Читать книгу "На дне Марса пустыни"
Глава 2
Материнство – это диалог с будущим, в котором первое слово принадлежит не тебе.
Боль ударила в голову молотом. Девушка застонала, прижав ладони к вискам. Это была не просто боль – она разрывала изнутри, заставляя чувствовать себя чужой в собственном теле. Будто незваный гость вломился в ее разум и теперь методично крушил все вокруг. Лада, Верховный Жрец, привыкла к грузу решений, к давлению власти, к тысячам взглядов, жаждущих ее слова. Но эта агония оказалась иной – примитивной, всепоглощающей, стирающей все, кроме страдания. Она с трудом приподнялась на локте, и ее пальцы задрожали, как на морозе.
– Вызовите медика, – прохрипела она, и собственный голос показался ей доносящимся издалека.
Вскоре в покои вошел доктор Ай Рик, а за ним – глава разведки, Ле Та. Лицо врача было бледным от тревоги, тогда как Лета сохраняла привычную ледяную маску, лишь цепким взглядом окидывая комнату.
Обезболивающее подействовало быстро, превратив раскаленную боль в глухой, назойливый зуд, но не прибавило ясности. Айрик провел осмотр: пощупал пульс, послушал сердце, заглянул в зрачки.
– Все показатели в норме, Верховный Жрец Ла Да, – наконец сказал он, и в его голосе прозвучало недоумение. – Сердцебиение ровное, давление стабильное, никаких признаков воспаления или физических повреждений. Организм функционирует идеально для вашего срока беременности.
Лада нахмурилась, чувствуя, как под кожей снова начинает ползти холодок страха.
– Идеально? Тогда что это?
– Необходимо полное обследование в лабораторном комплексе, – Айрик нервно потеребил фонендоскоп на шее. – Возможно, потребуется анализ нейронной активности.
Она кивнула, подавляя вспышку беспомощной ярости. Под охраной двух молчаливых охранников она направилась в Орден Знаний. В стерильной, залитой холодным светом лаборатории ее уже ждал профессор медицины с группой лаборантов.
Ладу уложили в старый аппарат МРТ. Когда механизм включился, заполнив пространство гулом магнитных полей и невидимым излучением, она почувствовала себя разобранной на части, выставленной напоказ. После долгого процесса экран показал объемное, переливающееся условными цветами изображение ее тела. Профессор и Айрик склонились над экраном, их шепот казался зловещим шипением.
– Что это значит? – голос Лады прозвучал резко, прорываясь сквозь нарастающее раздражение.
Айрик оторвался от совещания с коллегой. Его лицо было серьезным, почти скорбным.
– Точного ответа у нас пока нет, Верховный Жрец. Но сканирование выявило необычную активность в определенных зонах мозга. Ваш мозг работает как приемно-передающая станция, – голос Айрика звучал приглушенно, пока его палец скользил по экрану, высвечивая запутанные узоры нейронных импульсов. – Он принимает и транслирует колоссальные объемы данных. Ткани перегружены – отсюда и боль.
– С кем же я общаюсь? – тихо спросила Лада, и по ее спине пробежали холодные мурашки.
В глазах Айрика мелькнула тень беспомощности.
– Предположительно сигнал исходит от вашего малыша.
Лада замерла. Срок беременности еще слишком мал для какой-либо осознанной активности плода.
– Мой ребенок? – ее голос прозвучал сдавленно. – С кем он может общаться?
– Это телепатия, Верховный Жрец. – Айрик постучал согнутым пальцем по своей голове. – Наука знает о ней мало. С кем угодно… здесь, на Марсе.
Мысль пугала и одновременно завораживала, маня глубиной возможностей. Ее нерожденный сын, способный протянуть нить сознания к любой точке этой планеты… Но затем Айрик добавил:
– Вероятнее всего… он общается с Матерями бадавиев.
Бадавии. Дети пустыни, чья сущность была сплетена с Субстратом – гигантской, живой грибницей, опутавшей недра планеты. Матери считались хранительницами древней мудрости. Лада чувствовала их тихое присутствие на краю сознания, но мысль о тайном диалоге за ее спиной вызывала неприязнь.
Под присмотром Леты она ушла из медицинского блока, отказавшись от снотворного. С этой проблемой она справится сама.
Лада вышла на связь с несколькими матерями, задавая вопросы о способностях нерожденных. Ответы были туманными, но в одном они сходились: «Согласно пророчеству, Спаситель сможет говорить с кем угодно и когда угодно. Даже до своего рождения в этом мире. И его будут слушать». Лита, Мать Обители Посланницы, добавила: «Возможно, ваш сын беседует с Субстратом, основой нашей жизни».
Лада погрузилась в осознанный сон, пытаясь подслушать эти странные разговоры. И ощутила нечто – огромное, пульсирующее, подобное кровеносной системе целого мира. Субстрат. Она попыталась вступить в контакт с ним, но мыслеобразы, приходившие в ответ, были настолько чуждыми, что разум отскакивал от них, не в силах расшифровать. Она проснулась в страхе, с сердцем, колотившимся, как птица в клетке. И именно тогда она услышала голос – тихий, кристально ясный, не по-детски зрелый.
– Мама.
На нее хлынул поток образов, картин, чувств. Ребенок объяснял, как Субстрат – древний разум пустыни – рассказывал ему о людях, о Марсе, о самой ткани жизни. Он просил не мешать их беседе, потому что Субстрат видел в нем «удачную ступень эволюции» и учил многому полезному.
Лада онемела. Ее еще не сформировавшийся сын уже знал о мире больше, чем она узнала за всю жизнь! И учился у этого безмолвного, непонятного разума… Она назвала его Варис – «Дарующий». И однажды спросила, чего же хочет сам Субстрат.
– Он просит, чтобы город не засорял пустыню железом и пластиком, – ответил Варис. – Пустыня принимает только органику.
Лада удивилась, вспомнив вековую практику: пустыня не разлагала органику, поэтому мертвых не хоронили в земле.
– Раньше не могла, – прозвучал спокойный ответ. – Теперь – может. Еще хуже – радиоактивные отходы. Город поставляет бадавиям батареи, которые те после использования просто бросают в пустыне. Это замедленная мина для экологии будущих поколений.
Лада вспомнила, что такими поставками занимался Динмод. Все равно сейчас это неактуально, есть более насущные дела.
– И еще ему нужно время, чтобы разобраться в происходящем. Он только что понял, что кроме него, на планете есть другие существа.
Это ее не касалось. Пусть бадавии сами решают свои вопросы, у нее в городе хватает проблем без этого.
По просьбе Лады Варис приглушил связь с Субстратом, чтобы не перегружать ее сознание. Боль в голове утихла, но ее жизнь разделилась на «до» и «после». Теперь она была не только Верховным Жрецом, но и матерью существа с аномальными способностями – возможно, того самого Спасителя из пророчеств. Ей предстояло заново учиться жить на зыбкой грани реальности, пока видения не поглотили ее.
Был еще один советчик – ее отец. Хотя его тело пребывало в гибернации, Лада знала, что сознание, словно тлеющий уголек, все еще живо. Николай Новиков, бывший Верховный Жрец, лежал в зале Голоса Бога по необходимости: здесь размещалась охлаждающая система Колонии, поддерживающая квантовый мозг почти при абсолютном нуле. Раньше визит сюда был сложным ритуалом, теперь Лада просто накинула меховой халат и открыла потайную дверь в зале заседаний.
Она вошла в коридор – узкий туннель, наполненный кабелями и трубами, по которым стекал туман. Воздух звенел тишиной, нарушаемой только гулом насосов. В конце туннеля – просторный зал, сердце Колонии. Под мерцанием огней возвышался белый корпус квантового компьютера. Рядом, опутанная проводами, стояла гибернационная ячейка. Лада вздрогнула, вспомнив недавний опыт – борьбу за возвращение к жизни из подобного «саркофага».
Она провела ладонью по стеклу, стирая иней. За ним проступило восковое лицо отца с закрытыми глазами. Он прожил почти два века и все еще был жив. Врачи предупреждали: пробуждение убьет его, советовали отключить жизнеобеспечение ради экономии ресурсов. «Я обхожусь минимумом», – прошептала Лада, скрещивая руки на груди и выпячивая два пальца. Жест значил клятву бережливости и древнюю молитву: «Двуединый, защити меня». Но кто защитит ее народ? Она экономно использует ресурс, который имеется в ее распоряжении.
Лада вгляделась в лицо за стеклом. Ее отец обладал слабой телепатией. Благодаря экспериментам матери этот дар стал инструментом Церкви. Но в их семье он был глубже – личным, почти забытым диалогом душ.
Замороженный шевельнулся. Из глубины льда донесся голос:
– Рад тебя слышать, дочь. Что-то случилось?
Лада вздрогнула. Привыкнуть к тому, что с ней говорит человек, перешедший грань между жизнью и смертью, было невозможно. Мысли хлынули из нее стремительным, неостановимым потоком.
– Мой еще нерожденный сын разговаривает со мной. Но еще больше с кем-то другим, непонятным и далеким. Имба пропал в пустыне. Бадавии контролируют раскопки земного корабля, забрать оружие не удается. Запчасти для Голоса Бога доставили, Чипка уже чинит компьютер, но у меня подозрение, что он монтирует еще и свою, тайную версию. В городе не хватает воздуха, воды, пищи. Торговля с бадавиями не налаживается: они хотят электричество по кабелю, а нам самим не хватает энергии. В Колонии зреет недовольство, Лета докладывает о новом Сопротивлении. Не понимаю… я же дала им свободу.
Ответ отца пришел не сразу, будто пробивался сквозь толстую стену.
– Бремя лидера тяжелое, его не удержать слабыми руками. Власть – не ноша, а дыхание. Сила – твой язык, страх – твой щит. Дели ее с немногими, большинству – прикажи. Души инакомыслие в зародыше. Пусть любят, но трепещут. Твои слова должны быть острее клинка. Контролируй каждый шепот. Раскол – твой союзник, единство – твой враг. Стравливай врагов, не дай сомкнуться их рядам. Доверие – роскошь для избранных, проверяй даже тени. Власть – клетка для других, ключ держи всегда при тебе.
Лада встала, машинально поглаживая живот. Гормоны заливали ее теплой, всепрощающей любовью к людям, а отец требовал противоположного – холодной, беспощадной расчетливости. Бремя лидера было неподъемным для слабой девушки, но, когда прежний Николай ушел по состоянию здоровья, передать управление дочери казалось единственным выходом.
– О твоем сыне, – продолжил отец после долгой паузы. – Хорошо, что он рано готовится взять бразды правления. Бадавии ему доверяют, а значит, сможет их подчинить. Твоя задача – подготовить горожан и пустынников к его правлению. В этом тебе поможет Голос Бога, пользуйся его советами. Если будет два таких компьютера, еще лучше. Я правил так долго лишь потому, что слушал лучших советчиков и не доверял никому из окружения. Подавляй подчиненных духовно, а толпу ментально. Если будешь править умно, оружие тебе не понадобится.
Монитор жизнеобеспечения вдруг стал перемигиваться тревожными красными огнями. Лада быстро добавила кислород, отключила массаж и свет, включила глубокий сон и вышла не оглядываясь. Отца нельзя долго беспокоить, ему нужен покой.
Советы вывшего лидера были безжалостно логичны/жестоки. Неужели власть несовместима с гуманностью?
Над дверью в зал загорелся желтый индикатор. Лада сосредоточилась, ментальным взором проверив коридор: лишь один Кло Ман. Она подала мысленный сигнал на открытие двери. Похоже, как минимум один совет отца она исполняет: не доверяет никому, кроме механизмов. Вошел ординарец с подносом; налил кипяток, заварил черный чай, поставил сахарницу и молочник. Поклонился и сказал:
– К вам на доклад генерал разведки Церкви, Ле Та.
– Зови, – приказала Лада.
Вошла Лета. Ее форма темно-красного бархата облегала фигуру, подчеркивая плавные линии тела. Неглубокий вырез на груди, мягкие сапожки, легкий берет делал ее женственной. По уставу – для удобства службы. Но Лада знала истинную причину: Ликон. До него Лета носила лишь практичную одежду. Теперь в ее строгости проступили оттенки красоты и личного выбора. Ликон коснулся глубин ее души, о которых она сама не подозревала. Лада улыбнулась, вспомнив Имбу. Хорошо, что среди подчиненных есть не только машины и замороженные, но и живые сердца.
При Ладе в Колонии впервые возникла должность главы разведки. Раньше власть делили между собой Совет генералов и Верховный Жрец – хрупкое равновесие, которое рухнуло после кровавого бунта Дин Мода. По совету отца Лада упразднила Совет: генералы остались хозяйственниками, лишенными политического влияния. Церкви потребовался единый, острый глаз и Лета собрала под своим началом бывших разведчиков из всех Орденов, превратив их в новый, сплоченный механизм. По сути, возник еще один Орден безопасности внутренней и внешней – тихий, невидимый и смертоносный.
Они присели у низкого чайного столика. Бадавийский «чай», сваренный из неизвестных пустынных трав, горчил и бодрил, как удар током. Лада смягчала горечь каплей сливок, Лета клала на язык крошечный кусочек сахара.
Ее подруга никогда ничего не записывала – все факты, имена, маршруты хранились в ее памяти, как в бронированном сейфе. Те, кто пытался выбить из нее информацию, бесследно исчезали, и Лада не хотела знать, куда. Глава разведки была опасна, как натянутая нитка нанопленки, но ее верность легитимной власти оставалась безусловной и железной. Можно сказать, что власть заменила ей родителей, которых она никогда не знала.
Лада прижала два пальца правой руки к сердцу.
– Какие новости, мой генерал?
– На одну хорошую – две плохих, – голос Леты был сухим, как треск ветки на морозе. – Раскопки корабля идут по графику, но оружие извлечь не удается. Бадавии уничтожают все, что находят. Торговля сокращается, поскольку из-за войны им самим не хватает ресурсов.
– С кем воюют?
– С южанами. По их словам, дикари совсем распоясались. Руководство Орденов восстановлено, но производственные планы не выполняются. Дефицит всего, особенно нанопленки и микросхем. Пайки урезаны, поэтому в цехах растет недовольство.
Лада сделала глоток чая, обдумывая сказанное, и спросила:
– Мы можем делать нанопленку и микросхемы?
– Генерал Ордена Знания Чип Ка считает, что своими силами Колония эти технологии не воспроизведет. Не хватает знаний и оборудования. А главное, такое производство рентабельно при населении от ста миллионов человек. Боюсь, такие показатели будут нескоро.
«Еще бы! – мелькнуло у Лады. – Пиковое население Колонии когда-то приближалось к миллиону, а сейчас и ста пятидесяти тысяч не наберешь. Прокля́тые революции! Почему люди так слепы? Почему, едва возникает хоть какая-то группа, как в ней тут же зреют раздоры? Неужели они не понимали, что на Марсе любой раскол – это шаг к гибели? Хотя кто тогда мог представить, что Колония станет самостоятельной даже в отдаленном будущем? Все расчеты строились на сотрудничестве с Землей, а не на выживании в одиночку».
– Значит, нужен полет на Землю. Там есть все, что нам нужно.
– У горожан эта идея крайне непопулярна. Вкладывать ресурсы в полет, когда самим не хватает… Они считают, что руководство Церкви просто хочет улететь от проблем, бросив их умирать. Они думают, что могут сами справиться со своими проблемами.
Лада вздохнула. Люди ошибаются, потому что не видят перспективу. Помощь Земли – единственный шанс выжить, потому что Колония зависима от технологий, которые не может воспроизвести. Для самостоятельности нужны века: рост населения и замкнутая система жизнеобеспечения.
– А как к этой идее относятся бадавии?
Лета задумалась на секунду, извлекая данные из своей необъятной памяти.
– Девяносто процентов бадавиев даже не понимают, о чем речь – их мир ограничен Марсом. Сказывается отсутствие образования. Даже если они поддержат эту идею, их технологии нам не подспорье.
– Да, но мы могли бы купить у них еду, ее много понадобится для полета. Более важно, что без поддержки Субстрата, как говорит Варис, мы не сможем улететь.
– Вариса? – нахмурилась Лета. – Это ваш нерожденный ребенок?
Лада поняла, что не сможет это объяснить главе разведки, и перевела разговор на другую тему:
– Что с Сопротивлением?
– Без изменений. В городе движение подавлено, но в подземельях гуляют бандиты. «Освободительная армия» вскрывает склады Динмода, совершает диверсии, подкармливает Сопротивление в городе.
Лада молча долила чаю себе и Лете, но та, прикрыв чашку ладонью, едва заметно покачала головой.
– Разве так сложно выследить Кадара и ликвидировать? – голос Лады невольно повысился, и в нем прозвучала металлическая нота.
Лада уловила, что Лета вздрогнула. Верховный Жрец поняла, что неосознанно применила внушение, легкий ментальный толчок. Ее подруга чувствовала такие воздействия, но они не подчиняли ее, лишь вызывали головную боль. Странная мутация, щит из собственной боли. Загадка, связанная с ее происхождением. А еще, как подозревала Лада, Лета влюблена в Ликона.
– У них хорошие карты. Плюс оружие и взрывчатка со складов Динмода. Охота на них в подземельях – пустая трата ресурсов и жизней.
Лада усмехнулась:
– И по слухам, среди них твой любимый Ликон?
Лицо Леты не дрогнуло, но Лада опять своим обостренным ментальным чувством уловила тончайшую волну, пробежавшую по ее ауре, короткую вспышку чего-то живого под ледяной коркой.
– Возможно. Это не помешает мне арестовать его.
– Хорошо. Остальные новости пришли на мою почту.
Лета отдала честь и вышла, растворившись в полумраке коридора.
Лада подошла к тому самому окну, где любил стоять ее отец, глядя на город. За грязной пленкой, облепленной красной пылью, едва угадывалась площадь Академии – там маршировали отряды охраны, их силуэты казались призрачными в вечном мареве. Лада положила ладонь на живот, ощущая под пальцами тихое, чудесное тепло. И мысль, острая и неотвязная, пронзила ее: «Где ты, любимый?»
Глава 3
Чтобы услышать зов будущего, нужно сначала перестать слышать эхо прошлого.
Жар прожигал кожу даже сквозь грубую, пропитанную пылью и гарью ткань бадавийской одежды. Имба прикрыл глаза ладонью, пытаясь унять внутреннюю дрожь – будто в костях поселился холод. Обитель оставалась единственным местом на Марсе, где он ощущал призрачную безопасность, вдали от ледяных стен Церкви. Но и здесь, среди зыбучих песков и древних ритуалов, воспоминания не отпускали его. Они всплывали острыми осколками, впиваясь в сознание.
Он помнил жар, поднимающийся изнутри, помнил лихорадочный бред, когда реальность рассыпа́лась на искры, танцующие в темноте. И помнил ее. Лада… Ее лицо, размытое маревом горячего воздуха, глаза – тревожные, полные нежности. Она держала младенца, укутанного в тонкую ткань – хрупкую жизнь, цепко сжимающую ее палец. Имба пытался крикнуть, предупредить, но из сухого горла вырывался только хрип, похожий на скрежет камней.
Затем – другой образ, проступивший, как пятно на старой пленке. Чипка, друг детства, стоял у зеркала, неуклюже натягивая бархатный китель генерала Ордена Знаний. Лицо его светилось смесью гордости и наивной веры. «Я стану частью прогресса, Имба! Я буду строить будущее Марса!», – говорил он, как в детстве. Но тогда они не понимали, что будущее может быть холодным и безжалостным механизмом.
Еще – оторванная кисть на обломке бетона, бледная и безжизненная. Ликон осторожно смазывал рану густой мазью. В его взгляде было не только сочувствие, но и нечто большее – знание, предостережение.
Но самым мучительным оставалось видение с юга. Там за горизонтом в раскаленной дымке, возвышалось Нечто – огромное, разросшееся до неба, сливающееся с багровыми песками и зубчатыми хребтами. Оно было одновременно родным и чужим. Он ощущал его пульсацию, пронизывающую землю и воздух.
Имба с трудом разлепил веки. Никакого жара, он лежит внутри Обители на ложе, сплетенным из корней. Это только сон. Напротив сидел его отец, неподвижный, как сторожевой тушканчик.
– Что ты видел, сын? – голос отца прозвучал тихо, но в этой тишине чувствовалась напряжение.
Имба выложил все – обрывками, сбивчиво, боясь, что его примут за безумца. Лада с младенцем на руках, Чипка в новом кителе, оторванная кисть на бетоне. И главное – то виде́ние на юге. Слова спотыкались, путались, но он выдавливал их наружу, словно очищая рану.
Сетер слушал не шелохнувшись. Когда Имба замолчал, он положил на его плечо шершавую ладонь.
– Все в порядке, Имба. Это… пробуждение. Грибница прорастает в тебе.
Имба уставился на него не веря.
– Пробуждение? От чего?
Сетер отвернулся, его взгляд уперся в стену, затянутую грибницей.
– Ты чувствуешь это, да? Вибрацию. Глубокую, постоянную… связь.
Имба принял ее слова. Он ощущал внутри странное тяготение, необъяснимую тоску по пескам, будто что-то звало его из самой толщи планеты.
– Миллионы лет на Марсе существует организм. Огромный, живой, опутавший всю планету. Его гифы пронизывают грунт на сотни метров вглубь.
– Организм? – переспросил Имба, чувствуя, как разум цепляется за эти слова, пытаясь их осмыслить. – Что это значит?
– Многое. Но сейчас важно другое: это ретранслятор. Он слышит все, видит все, даже когда спит в толще пород. Он хранит память Марса, всю его историю.
По спине Имбы пробежал холодные мурашки.
– И… грибница? Та, что растет во мне?
– Да. Грибница – часть этого организма. Она прорастает в каждом бадавии, в той или иной мере. Без нее нельзя жить вне Обители – не хватит кислорода, связи с миром.
– Но почему я чувствую так много? Я всегда считал себя… обычным.
Сетер усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин.
– Все наоборот, Имба. У тебя низкая восприимчивость. Ты не перегружен связью с Симбионтом детства, как другие бадавии. Это позволит сохранять ясность ума и найти другие пути. Кроме того, ты сможешь использовать свои способности.
– Использовать… для чего? – спросил Имба.
Сетер посмотрел ему прямо в глаза.
– Для защиты человеческой цивилизации, сынок. Я рад, что грибница прорастает в тебе так быстро. И что не она подчинила тебя, а ты ее. Обычно это долгий и мучительный процесс. Теперь мы можем выйти наружу. Одевайся.
Имба огляделся. Подземелье, сплетенное из живых гифов, не имело окон или привычных дверей. Свет лился из корней, свисавших с потолка. Бадавии были заняты повседневными делами: женщины собирали урожай грибов, мужчины чинили инструменты, подростки тренировались, дети шумно играли. Имба вернулся в свою нишу, коснулся стены – грибница выдвинула шкаф с одеждой. Он выбрал костюм из плотной ткани, сапоги из кожи тушканчиков, проверил ИГК, взял запас батарей.
Сетер провел его к дальней, глухой стене, вдоль которой тянулись силовые кабели. Имба знал: провода шли к изотопному источнику, зарытому в сотнях метрах от Обители. Электричество нужно было для обогрева и освещения. Грибница оплетала стену, но вокруг кабелей поверхность была голой – Симбионт не выносил электромагнитного поля.
Гифы сплелись в спиральную лестницу, уходящую вверх. Они поднимались долго; Имба не ожидал, что Обитель залегает так глубоко. Снаружи был день. Солнце едва пробивалось сквозь пыль. Кислорода – чуть больше пяти процентов; Имба надел ИГК и ощутил привкус обогащенной смеси. Кислород не имел вкуса, но колонисты узнавали его концентрацию по ощущениям на языке.
– Можно присесть и здесь, но вон у той темной скалы будет удобнее.
Не дожидаясь сына, отец быстро двинулся к скале. Имба потянулся к регулятору ИГК, привычным жестом собираясь добавить генерацию кислорода, но внезапная мысль остановила его руку на полпути. Вместо этого он снял маску – и воздух, терпкий, пыльный, но живой, хлынул в легкие. Он мог дышать! Воин, удивленно качнув головой, выключил аппарат и последовал за Сетером.
Подошвы его сапог, тонкие и почти невесомые, вдавливались в песок, впитывая редкое тепло марсианского солнца. Отец обернулся и сделал одобрительный жест.
– В зависимости от того, насколько ты отдохнул, Симбионт может дать тебе час-два нормального дыхания. Потом требуется перерыв. Ты можешь впасть в торпор[2]2
Торпор – состояние пониженной физиологической активности для экономии ресурсов организма, глубокая спячка.
[Закрыть] или воспользоваться ИГК. Самые выносливые из нас могут идти целый день без маски, а южане, говорят, и того больше. Но мы пришли.
У подножия скалы лежал коврик из грубого волокна. Имба опустился на него, прислонившись спиной к прохладной поверхности скалы. Воздух вокруг был густым и тяжелым: сладковатые и затхлые запахи из вентиляции Обители смешивался с терпкой пылью пустыни.
Сетер сел напротив, скрестив ноги, – неподвижный, словно корень древнего дерева, проросший сквозь камень. Его лицо, изрезанное морщинами, напоминало карту бурь, а глаза, обычно спокойные и мудрые, сейчас горели странным, почти фанатическим огнем. Он заговорил о южанах.
– Они твари Субстрата, – прохрипел Сетер, и его голос, низкий и густой, будто оседал на губах, как марсианская пыль. – Не люди. Они возникли из глубин планеты, из тех мест, куда не ступала нога человека. Их тела… они адаптированы к темному сердцу Марса. Они обитают там, где мы лишь можем мечтать о выживании.
Имба вяло кивал, разглядывая причудливый узор на ковре. Он слышал эти истории раньше – легенды, сказки для детей, чтобы те не бродили по ночам в поисках приключений. Но сейчас, под тяжелым взглядом отца и в тишине пустыни, все это обретало пугающую осязаемость. Он машинально вытащил телефон и сделал снимок, будто пытаясь запечатлеть не столько момент, сколько ощущение надвигающейся неизвестности.
– Они охотятся, – продолжил Сетер, и в его голосе, прежде спокойном, прозвучала неприкрытая ненависть. – Не ради еды. Ради… развлечения. Они выслеживают нас, бадавиев, как мы выслеживаем песчаных тушканчиков. Они наблюдают, изучают, а потом нападают.
Сетер медленно достал из-за пояса небольшой кинжал, выкованный из полос светлого и темного металла.
– Их кожа покрыта чешуей. Уязвимые места – суставы и глаза. Но попасть в них… это искусство. Нужно чувствовать движения, предугадывать их действия. Они двигаются быстро и бесшумно, словно тени.
Он начал демонстрировать приемы, используя ковер как тренировочную площадку. Его движения были плавными, точными, смертельно опасными – каждый поворот, каждый выпад оттачивался поколениями пустынников. Имба смотрел на это с отстраненностью, будто наблюдал за спектаклем. Все это казалось далеким и ненужным. Когда его натаскивал Кемер, было ясно, что для схваток с людьми. Отец же готовил его к боям с мифическими чудовищами.
– Их слабость – звук, – продолжил Сетер, прерывая демонстрацию. – Они чувствительны к вибрациям. Громкий удар, взрыв… может дезориентировать их, дать шанс на побег.
Имба впитывал новую информацию, но мысли неизменно возвращались к Колонии и Ладе. Ее смех, прикосновения, запах свежего воздуха в оранжереях – все это оставалось где-то далеко. Здесь же была только сухая теория выживания в мире, которому не нужны ни люди, ни их мечты. Будущее в Колонии осталось позади – это осознание пришло внезапно и болезненно. Он больше не был горожанином, бойцом Сопротивления, клириком, мечтающим о карьере и любви. Теперь он сын бадавиев, изгнанник, обреченный на жизнь в пустыне. Но под слоями тоски уже начинало появляться другое ощущение: пустыня – не конец, а начало. Он все еще держался за прошлое, но ветер пустыни звал его дальше, в неизвестность, которая становилась его домом.
Сетер закончил свой рассказ и пристально посмотрел на сына.
– Ты должен научиться, – голос прозвучал твердо, без возможности возражения. – Это твой долг перед предками. Это твой шанс выжить.
Имба молчал, уставившись в песок у своих ног. Он чувствовал себя оторванным от всего, что составляло его мир.
– И еще, – продолжил Сетер. – Лака, Мать Обители, говорила тебе о цветке пустыни. Если увидишь такое – держись от него подальше.
– Почему, отец? Лака говорила, что это символ из Черной Книги.
Сетер коснулся двумя пальцами горла жестом скорби.
– Бадавии приручили Симбионт, но Субстрат остался диким. Мы не можем его укротить, мы можем только держаться от него подальше. Многие бадавии искали этот цветок, чтобы вступить в контакт с Субстратом и подчинить его. Но никто не вернулся. Пустыня поглотила их. Это ловушка для тех, кто слишком рвется к невозможному.
Имба задумался о странной зависимости бадавиев от древнего марсианского организма. Они не могли жить без него – и не могли жить с ним.
– А теперь, мой сын, ты должен совершить свой первый самостоятельный поход по пустыне. Не геройствуй, просто пройди.
Имба не возражал, потому что этот поход помог бы ему привести свои мысли в порядок вдали от Обители.
Прошли дни. Песок скрипел под комбезом бадавиев, каждый вдох резал легкие пыльным марсианским воздухом. Имба совершил первый самостоятельный переход – почти сто километров за три дня, через барханы и каменные поля, где ветер вырезал из скал странные лики. Он топнул по знакомому камню, и скрытый люк с шипением открыл спуск в Обитель. Симбионт слушался его все лучше – грибница проросла в легкие, превращая ядовитый воздух в жизнь.
Имба спустился в полумрак, прошел по узкому коридору в хижину. Здесь он воссоздал кусок прошлого: стол, стулья, шкаф, кровать с подобием матраса. Сетер и Лака молча качали головами – в Обители предметы появлялись лишь по необходимости и исчезали после использования. Бадавии экономили энергию и ресурсы.
Имба тяжело опустился на кровать. Время здесь текло мучительно медленно. Дни сливались в череду медитаций, упражнений, бесплодных попыток выспаться на жестком ложе из корней. Три месяца заточения, объясненного словами о «духовном очищении» и «единении с Симбионтом». Он требовал свободы. Его тянуло в Колонию, к Ладе. Он верил, что она сможет все уладить – договориться с Церковью, доказать ошибку изгнания. Но его слова разбивались о стену молчания: «Потребности Обители выше личных». Это напоминало устои Церкви.
Внезапно в тишине возник Сетер. Он прошел сквозь стену, игнорируя просьбы Имбы пользоваться дверью. Для бадавиев приватности не существовало. С отцом был Кронос – боевой наставник, словно высеченный из темного камня стен.
Имба вскочил с кровати, чувствуя, как давно копившееся отчаяние прорывается наружу.
– Я больше не могу! Я должен вернуться к Ладе. Она ждет меня! – Его голос сорвался, став почти криком.
Сетер лишь устало вздохнул.
– Имба, ты молод и горяч. Твоя любовь ослепляет тебя.
– Любовь – это не слепота, а сила, отец! Она дает мне надежду! – возразил Воин, чувствуя, как гнев и боль сжимают горло.
– Мир изменился. Церковь… она стала другой. После подавления восстания и смены власти ты стал для них нежелательным элементом.
Сердце Имба болезненно сжалось.
– Что ты хочешь сказать?
– Они считают тебя угрозой. Ты мой сын и отец наследника, кто предсказан Черной Книгой. Носитель древних знаний, потенциальный лидер. Они не хотят, чтобы ты вернулся в Колонию и снова разжег пламя недовольства. – Сетер сделал паузу, и тишина повисла тяжким грузом. – Ла Да… она теперь во главе Церкви и занята укреплением своей власти, подавлением любых ростков инакомыслия. Ей нет дела до тебя.
