монополистического капитала: Биггерс («Либи-Оуэнс – Форд глас компани»), Бант (концерн СКФ), Гарриман («Юнион пасифик рейлроуд»), Гаррисон («Америкен телефон энд телеграф компани»), Джонсон («Дженерал моторз»). Та самая капиталистическая печать, которая еще недавно поносила ФДР, теперь единодушно благословляла его выбор.

Рядом с президентом стали более заметными профессиональные политики, а не личные советники. Партийные машины Нью-Йорка и Чикаго в конечном счете обеспечили успех ФДР на выборах. Он помнил об этом, отблагодарил верных.

Единственным влиятельным советником Рузвельта остался Г. Гопкинс. В 1940 году он внешне занял вакантное место Л. Хоу. Гопкинс зарекомендовал себя как человек, беспредельно преданный президенту, обладавший редким качеством – он угадывал, и обычно правильно, намерения Рузвельта.

10 мая 1940 г. Гопкинс вечером пришел по делам в Белый дом. Он чувствовал себя очень плохо. Рузвельт предложил ему переночевать. Гопкинс остался и прожил в отведенном ему помещении – бывшем кабинете Линкольна в юго-восточном крыле здания – три с половиной года.

Отныне Гопкинса можно было всегда видеть в Белом доме. В августе 1940 года он ушел в отставку с поста министра торговли и состоял постоянно при президенте. Он стоял на страже ФДР, не допуская к нему чиновников с маловажными делами. Обычно Гопкинс говорил: «Президент не станет заниматься всей этой чепухой и пустяками, если я могу решить этот вопрос». Он не добавлял, однако, что всегда действовал на основании указаний президента. Когда Гопкинс в старом халате шел к президенту, казалось, что он идет к старому приятелю. На деле Гопкинс никогда не забывал, что ФДР – «босс». Люди, пытавшиеся сравнить Гопкинса с Хоу, забывали: Хоу возражал, а Гопкинс беспрекословно выполнял.

Помимо этого, Гопкинс умел льстить. Вот ведь какая атмосфера дарила вблизи ФДР. Слагая обязанности министра торговли, Гопкинс (уже постоянный жилец Белого дома!) в письменной форме изъяснялся в любви президенту, припоминая: «Я думаю о том, что годы, проведенные с Вами, – самые счастливые в моей жизни… Только, ради всего святого, забудьте об этих сигаретах в моем кармане. [В 1935 г. Гопкинс по ошибке взял пачку сигарет со стола ФДР.] Вспомните тот день, когда мы заехали в тупик в горах в Неваде и Мак [секретарь ФДР Макинтайр] был готов пожертвовать своей жизнью? [Макинтайр на крутом повороте выскочил из машины и, напрягшись, держался за нее на случай, если автомобиль начнет сползать со склона.] И шампанское на Новый год, ведь только на праздновании его в Вашем доме подают шампанское. Или я ошибаюсь?… А пикники!»³¹ И так далее.

По мере того как неотложные дела превращали президента прежде всего в администратора, возрастала репутация Элеоноры Рузвельт – политика. Она разъезжала по стране, выступала на различных церемониях и митингах, вызывая своими либеральными взглядами большую ненависть правых, чем сам ФДР. Ее ежедневные статьи «Мой день» на злобу дня публиковало все большее число газет. Даже антирузвельтовские газеты помещали их – редакторы шли навстречу своим читателям. В 1940 году она подписала контракт на пять лет на публикацию этих статей, независимо от того, будет ли переизбран ФДР или нет.

С годами Рузвельт перестал скрывать свою склонность флиртовать с женщинами, а у Элеоноры вошло в привычку с иронией отзываться о «прекрасных дамах, молящихся у его алтаря». Президент часто подшучивал над женой: стоило появиться на приеме в Белом доме красивой женщине – он с деланым ужасом бормотал: «Не оставляйте меня наедине с ней». Иногда это относилось к просительницам, известным своей настойчивостью. Но, вспоминала дочь ФДР, «стоило отцу подружиться с женщиной – будь она принцессой или секретаршей, он всегда умел изловчиться и с дьявольским смехом дать ей шлепок пониже спины, одновременно рассказывая какую-нибудь веселую историю. Для матери же это было ужасно». Упорная привязанность ФДР к Люси Рутерферд отравляла жизнь Элеоноре. Супруги Рутерферды бывали гостями в Белом доме, Люси навещала Рузвельта в Уорм-Спрингсе. Она оставалась его тенью. Очень ограниченный круг лиц знал, что поезд президента во время поездок по стране останавливался на небольшом полустанке в штате Южная Каролина. Поезд долгими часами ожидал президента – он находился с визитом в Эйкене, зимней резиденции семьи Рутерфердов. Охрана слегка подшучивала над президентом – он, совершая автомобильные прогулки в окрестностях столицы, нередко требовал остановить машину, чтобы подвезти «одну даму». В условленном месте Рузвельта поджидала, конечно, Люси. Час-другой она сидела в машине, безропотно выслушивая монолог ФДР обо всем и ни о чем.

Обе беспредельно преданные секретарши Мисси Лихэнд и Г. Талли по-прежнему скрашивали окружение президента. Роль мягкой и деловой Лихэнд трудно переоценить. Она вела себя как домоправительница президента, вмешивалась в его быт даже по мелочам, убеждала ФДР вести себя «прилично» в надлежащих случаях, определяла, кого следует пригласить на обед или прием в Белый дом, и т. д. Завоевание доброго расположения Лихэнд было кратчайшим путем к ФДР. Она выполняла значительную часть функций, которые в противном случае выпали бы на долю первой леди США – Элеоноры.

С подобающей вышколенному слуге сдержанностью бывший привратник Белого дома Дж Вест заметил в своих мемуарах: «Мы никогда не видели Элеонору и Франклина Рузвельта с глазу на глаз в одной комнате. Я в жизни не видел такого раздельного быта супругов»³².

Мисси следила за неукоснительным выполнением ФДР обязанностей президента. Например, за своевременной подготовкой ежегодного послания конгрессу о положении страны. Этот обычно объемистый документ президент направляет конгрессу в начале января. Примерно за месяц Мисси или по ее наущению Талли напоминали ФДР: пора за работу. В ответ неизменно раздавался вопль: «Как? Уже?» Бесстрастные лица секретарши гасили надежду на то, что удастся потянуть с началом тяжелой и малоинтересной работы. Горестно вздыхая, ФДР отдавал распоряжения о подготовке материалов и созывал советников.

С уходом «ньюдилеров» подготовка речей президента перешла в руки Г. Гопкинса и С. Розенмана. К ним летом 1940 года присоединился популярный драматург Р. Шервуд. Они втроем писали все речи Рузвельта до его смерти. Отныне в выступлениях президента теория оскудела, но красноречия и соли стало больше. Шервуд обладал изысканным стилем. «Битва за Англию» дала возможность Черчиллю произнести ряд звучных речей. Когда Гопкинс вернулся после первой поездки в Англию, ФДР встретил его вопросом: «Кто пишет речи Уинстону?» «Мне было чертовски неприятно, – сознался Гопкинс, – ответить: Уинстон пишет их сам». Иной раз Рузвельт сожалел, что не обладает даром слова Черчилля.

Впрочем, с 1941 года президент стал уделять меньше внимания публичным выступлениям. Гопкинс отмечал: «Рузвельт произнес много замечательных речей. Впрочем, некоторые из них были отнюдь не столь хороши. Он не всегда тщательно работал над ними, потому что это ему порой надоедало. Президенту Соединенных Штатов часто приходится говорить на темы, которые его вовсе не интересуют. В таких случаях он предпочел бы читать книгу или пойти спать». Р. Шервуд, приведя эти слова Гопкинса, заключает: «Это было особенно верно в последние годы жизни Рузвельта, когда он стремился говорить как можно реже и еще реже, по-видимому, интересовался тем, что говорил. Дни борьбы, когда слова служили единственным оружием, наконец прошли, великие и страшные события говорили теперь сами за себя»³³.

Во время встреч в Белом доме президент был говорлив, как и раньше. Остановить поток речи ФДР было почти невозможно. Опытные люди прибегали к различным уловкам. Л. Гендерсон несколько раз преуспел: он добивался встречи с президентом во время ленча, говорил, пока рот Рузвельта был занят. Президент быстро разгадал маневр. Стоило Гендерсону начать говорить, как президент прерывал его: «Что с тобой, Леон, почему ты не ешь?» Словесный кордон, как всегда, охранял мысли ФДР.

Распорядок жизни в Белом доме не изменился. Как и прежде, день Рузвельта начинался первым завтраком в постели. В старом синем свитере или в голубой пелерине с вышитыми красными буквами Ф.Д.Р. он проглатывал невкусный завтрак и пробегал газеты. В спальню входили сотрудники его личного штата: Г. Гопкинс, С. Розенман, С. Эрли, М. Макинтайр, Б. Хассетт и др. Проводилось совещание, и они получали распоряжения на день. Личный врач Р. Макинтайр осматривал президента.

Вслед за этим следовал выезд президента на работу. Камердинер А. Преттимен вез его в кресле в кабинет. Рядом шли агенты секретной службы, один из них нес проволочную корзину с документами. «Этот выход на работу инвалида, – писал Шервуд, – представлял собой зрелище, какое могло бы зажечь самое вялое воображение. Здесь мы видели Рузвельта, которого знал народ: с высоко поднятой головой, с небрежно торчащим в углу рта мундштуком с сигаретой, с видом непоколебимой уверенности в том, что какие бы проблемы ни поставил день, он сумеет справиться с ними. И если эта уверенность не всегда была оправдана, она не становилась qt этого менее величественной и внушительной».

Напряженный трудовой день в кабинете, куда подавался второй завтрак, заканчивался часам к шести. Затем лечебные Процедуры – у ФДР не проходили свищи.

В 7.15 вечера в Овальном кабинете собирались на традиционный коктейль. Рузвельт не пил ни коньяка, ни виски, никаких крепких напитков. Но он очень любил готовить коктейли, которые присутствующие почтительно получали из рук президента. О качестве мнения расходились. Обед подавался в кабинет в 7.45. Обычная невкусная еда. Вечер проходил заведенным порядком – беседы с друзьями, игра в покер. Президент пересказывал в который раз истории, которые находил смешными.

Никто не слышал от Рузвельта жалоб на дурное обслуживание. Но он с трудом мирился с теми сложностями, которые вносила в жизнь секретная служба. Как-то он печально сказал: «Я страшно люблю жареные фисташки. Но если бы кто-либо прислал мне пакет с фисташками, моя тайная полиция считала бы своей обязанностью просветить их рентгеновскими лучами, а министерство сельского хозяйства – очистить все орехи и произвести исследование, нет ли в них яда или взрывчатых веществ. А чтобы не возиться, они попросту выбросили бы пакет и никогда не сообщили бы мне об этом». Выслушав жалобу президента, Шервуд и Розенман купили большой пакет с фисташками и вручили его Рузвельту. Безмерно благодарный президент: тайком съел содержимое.

Хотя Рузвельт приближался к своему шестидесятилетию, тирания матери не ослабевала. Если Сара бывала в доме, за обедом во главе стола сидела она, а не президент. Она достаточно громко отзывалась о гостях президента: «Они похожи на гангстеров!» Или за обедом спрашивала: «Кто этот ужасный человек, сидящий рядом с моим сыном?» У нее было преувеличенное представление о возможностях президента. Она смертельно обиделась на сына, отказавшегося послать линкор за ее сестрой, застигнутой в 1939 году войной в Европе. Ей было 82 года, а Рузвельту – 56, когда она заметила журналисту: «Завтра я не пущу Франклина в церковь, у него скопилась куча писем, на которые нужно ответить». Сара постоянно беспокоилась по поводу того, что президент с семьей живут не по средствам, стремясь внушить им необходимость экономии. Скуповатая старуха иногда, на радость газетчиков, конфузила сына.

Посетившие США в канун войны король и королева Англии останавливались и в Гайд-парке, подремонтированном по случаю высокого визита. Когда августейшая чета уехала, подрядчик предъявил счет за ремонт. Сара нашла его завышенным и отказалась платить. Подрядчик забрал новое оборудование санузла. Несколько недель в витрине его конторы красовался стульчак, снятый в Гайд-парке, с надписью «Король и Королева сидели здесь».

VIII

Победив на выборах, Рузвельт пребывал в отличном настроении. 2 декабря на крейсере «Тускалуса» он отправился в плавание по Карибскому морю. Информированный журнал «Юнайтед Стейтс ньюс» описывал его отъезд:

«Возраст: 58 лет 10 месяцев. Вес: 188 фунтов. Пульс: нормальный. Дыхание: нормальное. Цвет лица: бледный…Президент сохранил в строжайшей тайне детали своей поездки. Усмехаясь, наслаждаясь секретностью, которой окружен его вояж, он объявил: «Мы отправляемся на острова Рождества купить рождественские открытки и на остров Пасхи купить пасхальных яиц».

Он ступил на палубу «Тускалусы» в полдень во вторник в Майами со всей флотской помпой и церемониями в сопровождении только своих ближайших адъютантов и советников: близкого друга Гарри Гопкинса, секретаря и военного адъютанта майора Эдвина Уотсона [ «папаши»], морского адъютанта капитана Дэниэла Д. Калгана, доктора Макинтайра и последнего прибавления к любимчикам Рузвельта – черного шотландского пса Фалы».

Хотя Белый дом официально сообщил, что президент собирается инспектировать новые американские базы в Карибском море, друзья ФДР отлично понимали, что президент отправился отдыхать. В заливе Гуантанамо пополнили запас кубинских сигар. Пришла телеграмма от Эрнеста Хемингуэя, указавшего лучшее место для рыбной ловли – пролив Мона между Доминиканской Республикой и Пуэрто-Рико. Крейсер устремился в указанную точку, и президент попытался поймать рыбу способом, предписанным Э. Хемингуэем, – оперенным крючком с куском свиного сала. Ловля оказалась неудачной.

9 декабря у «Тускалусы» сел гидросамолет – из Вашингтона доставили очередную почту, среди прочих бумаг ФДР получил послание Черчилля, написанное с учетом рекомендаций Стефенсона, объяснившего премьеру психологический склад адресата. Черчилль готовил это обращение почти месяц и считал его одним из самых важных документов, когда-либо написанных им. В драматических тонах описав положение Англии, он просил президента помочь в широких масштабах вооружением, судами, дать приказ американскому флоту конвоировать суда, шедшие через Атлантику, а для этого добиться у Ирландии разрешения на создание американских баз на ее западном побережье.

Черчилль ставил вопрос: каким образом Англия сумеет расплатиться с США? К этому времени английское правительство уже истратило на закупки в США 4,5 млрд. долл., золотые и валютные резервы страны составляли всего 2 млрд. долл. «Близится момент, – сообщал Черчилль, – когда мы не сможем больше платить наличными за суда и другие поставки. Хотя мы будем прилагать все усилия и пойдем на всяческие жертвы, чтобы произвести платежи, я полагаю, что вы согласитесь, что было бы в принципе неверно и фактически взаимно невыгодно, если бы в разгар этой борьбы Великобритания лишилась всех своих активов и оказалась раздетой до нитки после того, как победа будет завоевана нашей кровью, цивилизация спасена и США выиграют время, для того чтобы вооружиться и подготовиться ко всяким случайностям».

Черчилль оставлял на усмотрение Вашингтона изыскать средства, которые «встретят одобрение и восхищение будущих поколений по обе стороны Атлантики».

ФДР размышлял несколько дней, не делясь ни с кем своими мыслями. Гопкинс, единственный человек на борту «Тускалусы», с которым президент мог бы посоветоваться, тактично молчал. Казалось, ФДР отдыхает, но Гопкинс, знавший своего шефа, безошибочно определил – президент «заправлялся горючим». А неунывающие «поджигатели войны», как окрестил Гопкинс Шервуда и иных, работавших в контакте с БСКБ, отчеканили: Черчилль предлагает США вступить с Англией в «гражданский брак». Конечно, рассмеялся Шервуд, не признанный конгрессом.

17 декабря, по возвращении в столицу, Рузвельт выступил на пресс-конференции и сообщил план, обдуманный на залитой солнцем палубе «Тускалусы». Он повторил уже известный тезис: «Наилучшая оборона Соединенных Штатов – успехи Англии в ее самообороне». Но как помочь англичанам? Президент сказал, что некоторые предлагают одолжить Англии деньги, а другие – передать вооружение и снаряжение в виде дара. Последнее утверждение было серьезным преувеличением – таких в США почти не было.

ФДР, однако, был заинтересован не в выяснении расстановки сил, а в новой демонстрации своих известных качеств – сторонника среднего курса. «Я пытаюсь теперь ликвидировать символ доллара… Освободиться от этого глупого старого символа доллара, – сказал Рузвельт и объяснил: – Представьте себе, что загорелся дом моего соседа, а у меня на расстоянии 400–500 футов от него есть садовый шланг. Если он сможет взять мой шланг и присоединить к своему насосу, то я смогу помочь ему потушить пожар. Что же я делаю? Я не говорю ему перед этой операцией: «Сосед, этот шланг стоил мне 15 долларов, тебе нужно заплатить за него 15 долларов». Нет! Какая же сделка совершается? Мне не нужны 15 долларов, мне нужно, чтобы он возвратил мой шланг после того, как закончится пожар».

Пресс-конференция побудила «изоляционистов» усилить протесты против» вовлечения страны в «империалистическую войну». «Они громко обвиняли Рузвельта в «англофильстве», капитуляции перед «английским империализмом». Однако теперь, имея перспективу пребывания в Белом доме по крайней мере еще четыре года, ФДР счел возможным назвать вещи своими именами.

29 декабря президент на «беседе у камелька» резко высказался против того, что с нацистами можно жить в мире. «Мы не можем избежать опасности или страха перед опасностью, укрывшись в постели и натянув одеяло на голову». В этой речи ФДР впервые употребил выражение «мы должны стать великим арсеналом демократии», имея в виду, что США в собственных интересах окажут материальную помощь противникам держав «оси».

Фраза эта – «арсенал демократии» – была впервые использована французским представителем в Вашингтоне Ж. Монне. Услышав ее, Ф. Франкфуртер оценил звучную формулировку. Он убедил вашингтонских политиков не использовать ее в своих выступлениях, ибо она лучше всего прозвучит в устах президента США. Так и было сделано, Гопкинс включил ее в проект речи.

Как же понимал ФДР роль «арсенала демократии»? «Если падет Великобритания, – поучал президент, – державы оси поставят под свой контроль континенты Европы, Азии, Африки, Австралии и моря, и они смогут обратить громадные военные и морские силы против нашего полушария… Думая о сегодняшнем и завтрашнем дне… для США значительно меньше шансов оказаться в войне, если мы сделаем все, чтобы поддержать страны, защищающиеся против держав оси, чем если мы смиримся с их поражением, покоримся победам оси и будем ожидать своей очереди стать объектом нападения в следующей войне»³⁴.

Советники Рузвельта просили его сделать какое-нибудь оптимистическое заявление, чтобы поддержать «воюющих – англичан, греков, китайцев». ФДР пошел навстречу. «Вскидывая голову и надувая щеки, как он обычно делал, – пишет Шервуд, – президент декларировал: «Я убежден, что державы оси не выиграют эту войну. Мое убеждение основывается на самых последних и надежных данных»«. Советники ФДР считали, что такими «данными» он не располагал. Они не знали, что к исходу 1940 года Рузвельту доложили о предстоящем нападении Германии на СССР. К этому времени была решена загадка «Энигмы», ФДР мог ежедневно следить за развертыванием вермахта к походу на Восток.

Январь 1941 года ознаменовался решительными действиями Рузвельта. Он тщательно подготовил ежегодное послание стране, которое прочитал конгрессу 6 января. В нем ФДР высмеял представление о том, что США могут «укрыться за китайской стеной» от происходящих событий. Президент предложил идею «закона о помощи демократиям», известного в истории как. ленд-лиз. Юристы разыскали в архивах подходящий закон, принятый в 1892 году, по которому военный министр мог передавать в аренду вооружение, если он считал это «в интересах государства». Законопроект о ленд-лизе, составленный на его основе, получил номер 1776. Президент напоминал о знаменательной дате в истории США – начале американской революции.

В «беседе у камелька» 29 декабря ФДР бесхитростно заявил, что ленд-лиз нужен, так как вооружение будет более полезно для обороны США «в руках Англии, чем на складах здесь». В послание от 6 января он включил куда более возвышенные мысли: США стремятся обеспечить во всем мире четыре «основные свободы для человека»: свободу слова, свободу вероисповедания, свободу от нужды, свободу от страха.

Экскурс в мессианском духе был предложен самим президентом. Когда он в своей обычной манере произнес, обращаясь к стенографистке: «Дороти, запиши закон!» – и продиктовал яркий абзац, постоянное повторение «во всем мире» резало слух.

– Но это затрагивает порядочную территорию, господин президент, – заметил Гопкинс. – Я не знаю, насколько американцы озабочены положением населения Явы.

– Боюсь, Гарри, что в один прекрасный день они будут вынуждены сделать это. Мир становится таким крошечным, что жители Явы становятся нашими соседями, – невозмутимо ответил президент.

Прослышав о ленд-лизе, руководители «изоляционистов» пришли в крайнее бешенство. Особенно отличился сенатор Б. Уиллер. Назвав предложение Рузвельта «идиотским», он в речи по радио утверждал, что президент требует от конгресса «нарушить международное право», а «программа ленд-лиза – ААА «нового курса» в области внешней политики – перепахать (plow under) каждого четвертого американского юношу».

Рузвельт на пресс-конференции 14 января объявил выступление Уиллера «самым лживым, самым подлым, самым антипатриотичным. Можете процитировать мои слова – это самое подлое публичное заявление за всю жизнь моего поколения»³⁵. Такая словесная увертюра открыла трудное прохождение законопроекта через конгресс.

В начале января Рузвельт направил в Англию Гопкинса, а по наущению Стефенсона попросил и У. Уилки посетить Лондон. Он согласился. Накануне отъезда Уилки зашел в Белый дом. Президент постарался принять его должным образом. «Окинув взглядом свой кабинет, – пишет Шервуд, – он заметил, что на его столе не было бумаг. Повернувшись к нам, он попросил нас дать ему кипу бумаг из корзины, стоявшей в другом конце той же комнаты. Мы спросили: «Какие именно бумаги вам нужны, господин президент?»

«Да это неважно, – ответил Рузвельт, – мне просто нужны бумаги на письменном столе, чтобы у меня был очень деловой вид, когда войдет Уилки»³⁶.

Рузвельт вручил Уилки послание Черчиллю – набросал на листке из именного президентского блокнота строки Лонгфелло:

Плыви вперед, корабль державный!

Плыви, союз могучий, славный!

Связав навек с твоей судьбой И страх и веру, род людской Следит с надеждой за тобой!

Черчилль 9 февраля огласил при большом стечении народа «послание» Рузвельта и воскликнул: «Нам не нужны доблестные армии, которые ныне формируются в США… Я отвечаю… этому великому человеку… дайте нам инструменты – и мы покончим с делом».

Вскоре в Соединенные Штаты был направлен английский посол Галифакс, преемник умершего Лотиана. Посол прибыл на новейшем английском линкоре. Рузвельт вышел в море встретить его также на линкоре новейшей постройки. То было внушительное зрелище. В штате Белого дома посмеивались – за высокой целью близко знавшие Рузвельта рассмотрели его желание человека, по-мальчишески влюбленного в море, получше ознакомиться с кораблем.

Тем временем билль о ленд-лизе подвергался скрупулезному изучению и мучительным испытаниям в комитетах и палатах конгресса, а за стенами Капитолия неистовствовала газетная буря. Противники Рузвельта указывали, что принятие и применение закона вовлечет Соединенные Штаты в войну, обернется дальнейшим ростом президентской власти внутри страны. Схема ленд-лиза – поддерживать других, оставаясь в стороне, – атаковывалась и по моральным соображениям. В комитете палаты представителей состоялся примечательный диалог между конгрессменом и военным министром Г. Стимсоном.

«Вопрос. Спрашиваю в лоб: если Англия – наша первая линия обороны, вы стоите за вступление в войну?

Стимсон. Я за помощь Англии, чтобы поддержать ее флот. В настоящее время она ведет войну и тем самым способствует защите Северной Атлантики, в чем мы жизненно заинтересованы.

Вопрос. Разве мы не ведем себя довольно трусливо – Англия воюет за нас, а мы не хотим участвовать в войне?

Ответ. Я не собираюсь вступать в спор такого рода. Закон не предусматривает это…»³⁷

Нет, именно предусматривал! И выступления сторонников закона в конгрессе показали, что они отлично понимали его цели. Сенатор К. Пеппер: «Спрашивают, почему мы не объявляем войну Гитлеру? Отвечаем: «Потому что мы не идем на это, а если пойдем, то в момент, который мы сами изберем»«. Конгрессмен В. Поаг: нужно принять закон, «чтобы потом не говорили, что мы не хотели использовать американские деньги и военные материалы сейчас, чтобы спасти жизни американцев позднее». Конгрессмен С. Янг: «Промышленная мощь Америки, которая придет на помощь английским людским ресурсам, позволит Англии избежать поражения без. пот ери хоть одного американского солдата… а тогда придет черед Америки выступить лидером и указать путь».

Ленд-лиз провозглашал принцип: оказание помощи любой стране, оборона которой «важна» для безопасности США. Отсюда следовало, что в случае вступления в войну СССР ему также может быть оказана американская помощь. Сама мысль о возможности такого сотрудничества была ненавистна дубогрызам в Капитолии. Были внесены поправки к закону, имевшие цель заранее исключить Советский Союз из числа получателей помощи по ленд-лизу. Они не прошли. Как заметил конгрессмен Джонсон, «мудро ли это, политично ли это, осторожно ли это – дать пощечину» Советскому Союзу? Другой, Мэгньюсон, сказал: «Будем практичны: Россия является нашим единственным буфером на Востоке против японской агрессии»³⁸.

11 марта 1941 г. Рузвельт подписал «Закон в интересах укрепления обороны Соединенных Штатов», или ленд-лиз, принятый после двухмесячных дебатов в конгрессе 60 голосами против 31 в сенате и 260 голосами против 165 в палате представителей. «Это решение, – сказал ФДР, – кладет конец всем попыткам умиротворения в нашей стране, всем призывам поладить с диктаторами, конец компромиссу с тиранией и силами угнетения». На первый раз конгресс нанес удар державам «оси» – ассигновал 7 млрд. долл., львиная доля которых пошла Англии. За счет ленд-лиза страны Британской империи в 1941 году покрыли 2,4 процента своих потребностей в вооружении, еще 9,1 процента было удовлетворено закупками в Соединенных Штатах.

29 марта на банкете по случаю дня Джексона ФДР еще раз подтвердил решимость противостоять фашистским агрессорам. С ними никто не может иметь дела, настаивал президент. «Мы видели, – воскликнул Рузвельт, – что случилось с крупными промышленниками Германии, поддержавшими нацистское движение и получившими вознаграждение в нацистских концентрационных лагерях».