Читать книгу "Картины светской жизни Москвы, Петербурга, Парижа, Брюсселя, Вильно, Вены. Первая половина XIX века. Балы, приемы, гулянья, маскарады"

По окончании оного начался бал и катанье с гор; а через несколько минут в том месте, где пред сим была сцена, поднят был занавес и открылось новое отделение комнат, ведущих к тем, где учреждены были ужинные столы для высочайшей фамилии и для всех прочих посетителей. В час пополуночи бал прерван был возвещением об ужине изобилием и роскошью приуготовленным. После ужина высочайшие посетители, возвратясь в большую залу, возобновили бал, и в то же время зажжен был в саду перед домом большой фейерверк, где между многими огненными явлениями зрелись четыре пальмы необычайной величины, составленные из зеленого огня. Бал продолжался в присутствии его императорскаго величества и их императорских величеств государынь императриц и всей высочайшей фамилии до пятого часа утра.

Сколько праздник сей не заключал в себе великолепия и пышности, но не могло ничто равняться с усердием и приветливостью хозяев, желавших доставить удовольствие посетившим их».

На Петергофской дороге у Красной мызы располагался великолепный сад А.Л. Нарышкина, при входе в который была выставлена доска с надписью: «Приглашаем всех городских жителей воспользоваться свежим воздухом и прогулкою в саду, для рассыпания мыслей и соблюдения здоровья».

На Шлиссельбургском тракте также находились великолепные парки, доступные для публики: князя Вяземского, Зиновьева, Апраксина, Шереметева и многих других.

В 1808 году Россия воевала со Швецией на территории Финляндии. Командуя 21-й пехотной дивизией, князь П.И. Багратион нанес шведским войскам несколько поражений, в марте 1809 года принял участие в походе по льду Ботнического залива. Через трое суток колонна Багратиона заняла Аландские острова, а авангард достиг шведского берега.

Д. Доу.

Генерал от инфантерии князь П.И. Багратион

Суворовский любимец, чье имя было окружено ярким ореолом воинской славы, был с триумфом встречен в Петербурге. В его честь писались стихи и кантаты, давались балы и обеды. Портреты героя расходились во множестве. Петр Иванович обладал удивительно располагающей внешностью. «Среднего роста, сухощавый, с типичным восточным лицом, он держал себя крайне скромно, но с большим достоинством».

Среди восторженных почитателей Багратиона была великая княгиня Екатерина Павловна.

Царская семья всполошилась. Девушку выдали замуж за принца Ольденбургского, а Багратион получил назначение главнокомандующим Дунайской армией.

В приказах П.И. Багратиона мы читаем: «Солдата нужно учить и готовить быть победителем, а не изнурять…», «Всякий начальник должен стремиться приобрести любовь и доверие своих подчиненных и никогда не должен пренебрегать ими как единственными своими сотрудниками, с коими разделит славу…».

Акварель К. Беггрова. Петербург. Триумфальные ворота. 1820-е гг.

В дни решающих сражений большинство генералов появлялось перед войсками в общегенеральском мундире с золотым шитьем в виде дубовых листьев на воротнике, введенном в 1808 году. Накануне битвы «люди переодевались в чистое белье, тщательно брились, надевали парадные мундиры, ордена, белые перчатки, султаны на киверах и т. д.».

Именно таким изображен на портрете, находящемся в Военной галерее Зимнего дворца, князь Петр Иванович Багратион. Именно таким полки последний раз увидели его на Бородинском поле…

Париж времен консульства и империи

Зимний сезон 1800 года в Париже был поистине блестящим. Люсьен Бонапарт (брат Наполеона) жил в доме Министерства внутренних дел и давал великолепные праздники в специально построенной для этого галерее бывшим владельцем особняка герцогом Бриссаком.

В конце галереи с видом царственной особы обычно восседала госпожа Бонапарт, которую все приглашенные на бал дамы приветствовали стоя, иногда она входила в зал в сопровождении супруги Люсьена Бонапарта – добродушной Христины, которая мило улыбалась собравшимся гостям праздника.

Казалось бы, в подобном выходе для Христины Бонапарт не было ничего унизительного, но, согласно светским и фамильным приличиям, Жозефине следовало войти с Христиной в зал, держась за руки, а не заставлять последнюю мило семенить впереди или позади себя. Подобным поведением, пренебрегая правилами этикета, супруга первого консула подчеркивала свою неприязнь к брату Наполеона.

Как и на любом церемониале, на балу сохраняется социальная иерархия, но здесь она не столь заметна, как во время проведения других ритуалов. К тому же именно бал позволяет женщине почувствовать себя истинной королевой. Здесь она повелевает умами, здесь все обязаны ей служить и ею восхищаться.

Люсьен Бонапарт, брат Наполеона

На описываемом нами балу подлинной королевой праздника была госпожа Мишен, чье имя тогда гремело по всему Парижу.

Вернувшись не так давно из Италии, она заставила всех присутствующих обратить на себя внимание весьма оригинальным для того времени костюмом. На ней было платье из тончайшей индийской кисеи, со множеством складок, которые закрывали грудь и немного руки. Голову красавицы украшал тюрбан из еще более тонкой ткани, чем кисея платья. Если бы не золотая повязка на лбу госпожи Мишен, то могло показаться, что в зале находится великолепная алебастровая статуя. Впрочем, как только начиналось общение, то вся холодность исчезала и вы видели высокую, стройную женщину с прелестными глазами, а отсутствие на лице косметики еще больше подчеркивало ее природную красоту. Добавьте к этому великолепные манеры, и нам станет понятно, почему современники, один раз увидев эту даму, помнили о ней долгие годы.

Жозефина (Мари Роза Жозефа Таше де Ла Пажери)

Одним из самых знаменитых балов того времени в Париже был свадебный прием в доме госпожи Пермон, матери герцогини Абрантес. День праздника назначил сам первый консул (20 брюмера).

Лестницу и сени особняка украшали цветы и зеленеющие деревья. Предметы, освещенные цветными фонарями, казались волшебными.

Хозяйка дома была восхитительна в своем белоснежном «греческом» платье, застегнутом на плечах двумя бриллиантовыми аграфами. На ней не было ни ожерелий, ни дорогих камней, только бриллиантовые серьги в ушах и живые цветы в волосах. Все вместе составляло очаровательный бальный наряд, в котором каждая деталь была продумана до мельчайших подробностей.

Летиция Рамолино, мать Наполеона

Госпожу Бонапарт, приехавшую около девяти часов, с дочерью и сыном, госпожа Пермон встретила в середине столовой (для других женщин она не выходила дальше дверей гостиной)

Бонапарт не мог прибыть к началу бала, он был очень занят и просил передать, чтобы его не ждали к первому контрдансу.

Бал начался около девяти с половиной часов. Свадебный прием немыслим без королевского менуэта, поэтому невеста за три недели до праздника возобновила уроки танцев у Гарделя, чтобы «несчастный менуэт <…> шел как можно лучше».

К счастью для герцогини Абрантес, уже прошли те времена, когда менуэт танцевали три-четыре, а иногда и семь раз в течение вечера.

В половине одиннадцатого генерала Бонапарта еще не было, в то время как гостиные были буквально набиты гостями. Но вот без четверти одиннадцать к подъезду подъехала карета первого консула, который быстро вошел в первый зал и в ответ на поклон хозяйки дома сказал: «Как, госпожа Пермон? Разве так встречают старого друга?» Он потянул к ней руку, она подала свою, и они вошли в танцевальный зал.

Элиза Бонапарт, великая герцогиня Тосканская, сестра Наполеона

Бонапарт заметил, что некоторые из дам, находившиеся в гостиной, не встали в его присутствии и что гости перестали танцевать. «Пусть опять танцуют, госпожа Пермон!» <…> «Молодые люди должны веселиться, а они всего больше любят танцы. Кстати, об этом: говорят, что ваша дочь танцует как девица Шимруа (танцовщица в опере. – Авт.). Мне надобно видеть это. Если угодно, и мы протанцуем шопасо, единственный танец, который я знаю».

Ж.О. Энгр. Бонапарт – первый консул

Уделив внимание гостям, Наполеон уединился в одной из гостиных с Талейраном, где они беседовали больше трех четвертей часа. Наконец настало время для менуэта. Невеста достойно справилась с танцем и заслужила похвалы присутствующих. В два часа ночи Наполеон приказал подать свою карету, на ужин он не остался.

Ж.-Л. Давид. Мадам Рекамье. Фрагмент

Красивейшие женщины Парижа собирались на балах в доме генерала Шпренгпортена, который был прислан в Париж императором Павлом I, для установления дипломатических отношений между Россией и Францией.

Ф. Жерар. Мадам Рекамье. Фрагмент

Здесь вы могли увидеть ту, чья красота вдохновляла художников на создание замечательных произведений. «Ее взгляд нежен и проницателен; ее улыбка пленительна; ее слова приятны, выражение голоса мелодическое. <…> В ней соединены просто душевная прелесть, нежность, доброта, и все это в таком согласии, которое одно уже составляет очарование. <…> Часто я находила в ней сходство с Мадоннами благоговейных живописцев Италии. <…> Душа оживляла глаза ее, проникала сквозь длинные, опущенные ресницы. <…> Она видела в природе только радость и отвечала на приветствия любви <…> молчаливым выражением благодарности. Она благодарила жизнь за то, что жизнь так прелестна и радостна», – вспоминала о мадам Рекамье герцогиня Абрантес.

Ж.-Л. Давид. Коронация Наполеона 2 декабря 1804 г.

Наполеон возлагает корону на голову Жозефины. Фрагмент

В доме банкира Рекамье давались блестящие праздники для иностранцев. Путешественники из Италии, Швейцарии, Англии, Германии наслаждались парижским шиком также в домах Перрего, Сегена, Генгерло.

Русские стали приезжать после немцев, но окончательное сближение с петербургским двором замедлилось ввиду неопределенности русско-французских отношений.

Став императором, Наполеон решил сделать свой двор самым блестящим в Европе. Несмотря на личную неприязнь к Людовику XIV, именно его двор был выбран образцом для подражания.

Бонапарт любил слушать рассказы о жалком состоянии, в котором пребывают правители Испании и Португалии, любуясь при этом блеском собственных сокровищ. Дух революционного Парижа стремительно вытеснялся духом имперским – жаждой величия, почестей, славы. Церемониал призван поддерживать престиж власти, ее имидж и, главное, политику. Революционному собранию нужны митинги и шествия, двору императора – военные смотры и балы.

Танец, который объединяет военное и светское начала, является кадриль. Поэтому не случайно именно кадриль откроет новую страницу светской жизни имперской столицы Франции.

Первая кадриль в Париже после революции состояла из четырех цветов: белого, зеленого, красного и голубого. На дамах в белом были бриллианты, в красном – рубины, в зеленом – изумруды, в голубом – бирюза и сапфиры. Дамский костюм состоял из белого платья, обшитого серебром с атласными вставками цвета кадрили, на голове – черный бархатный убор с двумя белыми перьями.

Мужчины щеголяли в наряде из белого бархата с завязанным на боку шарфом (цвета кадрили). Головной убор мужчин был таким же, как у дам, что не могло не веселить многих присутствующих. Накануне праздника регулярно устраивались репетиции кадрили, на которые публика съезжалась по утрам и где дамы старались затмить друг друга своими нарядами, важной составляющей которого была кашемировая шаль. Во время танцев они сбрасывали ее на специальные скамейки.

На одной из репетиций у одной из дам была похищена прелестная белая шаль. Бедняжка сначала пришла в бешенство, потом впала в отчаяние, но шаль так и не нашлась. Впоследствии на балу у морского министра шаль была замечена на одной из девушек и возвращена владелице.

Ж. О. Энгр.

Мадемуазель Ривьер

Великое искушение модой. На что только не идут женщины, чтобы угодить ее прихотям!

Несмотря на весну, балы в Париже продолжались.

Император хотел, чтобы двор блистал, а без проведения праздников и балов это невозможно. Сам Наполеон предпочитал если не уединение, то «жизнь спокойную в деятельности», то есть он бы предпочел проскакать десять лье галопом на лошади, так как активное движение не мешало работе его мысли.

«На бале, на празднике он поневоле занимался женщинами и мужчинами и говорил им фразы в доказательство, что властитель занимается ими. Но сколько ни противен был Наполеону этот шумный род жизни, он видел необходимость его», – вспоминала герцогиня Абрантес.

В имперском Париже революционные традиции столь стремительно уходили в прошлое, что на ужине после бала, который давал военный министр по случаю коронации, присутствующие с удивлением вспоминали, что в «прекрасное время свободы» аристократию заставляли «братски обедать на улице <…> и отрезали голову тому, кто не шел туда кушать с чистильщиком улиц, несмотря ни на какой дождь <…».

Н. Госсе. Наполеон в Тильзите, 1807 г. Рядом с Наполеоном Александр I, прусская королева Луиза и Фридрих-Вильгельм III

Завоевать в Париже титул самой элегантной дамы весьма непросто, но еще сложнее завоевать мужчине право называться самым приятным человеком в обществе, особенно если вы иностранец, да к тому же военный чиновник, прибывший из России.

Получивший прекрасное домашнее воспитание полковник А.И. Чернышев сумел завести обширные знакомства в высших парижских кругах, сам Наполеон приглашал его на охоту и обеды. Покоритель женских сердец, по-светски обходительный, Чернышев стал еще более популярен в Париже, после печально знаменитого бала у австрийского посла князя Шварценберга, когда во время пожара русский офицер не потерял самообладания и помог спасению гостей праздника, среди которых были жены высокопоставленных лиц.

Один из «приятных кавалеров» Парижа получал в светских гостиных важную информацию, которую в период 1810–1812 годов отправлял в Петербург.

Д– Доу.

Генерал-лейтенант светлейший князь А.И. Чернышев

В своих действиях А.И. Чернышев, ставший при Николае I фактически вторым человеком в империи, исходил из тезиса: «В политике, так же как и в военном искусстве, главное правило заключается в том, чтобы делать противное тому, чего желает противник».

За Чернышевым давно следили. К счастью для Александра Ивановича, в феврале 1812 года ему удалось благополучно покинуть Париж.

«Знаете ли вы в истории более красивую эпоху, чем эта наполеоновская сказка. Именно – красота, красота и дурман. Все друг с другом знакомы, все друг друга любят и вместе с тем друг с другом воюют. Вся Европа какой-то элегантный салон, в котором то сражаются, то проходят в придворных полонезах».

Бал в Вильно. 1812 год

Годом духовного и нравственного испытания России был год 1812. В марте Александр Павлович прибывает в Вильно. Русский император поражает съехавшихся в город прекрасных дам своей утонченной любезностью, которая, по отзывам современников, превосходила изысканную галантность Людовика XIV.

Восстановить события тех дней нам помогут записки графини Шуазель-Гуффье, фрейлины при высочайшем дворе.

«В то время в Вильно занимались подготовлениями к празднеству в императорском доме, в Закрете. Над нашими головами готова была разразиться гроза; между тем все беспечно думали лишь об удовольствиях о том, какое счастье иметь Александра в Вильно. Мы не только не предвидели его отъезда и приближения к Неману наполеоновских войск, но мы не знали даже, что французы уже прошли через Германию. В Литву не пропускали никаких вестей; никогда еще политика не была окутана столь непроницаемой завесой».

Но при этом вряд ли кто из находившихся в городе предполагал, что готовящийся бал мог стать последним для императора и его окружения, среди которого было немало известных военачальников, в результате французы едва не выиграли кампанию, не обнажив своих шпаг.

В саду Закрета строили для танцевального зала открытую галерею, окруженную колоннами, в центре ее предполагалось устроить обширный луг с цветами. Эта работа была поручена архитектору, профессору Шульцу. Во время работ ему сделали замечание, что глубина фундамента не соответствует высоте галереи и толщине колонн. Шульц принял сказанное к сведению и пообещал исправить этот недостаток. Но на следующий день, во время обеденного часа для рабочих, галерея обрушилась, раздавив одного из строителей. Опасаясь подозрений в тайных отношениях с французами, Шульц бежал. Погоня, снаряженная вслед за ним, обнаружила лишь шляпу архитектора на берегу реки.

Несмотря на столь печальные события, бал состоялся и, по словам современников, превзошел по великолепию другие подобные празднества.

Чудесный весенний вечер. В восемь часов гости собрались в парке, со всех сторон доносятся звуки духовой музыки в исполнении музыкантов императорской гвардии. Дамы в покрытых цветами, элегантных туалетах рассаживаются по кругу на паркетной площадке, на месте предполагаемой галереи.

«Блестящее собрание разряженных женщин, военных в богатых мундирах и орденах с алмазами, рассыпавшаяся на зеленой лужайке огромная толпа, пестревшая разнообразными блестящими цветами своих одежд, старые деревья, образовавшие обширные пространства зелени; река Вилия, отражавшая в своем извилистом течении и лазурное небо, и розоватые оттенки солнечного заката; лесистые вершины гор, исчезавшие в туманном горизонте, – все представляло чудную картину. Но вот появился государь, и все взоры сосредоточились на нем одном».

Император был в этот вечер в форме Семеновского полка, причем присутствующие дамы отметили, как удивительно шли Александру Павловичу небесно-голубые отвороты мундира. Он обошел круг дам, не позволив ни одной из них встать даже во время обращения к ним, затем очаровательным гостьям было предложено освежиться прохладительными напитками, после чего император открыл бал. Александр Павлович пригласил на полонез госпожу Бенигсен, исполнявшую роль хозяйки бала, затем госпожу Барклай-де-Толли. После этого, в паре с госпожой Шуазель-Гуффье, государь под звуки музыки поднялся в главный танцевальный зал, где бал продолжался.

Ужин был сервирован в саду, на двух небольших столах. «Было так тихо, что огни не гасли, и блеск иллюминаций, озарявший часть парка, фонтана и реки с ее островами, казалось, соперничал со звездами и с мягким светом луны. Говоря со мной, император назвал луну, – весьма, по-моему, не почтенно, – фонарем, заметив, что это лучшая часть иллюминации. Кто бы подумал, при виде любезности и оживления, проявленных в этот вечер Александром, что он как раз во время бала получил весть, что французы перешли Неман и что их аванпосты находятся всего в десяти милях от Вильно.

Шесть месяцев спустя Александр говорил мне, как он страдал от необходимости проявлять веселость, от которой он был так далек. Как он умел владеть собой».

Через три дня император покинул город, он отправился на свою главную квартиру в Свенцяны.

Прошло примерно два месяца между отъездом русского императора и вступлением в Вильно французских войск. Во время пребывания в городе Наполеон потребовал, чтобы дворянство явилось на прием в замок. Шуазель-Гуффье была вынуждена принять приглашение, дабы не скомпрометировать отца, которому приписывалось чрезмерное уважение к русским, но при этом она решила надеть фрейлинский шифр, несмотря на уговоры знакомых дам не делать этого. Ожидая резкой выходки французского императора на свой поступок и намереваясь дать на это твердый отпор, Шуазель-Гуффье прибыла в замок.

«Когда меня назвали Наполеону, взгляд его внимательно устремился на мой бриллиантовый шифр с голубой кокардой. «Что это у вас за орден?» – спросил он. «Шифр их величеств, русских императриц». – «Так вы – русская дама?» – «Нет, ваше величество, я не имею чести быть русской». Впоследствии на балу, данном в его честь, Наполеон спросил у одной из дам, почему она не надела шифра, будучи фрейлиной при русском дворе, на что та ответила, что не сочла это нужным при данных обстоятельствах. «Почему же? – возразил Наполеон. – Это придворное отличие, которое ничего не означает. Дарование этого значка – большая любезность со стороны императора Александра. Можно оставаться хорошей полькой и носить шифр», – прибавил он, обращаясь в мою сторону с приветливой улыбкой. Наполеон даже в женщине умел ценить проявление сильного характера», – вспоминала Шуазель-Гуффье.

Но в целом, согласно воспоминаниям очевидцев, французский император не отличался особой учтивостью, что особенно было заметно после приемов Александра Павловича. Так, на балу в день польской конфедерации Наполеон, не удостоив поклоном вышедших ему навстречу дам, сопровождаемый криками «Да здравствует император!», поднялся в бальный зал, где сел в трон, сооруженный из кресла, ковра и подушки, которую, садясь, он отбросил ногой. «Затем он закричал, как бы тоном команды: «Дамы, садитесь!» Дамы тотчас сели, и бал открылся. Наполеон в течение нескольких минут оглядел танцующих дам, обратился с несколькими фразами к лицам своей свиты, к маршалам, к хозяину бала и уехал, сопровождаемый обычными кликами».

Вскоре после этого приема графиня во время конной прогулки посетит Закрет, еще недавно очаровавший всех своим праздником в честь русского императора. Теперь Закрет представлял собой груду развалин. Апельсиновые деревья опрокинуты и разбиты, теплицы с тропическими растениями разрушены, замок представлял картину полного разгрома.

«Крапива и чертополох росли теперь в тех местах, где раньше цвели розы и спели ананасы. Печальное молчание царило там, где я недавно слышала звуки музыки и веселые, радостные голоса. Одни птицы еще пели и не покинули этих рощ. Фонтан иссяк. Словом, Закрет предназначен был служить военным госпиталем.

Я избавлю читателей от тех размышлений, которые естественно навеяли на меня эти развалины и столкновение событий, столь противоположных и столь близких по времени одно к другому».

Трагическое и одновременно удивительное время, история двух балов – словно яркая его иллюстрация.