Читать книгу "Мальчики, вы звери"

Все мифы Фрейда объединяют общие черты: во-первых, они имеют сексуальное содержание; во-вторых, бросают вызов обыденному представлению о семье и гендерных структурах, показывая их изнанку; и в-третьих, отсылают к прошлому (будь то детство отдельного человека или предыстория всего человечества). Кроме того, хотя реальность этих событий всегда остается под сомнением, вариации на их тему продолжают бесконечно воспроизводиться в наших психических комплексах. Как поясняет Октав Манонни: «Нужда в том, чтобы за фантазией все-таки обнаружился реальный опыт, доводит Фрейда до высказывания гипотезы, от которой он так никогда и не отказался: гипотезы о памяти вида, о филогенетической наследственности»[25]25
  Mannoni O. Freud. New York: Vintage Books, 1974. P. 121.


[Закрыть]. Вот как формулирует это сам Фрейд в лекции об образовании симптомов:

Откуда берется потребность в таких фантазиях и материал для них? Относительно влечений, составляющих их источник, не может быть сомнения, но нуждается в объяснении факт, что всякий раз создаются фантазии одного и того же содержания. У меня готов ответ, но я знаю, что он вам покажется слишком смелым. Я полагаю, что эти первичные фантазии – так я хотел бы назвать их и еще некоторые другие – представляют собой филогенетическое достояние. Индивид в этих фантазиях выходит за пределы собственного переживания, доходя до переживаний доисторических времен в тех случаях, когда его собственное переживание стало слишком рудиментарным. Мне кажется весьма возможным, что все, что нам рассказывается в анализе как фантазия – соблазнение детей, вспышки сексуального возбуждения при наблюдении родительского полового акта, угрозы кастрации (или, вернее, кастрация), – было когда-то в первобытной человеческой семье реальностью и что фантазирующий ребенок пробелы в индивидуальной правде восполнил доисторической правдой[26]26
  Фрейд З. Лекции по введению в психоанализ. С. 353.


[Закрыть].

Таким образом, у травмы, как и у фантазии, по мысли Фрейда, филогенетический исток. Театр души, в котором мы репетируем сцены инцеста и отцеубийства, выходит за пределы индивидуальной жизни и отсылает к архаичным сообществам и родовому бытию человеческих животных. Это само по себе – чрезвычайно интересная линия мысли, подводящая психоанализ к границам культурной и философской антропологии, где Фрейд предлагает собственную версию антропогенеза. Его интересует доисторическое прошлое, потому что он хочет понять, как возникли сексуальность, семейная структура и гендерные роли.

Но это только одна, теоретическая сторона его работы с мифами. Поскольку он прежде всего врач, для него важнее другая, практическая, клиническая сторона. Не стоит забывать, что анализ Фрейда – это метод лечения, а для психоаналитического лечения нужна история – история желания, сексуальный нарратив. Именно в этом контексте направленность фрейдовских интерпретаций истерии смещается с реального насилия или соблазнения на бессознательные фантазии пациентки, и он начинает искать причину душевной боли в ее собственном либидо – вытесненном, замаскированном под воспоминания и в конечном итоге конвертированном в болезненный симптом.

Я пытаюсь представить себе то почтенное академическое собрание в Вене: психиатры, неврологи, выдающиеся профессора, ученые мужи в темных костюмах – и Фрейд, зачитывающий свой доклад об этиологии истерии, пытающийся звучать как можно убедительнее. Но его гипотеза о соблазнении слишком радикальна для этой публики. Он мог бы открыть ящик Пандоры #MeToo уже в 1897 году, однако его идеи не нашли поддержки. Отказ Фрейда от этой изначальной теории в пользу исследований инфантильной сексуальности, то есть переход от материальности насилия над жертвой к фантазматическому театру ее собственного желания, выглядит как компромисс со статус-кво[27]27
  См. Masson J. M. The Assault on Truth: Freud’s Suppression of the Seduction Theory. New York: Ballantine Books, 2003.


[Закрыть]. Репутация отцов семейств не пострадала; виноваты в конечном итоге оказались девочки, которые нафантазировали себе невесть что, и сами теперь страдают от своих фантазий.

Многим позже Шандор Ференци, один из учеников Фрейда, пришел к выводу, что ранняя гипотеза Фрейда о соблазнении была верной. Ференци не просто поверил признаниям женщин – его мужчины-пациенты также признавались ему, что действительно домогались детей. В статье «Путаница языков взрослых и ребенка» Ференци утверждал: «Дети даже в весьма уважаемых, искренне пуританских семьях становятся жертвой реального насилия или изнасилования намного чаще, чем можно было осмелиться предположить»[28]28
  Абрахам К., Гловер Э., Ференци Ш. Классические психоаналитические труды / Пер. с англ. Д. В. Соколова. М.: Когито-Центр, 2009. С. 204.


[Закрыть].

На этом моменте можно было бы немедленно призвать к «отмене» Фрейда, забыть навсегда его работы и его имя, однако я думаю, что такое решение было бы опрометчивым. Сильная сторона теории Фрейда в том, что она удивительно успешно вскрывает структуру, которую он сам, однако, не ставил под вопрос: патриархат. Фрейд указывает на существование фантазий о том, чтобы быть соблазненной или изнасилованной, выдвигает предположение об источнике этих фантазий, утверждает, что они не менее важны, чем реальные факты, и объясняет: они важны, потому что реально воздействуют на тело, но также потому, что соединяют личный опыт с жизнью вида с момента зарождения человечества.

На мой взгляд, проблема Фрейда не в уступчивости здравому смыслу своего времени, заставившему его признать, что фантазии истерических пациенток не соответствуют ничему в реальной жизни. Проблема в том, что фрейдовский психоанализ ограничен сексуальностью и сопротивляется выходу за ее пределы, в то время как навязчивость фантазий может скрывать за собой что-то еще. Что если сексуальность – это не решение, не ответ на вопросы, которые перед нами ставят истерия и другие психические заболевания, а, наоборот, то, что производит искажение и мешает нам добраться до истины? Что прячется за выдуманными воспоминаниями? Фрейд говорит, что сцены и эпизоды, которые мы припоминаем, имеют сексуальный подтекст. Однако есть еще что-то, что остается за сценой.

Я бы хотела, чтобы мои собственные воспоминания о сексуальном насилии, подобно истерической фантазии, оказались вымыслом. Более того, я до сих пор иногда сомневаюсь, было ли это все на самом деле. Главным доказательством реальности произошедшего, однако, служит то, что ее признаю́т другие люди (самый простой способ отличить реальность от фантазии – удостовериться, что нечто произошло не только для меня, но и для других). Когда в суде адвокат заявил, что я сама хотела быть изнасилованной – словно он прочел Фрейда и воспринял его слишком буквально, полностью упустив суть, – его просто захватило прибавочное наслаждение насильника, который также, возможно, приписал ребенку бессознательное желание и думал, что удовлетворяет его. Моя сексуальность, по-видимому, была всего лишь проекцией тех двух мужчин. Однако желание у меня действительно было – правда, совсем другое, не сексуальное. Я снова и снова возвращаюсь к нему в своих воспоминаниях (самое страшное из которых – в той спальне была детская кроватка; поэтому у меня нет детей, при виде детских кроваток мне плохо).

Фрейд связывал навязчивое повторение – наблюдаемое, в частности, у людей, страдающих от посттравматического расстройства, вновь и вновь переносящихся в своих кошмарах к негативному опыту, который они пережили в прошлом, – с влечением к смерти: бессознательным стремлением вернуться к предыдущему состоянию, движением к гомеостазу[29]29
  См. Фрейд З. Психология бессознательного. Собр. соч. в 10 т. Т. 3 // Пер. с нем. А. М. Боковикова. М.: Фирма СТД, 2006. С. 236–268.


[Закрыть]. Ребекка Комей видит в этом «желание возвратиться в момент до начала: вернуться не ради регрессии, но ради того, чтобы начать по-новому, чтобы сделать все иначе»[30]30
  Comay R. Mourning Sickness: Hegel and the French Revolution. Stanford University Press, 2011. P. 148.


[Закрыть]. Так и я возвращаюсь к своему травмирующему опыту – не для того, чтобы пережить его снова, а для того, чтобы отменить его, предотвратить, сделать неслучившимся. Момент, который я пытаюсь вернуть, – это не сама сцена изнасилования, но предшествующая ей: он впускает меня и запирает входную дверь; мы идем на кухню; на кухне лежит нож. Я могла бы взять нож, напасть первой и защитить себя. Это альтернативный сценарий для психического театра, который я репетирую в своей фантазии. Но мне только тринадцать лет, а ему двадцать шесть: наши шансы неравны. Может быть, у меня и было намерение атаковать, но я быстро рассчитала шансы и сдалась, делегировав свое желание мести государственной пенитенциарной системе, – то есть задним числом задействовала машину полицейского насилия против индивидуального акта насилия сексуального.

Лошадь бьют

В 1909 году Фрейд публикует «Анализ фобии одного пятилетнего мальчика», известный как «случай маленького Ганса». Ганс (Герберт Граф) не был пациентом Фрейда. Отец Ганса, австрийский критик и музеолог Макс Граф, друг Фрейда и верный последователь его метода, сам выступил в роли аналитика. По счастью, родители Ганса были очень либеральны в своем подходе к воспитанию, и мальчик рос в гуманистической атмосфере взаимного доверия и уважения. Отец внимательно отслеживал все нюансы психического развития сына, особенно в том, что касалось сексуальности. Так, он делится своими ранними наблюдениями о повышенном интересе Ганса к гениталиям: трехлетний ребенок постоянно расспрашивает родителей о том, что он называет Wiwimacher[31]31
  «Пипка» в русском переводе С. Панкова (см. Фрейд З. Собр. соч. в 26 т. Т. 5. Фобические расстройства. Маленький Ганс. Дора / Пер. с нем. С. Панкова. СПб.: Издательство Восточно-Европейского Института Психоанализа, 2012). – Прим. пер.


[Закрыть], рассуждает о больших и маленьких «вивимахерах» у разных животных, включая людей, и приводит аргументы в пользу своей гипотезы о том, что «вивимахеры» имеются у всех живых существ.

Уже здесь, в самом начале длительного диалога между отцом и сыном, возникает момент недопонимания. Ганс, по сути, прав: у большинства живых существ действительно есть «вивимахеры», если под этим словом в точном соответствии с его этимологией понимать органы мочеиспускания. Гипотезу Ганса подтверждает его мать, положительно отвечая на его вопрос о том, есть ли у нее «вивимахер». По мысли Ганса, у больших животных – например, лошадей или жирафов – большие «вивимахеры», а у маленьких – маленькие. Ребенок еще не делит людей по половому признаку и ведет себя одинаково нежно и дружелюбно и с мальчиками, и с девочками. Он полагает, что у матери должен быть большой «вивимахер», как у лошадки, однако не может утверждать этого с полной уверенностью, поскольку никогда не видел ее обнаженной. Увидев, как купают новорожденную сестру, Ганс отмечает, что ее «вивимахер» совсем крохотный, но думает, что он еще вырастет. Он будет смеяться над половым органом своей сестры, но при этом назовет его красивым[32]32
  Там же. С. 32.


[Закрыть].

Отец Ганса, однако, придерживается другого мнения. Он думает, что «вивимахеры» есть только у мужчин, и чем больше мужчина, тем больше у него «вивимахер» (в связи с этим он не упускает шанса подчеркнуть, что у него больше[33]33
  См., к примеру, его интерпретацию сна мальчика о жирафах: «Большой жираф – это я, то есть большой пенис (ведь у жирафа длинная шея)». Там же. С. 47.


[Закрыть]). Не то чтобы отец не знал, что женщины тоже мочатся и, конечно, обладают соответствующими органами. Разумеется, он знает, однако по какой-то причине пренебрегает этим знанием, поскольку вся его аргументация основана на ложной предпосылке: он считает, что «вивимахер» – это пенис, и пытается убедить в этом своего сына[34]34
  См. Wakefield J. C. “Concept Representation in the Child: What Did Little Hans Mean by ‘Widdler’?” // Psychoanalytic Psychology 34, 2017. P. 352–360.


[Закрыть]. Пенису же он приписывает не мочеиспускательную, а половую функцию, о которой ребенок еще не осведомлен.

Отметим, что Фрейд, консультирующий Макса Графа и дающий ему психоаналитические советы, разделяет его концептуальную слепоту и тоже придерживается «теории пениса». У мальчика, открытый и подвижный ум которого еще не скован рамками гендерной социализации, ее непоследовательность могла бы вызвать когнитивный диссонанс. Однако сам Фрейд находится в плену у заблуждения: придавая слишком большое значение символизму отсутствия пениса у женщины, он полагает, что и для детей это должно быть решающим фактором самоидентификации. Так или иначе, отец и сын постоянно беседуют о «вивимахере» и связанных с ним предметах, причем интерес мальчика не только теоретический, но и практический – если под практикой понимать его ранние опыты мастурбации и усилия родителей, направленные на то, чтобы их пресечь.

Такова экспозиция, на фоне которой Ганс в определенный момент вдруг начинает бояться лошадей. Страх проявляется в различных формах, но фигура лошади всегда играет ключевую роль. Он боится, что лошадь войдет в комнату, что лошадь его укусит, что лошадь упадет и умрет. В конце концов мальчик отказывается выходить на улицу. Он хотел бы остаться дома, с матерью, которая возьмет его к себе в постель. Отец, конечно же, связывает это с предыдущими наблюдениями мальчика по поводу «вивимахера» лошади, и, в соответствии с предзаданной эдипальной схемой, утверждает, что фигура лошади замещает его (отца) самого. Одна из его интерпретаций состоит в следующем: мальчик боится, что отец-лошадь войдет в комнату, где он занимается с матерью чем-то секретным, для чего он пока не знает слова. Есть и другие сценарии, в которых легко разглядеть сексуальный подтекст. Мысль о том, что лошадь укусит, отсылает к страху кастрации. Страх, что лошадь упадет и умрет, маскирует бессознательное эдипальное желание ребенка, чтобы упал и умер отец. Его мать тоже лошадь: она падает, потому что слишком тяжелая; упряжка, которую она везет, – это ее беременность. Падающая лошадь – это и младенец, сестра Ганса, которая выпадает из материнского тела, подобно фекалиям. А еще есть служанка, которая «разрешает ему садиться на нее верхом, когда она моет пол», и которую он зовет «моя лошадка»[35]35
  Фрейд З. Фобические расстройства. С. 40.


[Закрыть]. Наконец, его друг Фрицль как-то раз упал у него на глазах во время игры в лошадку[36]36
  «Я: Вы часто играли в лошадку? – Ганс: Очень часто. Один раз конем был Фрицль… а Франц был кучером, и Фрицль так быстро бежал, что споткнулся о камень, и у него кровь пошла». Там же. С. 65.


[Закрыть].

Одним словом, перед нами калейдоскоп ассоциаций, в которых все представители ближнего круга мальчика по очереди предстают в обличье лошадей, включая его самого. Страх словно приоткрыл иное измерение реальности – театр души, в котором всех людей играют лошади. Обращает на себя внимание то, как снова и снова терпят неудачу постоянные попытки отца (и Фрейда) организовать материал вокруг единого нарратива и выяснить, кто из членов семьи на самом деле притворяется лошадью, пока на сцене появляются все новые и новые персонажи с лицами лошадей. Это лошадиный театр.

Не стоит забывать, что действие происходит в 1900‐е годы, до наступления эпохи автомобиля и появления других современных средств передвижения. В то время лошади были неотъемлемой частью городской и сельской жизни; именно они перевозили людей и товары всех сортов. Где были люди, там были и лошади. Сегодня, когда лошади на улицах появляются крайне редко или не появляются вообще, такой страх вполне мог бы остаться незамеченным, но маленький Ганс видит множество лошадей каждый день. Вот почему его фобия вызывает такое беспокойство: она реально мешает жить.

Описывая фобии вроде той, которой страдает маленький Ганс, Фрейд предлагает термин «тревожная истерия» (Angsthysterie)[37]37
  Перевод А. Боковикова; в цитируемом переводе С. Панкова используется термин «фобическая истерия». – Прим. пер.


[Закрыть]. Как он пишет: «Для этого есть все основания, поскольку психический механизм развития таких фобий во всем, за исключением одной детали, подобен механизму истерии. Единственная, но очень важная отличительная особенность механизма фобий заключается в том, что при этих расстройствах либидо, отторгнутое от патогенных переживаний в результате их вытеснения, не подвергается конверсии, не направляется из психики[38]38
  В оригинале seelischen, от Seele («душа»).


[Закрыть] в сферу соматической иннервации, а высвобождается в виде страха»[39]39
  Там же. С. 115.


[Закрыть]. Это различение основано на фрейдовской теории инфантильной сексуальности, согласно которой истерия вызвана либидо (а не травмой, как он считал вначале). Если обычная истерия конвертирует либидо в блуждающий по телу симптом, тревожная истерия превращает его в страх. Фрейд отмечает, что такие психоневротические заболевания встречаются чаще всего и возникают в самые первые годы жизни: это, «по существу, типичный детский невроз»[40]40
  Там же.


[Закрыть].

Согласно Фрейду, поначалу тревога, возникшая на месте высвобожденного либидо, – это пустая форма, которая может быть заполнена любым содержанием: объект страха вторичен по отношению к самому страху. Так объясняет он и случай Ганса: вначале было влечение к матери, а потом оно подверглось вытеснению и превратилось в тревогу: «Этот страх, подменяющий собой вытесненное вожделение, поначалу остается беспредметным, как всякий детский страх; это еще просто страх, а не фобия»[41]41
  Там же. С. 35.


[Закрыть]. Мальчик даже не знает, чего именно он боится, пока его тревога не фиксируется на каком-либо определенном объекте. Возможно, повсеместное присутствие лошадей могло бы объяснить, почему маленький Ганс выбирает бояться именно этого конкретного животного. Однако остается вопрос: что именно могло спровоцировать начало фобии? Отец начинает с предположения, что боязнь укуса лошади могла иметь отношение к тому, что Ганс увидел лошадь с большим пенисом[42]42
  Там же. С. 33.


[Закрыть]. Но у мальчика были и более правдоподобные причины бояться: например, однажды ему сказали, что, если он тронет лошадку, она откусит ему палец (отец, конечно, объясняет это страхом кастрации). В ходе дальнейшего диалога всплывают новые детали, которые вносят коррективы в первоначальный сценарий.

Одна из таких деталей особенно важна. Как сообщает отец, их дом расположен таким образом, что окна открываются прямо на склад, возле которого постоянно ездят телеги: «Напротив нашего подъезда, на другой стороне улицы, находится товарный склад акцизного ведомства с погрузочным помостом; туда целый день подъезжают подводы, на которые грузят ящики и разные тюки. Двор склада отгорожен от улицы решеткой. Окна нашей квартиры выходят прямо на ворота, ведущие во двор склада»[43]43
  Там же. С. 53–54.


[Закрыть].

План двора. Приводится по: Фрейд З. Фобические расстройства. С. 54

После этого описания отец упоминает важный эпизод из истории болезни ребенка: «На днях я заметил, что Ганс сильнее всего пугается, когда видит, как подводы поворачивают, чтобы въехать в ворота или выехать со двора. Я как-то раз спросил его, чего он боится, и он ответил: „Я боюсь, как бы лошади не упали, когда воз поворачивает“»[44]44
  Там же. С. 54.


[Закрыть]. В случившемся позже разговоре Ганс дает полноценную версию, откуда возникла фобия, которую он называет «дурью», – и это совсем не фантазия. Оказывается, страх был спровоцирован случаем из жизни: мальчик вспоминает, что однажды, когда они гуляли с матерью, он увидел, как большая ломовая лошадь упала и задрыгала ногами. Он испугался и подумал, что лошадь умерла:

Ганс: «А еще я больше всего боюсь мебельных фургонов».

Я: «Почему?»

Ганс: «Когда лошади тащат тяжелый мебельный фургон, мне кажется, что они сейчас упадут».

Я: «А маленьких повозок ты, значит, не боишься?»

Ганс: «Нет, маленьких не боюсь, и почтовых тоже не боюсь. А вот когда омнибус проезжает, я больше всего боюсь».

Я: «Почему? Из-за того, что он такой большой?»

Ганс: «Нет, просто я однажды видел, как лошадь везла омнибус и упала».

Я: «Когда это было?»

Ганс: «Когда я „дурь“ переборол и с мамой гулять пошел, мы тогда еще жилетку мне купили».

(Потом жена подтвердила его слова.)

Я: «И что ты подумал, когда лошадь упала?»

Ганс: «Подумал, что теперь всегда так будет. Все лошади, когда омнибус везут, будут падать».

Я: «Всегда будут падать, когда везут омнибус?»

Ганс: «Да! И когда мебельный фургон везут – тоже будут падать, только не так часто».

Я: «До этого у тебя такая дурь уже сидела в голове?»

Ганс: «Нет, тогда-то она и засела. Когда я увидел, как лошадь везла омнибус и упала, я так испугался, правда! Вот тогда на прогулке дурь мне в голову и засела»[45]45
  Там же. С. 56–57.


[Закрыть].

По всей видимости, мысль о том, что лошадь упадет, отличается от более раннего страха быть укушенным. Однако в том же диалоге Ганс находит способ примирить эти два аспекта своей фобии, которые теперь оба оказываются укоренены в реальности: первый – когда ему говорят, что лошадь может откусить ему пальцы, второй – когда он видит, как лошадь падает: «Я: „Так ведь у тебя была другая дурь – ты же думал, что лошадь тебя укусит. А сейчас ты говоришь, будто бы боялся, что лошадь упадет“. – Ганс: „Упадет и укусит“»[46]46
  Там же. С. 57.


[Закрыть].

Как отмечает Фрейд, эпизод с падением лошади вызвал переживание, «которое произошло накануне первого приступа страха и, по всей видимости, спровоцировало заболевание»[47]47
  Там же. С. 123.


[Закрыть]. На этом этапе можно было бы предположить, что источник «тревожной истерии» Ганса – не либидо, а травма, причем совсем не сексуального характера. Однако Фрейд называет это конкретное переживание «малопримечательным»[48]48
  Там же.


[Закрыть] и в сцене падения лошади не видит никакого «травматического потенциала»[49]49
  Там же. С. 133.


[Закрыть]. Для образования симптома необходима цепочка ассоциаций и фантазий, вовлекающих, что особенно важно, членов семьи мальчика. Упавшая лошадь – не единственное реальное событие, свидетелем которого становится Ганс: незадолго до этого он видел, как его любимый друг Фрицль, с которым они играли в лошадку, упал и у него пошла кровь. Это переживание, пишет Фрейд, «действительно, могло травмировать нашего пациента; кроме того, Фрицль в роли лошадки напрямую ассоциировался у Ганса с отцом»[50]50
  Там же.


[Закрыть]. На этот путь Ганса заманивает сам отец, который, продолжая беседу, настаивает, что «при виде упавшей лошади Ганс вспомнил о нем и подумал: вот бы папа тоже упал и умер»[51]51
  Там же. С. 123.


[Закрыть]. Таким образом, «малопримечательный» эпизод с упавшей на улице лошадью оборачивается в сюжет греческого мифа, а маленький Ганс становится маленьким Эдипом. Мальчик соглашается с ролью, которую ему предлагают в этом сценарии, и позволяет отцу развивать начатую сюжетную линию[52]52
  «Ганс не оспаривал такое толкование, а немного погодя, повадился кусать отца, играя в лошадку, и таким образом дал понять, что, действительно, отождествлял отца с напугавшей его лошадью». Там же.


[Закрыть].

Далее всплывают новые подробности. Отец рассказывает, что как-то раз, указывая на погрузочный помост во дворе напротив, мальчик сказал: «Когда там стоит воз, я боюсь, что стану дразнить лошадей, а они упадут и начнут тарабанить ногами»[53]53
  Там же. С. 83.


[Закрыть]. Что он имеет в виду под «дразнить лошадей»? Кричать «Но!», а еще стегать их. Лошадь падает, когда ее бьют кнутом, или скорее – лошадь бьют кнутом, пока она не упадет. Отец продолжает свой допрос:

Я: «Но тебе нравится их дразнить?»

Ганс: «Да, очень нравится!»

Я: «Тебе хотелось бы постегать лошадей плеткой?»

Ганс: «Да!»

Я: «А хотелось бы их ударить так же, как мама шлепает Ханну? Это ведь тебе тоже нравится».

Ганс: «Лошадям же не больно, когда их бьют»[54]54
  Там же. С. 84.


[Закрыть].

Последнее утверждение сопровождается кратким пояснением в скобках от отца: «Я сам однажды так ему сказал, чтобы он поменьше пугался, когда при нем стегают кнутом лошадей»[55]55
  Там же.


[Закрыть]. Я бы хотела сосредоточиться на этом моменте, который, кажется, не был осмыслен ни Фрейдом, ни Максом Графом: Ганс видит не только как лошадь падает, но и как ее бьют. Неужели эта жестокая сцена менее травматична и менее значительна, чем эдипальные фантазии, которые немедленно подменяют ее в интерпретации отца? Почему мальчик пугается, когда лошадь бьют? Потому что знает, что ей больно, – пока отец не убедил его в обратном. Отец солгал: лошади действительно больно. Что если вытеснению подвергается вовсе не бессознательное желание убить своего отца и переспать со своей матерью, а непосредственный детский импульс к состраданию, эмпатия, чувствительность к чужой боли?

Важно понимать, что в то время лошади не просто активно присутствовали, но также повсюду подвергались эксплуатации и жестокому обращению, и насилие по отношению к ним было обычным делом. Как и со многими другими животными, с ними обходились не как со сложными чувствующими живыми существами, а как с обычным товаром и средством передвижения.

В стихотворении «Хорошее отношение к лошадям» (1918) Владимир Маяковский описывает сцену падения лошади на одной из московских улиц. Собирается толпа прохожих, которые начинают смеяться над животным, но поэт не присоединяется к общему глумлению. Приближаясь к лошади, он видит слезы в ее глазах:

 
Подошел и вижу —
за каплищей каплища
по морде катится,
прячется в шéрсти…
И какая-то общая
звериная тоска
плеща вылилась из меня
и расплылась в шелесте.
«Лошадь, не надо.
Лошадь, слушайте —
чего вы думаете, что вы их плоше?
Деточка,
все мы немножко лошади,
каждый из нас по-своему лошадь»[56]56
  Маяковский В. Полн. собр. соч. Т. 2. М.: ГИХЛ, 1956. С. 10–11.


[Закрыть].
 

Маленький мальчик мог бы разделить с советским поэтом эту доброту и чувствительность, которые большинство взрослых уже утратили. Вероятно, он еще даже не вполне отличает людей от животных; играя в лошадку, он заявляет: «Я ведь жеребенок»[57]57
  Фрейд З. Фобические расстройства. С. 64.


[Закрыть]. Именно это непосредственное и глубоко личное чувство сродства со всеми живыми существами отражено в его эпопее с «вивимахером». Его убежденность в том, что у всех живых существ есть «вивимахер», можно сравнить с натуралистической гипотезой Аристотеля, согласно которой у всех живых существ есть душа. Не служит ли «вивимахер», как общий атрибут всех животных, аналогом души в материалистической философии Ганса? У лошади она большая, у него самого – маленькая, у его сестры – красивая, и так далее. Вот почему ребенок так полон эмпатии: в его мире лошадь – это не бездушная вещь; она может быть другом, родственником, ближним.

Отец Ганса неспособен принять это сострадание всерьез. Ему неинтересны лошади. Он обращает внимание только на взрослый, сексуальный контент, сосредоточенный исключительно вокруг фаллических означающих. Проявляя заботу о чувствах любимого сына и пытаясь унять его тревогу, он в то же время учит мальчика воспринимать сцены насилия над животными как нечто обыденное и нормальное. Но что, если болезнь и страх возникают как реакция на ужасающую норму, к которой нужно приспособиться, чтобы стать полноправным членом человеческого общества? Утверждение, что лошадям не больно, звучит как урок картезианства – ведь именно Декарт известен тем, что утверждал, будто у животных нет души, а тела их – это просто машины, которые не чувствуют боли. Безумие Ницше – предельный опыт отвержения этой формулы. Милан Кундера описывает трагическую сцену в Турине, когда Ницше стал свидетелем избиения купцом своей лошади:

Ницше выходит из своего отеля в Турине и видит перед собой лошадь и кучера, который бьет ее кнутом. Ницше приближается к лошади, на глазах у кучера обнимает ее за шею и плачет.

Это произошло в 1889 году, когда Ницше тоже был уже далек от мира людей. Иными словами: как раз тогда проявился его душевный недуг. Но именно поэтому, мне думается, его жест носит далеко идущий смысл. Ницше пришел попросить у лошади прощения за Декарта. Его помешательство (то есть разлад с человечеством) началось в ту самую минуту, когда он заплакал над лошадью[58]58
  Кундера М. Невыносимая легкость бытия / Пер. с чеш. Н. Шульгиной. СПб.: Амфора, 2000. С. 322.


[Закрыть].

Ницше теряет сознание. Затем следует стремительное ухудшение его психического заболевания, от которого он так и не оправится. Оплакивая лошадь, философ отказывается от человеческого мира и языка. Все попытки вернуть его в норму терпят крах, потому что он разучился следовать правилам игры. В отличие от Ницше, маленький Ганс хочет излечиться от своей «дури» и весьма успешно осваивает уроки картезианства – даже успешнее, чем его отец мог предположить. Повторив мантру о том, что кнут не причиняет лошадям боли, мальчик вдруг заявляет: «Один раз я даже сам лошадь бил. Я взял плетку и стал лошадь стегать, а она упала и затарабанила ногами»[59]59
  Фрейд З. Фобические расстройства. С. 84.


[Закрыть]. Звучит неправдоподобно, и вскоре в ходе разговора выясняется, что мальчик просто выдумал эту историю:

Ганс: «Я сказал тебе неправду».

Я: «А что из этого правда?»

Ганс: «Да все неправда, я просто пошутил».

Я: «Так ты вообще не брал лошадь из конюшни?»

Ганс: «Нет!»

Я: «Тебе просто хотелось так сделать».

Ганс: «Еще как хотелось, я даже себе все это представлял»[60]60
  Там же. С. 85.


[Закрыть].

Сцена, в которой Ганс сам стегает лошадь, является фантазией, и эта фантазия немедленно приобретает либидинальную окраску, когда вместо лошади он уже бьет свою мать: «Просто хотелось бы [побить ее] и все»[61]61
  Там же.


[Закрыть]. Так при активном содействии отца ребенок переходит от эмпатии к жестокости, от сострадания к садистическим фантазиям, от «быть лошадью» – к «бить лошадь». Между этими двумя состояниями есть момент, когда он кусается как лошадь, что отец интерпретирует как отождествление сына с ним самим: «„С некоторых пор Ганс повадился играть в лошадку: скачет по комнате, валится на пол, брыкается и ржет; тут как-то раз даже привязал к шее кошелку, как торбу с овсом. То и дело он подбегает ко мне и кусается“… В игре он изображает коня и кусает отца, в общем, отождествляет себя с отцом»[62]62
  Там же. С. 59.


[Закрыть]. С точки зрения отца, такое отождествление объясняется страхом кастрации, который появился у мальчика после попыток мастурбации и напомнил ему о другой угрозе: что лошадь откусит ему пальцы. Все эти элементы собираются в пугающей фантазии о том, что отец-лошадь войдет в комнату и укусит. Но что, если, падая, лягаясь ногами и кусая отца, Ганс-лошадь не столько отождествляется с ним, сколько бунтует против него, как лошадь?

Отец направляет сына к переходу из детского мира причудливых, странных множественностей к взрослой нормативности с ее бинарными различиями: люди и животные, мужчины и женщины. К норме, которой управляет отцовский закон, предполагающий иерархическую семейную структуру и санкционирующий насилие в адрес лошадей, женщин и детей. Переход из одного мира в другой отмечен сексуальностью – она смягчает ужас от зрелища избиваемого или падающего животного и прячет его за вуалью эротики и фаллического символизма. Ребенок пытается рассказать о том, что лошадь упала, но отец на лету подменяет его неудержимо рвущуюся изнутри жалость на слишком человеческую эротическую историю о желании и ревности внутри семейного треугольника:

В этот момент опрокидывается игрушечная лошадка, с которой Ганс все это время возился. Он кричит: «Лошадка упала! Смотри, как она ногами тарабанит!»

Я: «Ты немного злишься на папу за то, что его мама любит?»

Ганс: «Нет».

Я: «А чего же ты начинаешь плакать, стоит только маме меня поцеловать? Ревнуешь, что ли?»

Ганс: «Ну да».

Я: «Что бы ты сделал, если бы сам был папой?»

Ганс: «А ты был бы Гансом? – Тогда я бы тебя каждое воскресенье в Лайнц возил, вернее, каждый день. Я бы таким папой был – хорошим-прехорошим»[63]63
  Там же. С. 92.


[Закрыть].

Мы снова видим, как отец в ходе этих бесед буквально навязывает сыну роль Эдипа и пытается обнаружить следы собственного присутствия во всех фантазиях Ганса. Он продолжает намекать ребенку, что тот хочет занять его (отца) место, хочет сам стать отцом, – даже в те моменты, когда мальчик делится с ним своим совершенно удивительным желанием стать матерью, родить много детей и заботиться о них[64]64
  Там же. С. 97.


[Закрыть]. Не следует забывать, что это прогрессивная, интеллигентная семья, в которой, в отличие от большинства буржуазных семей, детскую сексуальность не пытаются вытеснить или подавить. Напротив, она служит предметом открытого обсуждения в очень демократичном и свободном духе. Ни одна тема здесь не является запретной, для свободного полета мысли распахнуты все двери, и в конце концов такой подход действительно помогает Гансу преодолеть свою детскую фобию.

Выступление Умного Ганса в 1904 году

Однако что-то очень важное теряется на этом пути к нормальности. Что-то, что предшествует сексуальности или находится за ее пределами: некая лошадность, не столько дополняющая эдипальную семейную историю, сколько конкурирующая с ней. И именно эта лошадность подвергается насилию: не физическому насилию, от которого ежедневно страдают реальные лошади, но – заимствуя определение Славоя Жижека, – символическому насилию, то есть насилию языка как такового[65]65
  Жижек С. О насилии / Пер. с англ. А. Смирнова, Е. Ляминой. М.: Европа, 2010. С. 49–60.


[Закрыть], подчиняющему субъекта предшествующим идеологическим структурам (в нашем случае из детской небинарности оно производит мужчин и женщин). Символическое насилие невидимо. Но видимое физическое насилие – например, насилие над животными, которые якобы не чувствуют боли, – можно рассматривать как эффект символического, в той мере, в какой структуры символического определяют, что в обществе допустимо, легитимно и нормально. Таким образом, посредством сексуального нарратива отец подвергает сына определенной идеологической обработке, подготавливая его жить и быть успешным в мире, где бьют лошадей.