Текст книги "Бандитские повести"
![](/books_files/covers/thumbs_240/banditskie-povesti-156899.jpg)
Автор книги: Олег Лукошин
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Это был сердечный приступ.
Она отшвырнула скрюченное тело в сторону и направилась в прихожую открывать дверь.
– Вам телеграмма, – сказала почтальонша, протягивая бланк. – Распишитесь.
Телеграмма была поздравительной. Её прислала мамина сестра. В ней говорилось: «Дорогие Валя и Толя! Поздравляю вас с годовщиной бракосочетания. Счастья. Любви. Зинаида».
– Дорога! – смеялась она, завершая свой рассказ. – Вот как я теперь это называю. Дорога не позволит свершиться тому, чего быть не должно.
Витёк споткнулся на бегу и упал. Нехорошо упал. Неудобно. Прямо на корягу. Витая, длинная, она торчала из земли в самом нужном месте. Она воткнулась ему в горло и вылезла наружу сзади.
Мы подбежали к нему – он хрипел, дрыгался и упирался руками в землю, пытаясь приподняться и освободиться. Кровь струилась по почерневшему дереву и стекала на траву. Витьку хватало сил, чтобы шевелить губами. Видимо, он пытался что-то произнести. Наверное, просил освободить его с этого кола.
Никогда ни до, ни прежде человеческая смерть не вызывала у меня такого безудержного приступа веселья. Я вдруг сел на землю жопой и заржал, как сивый мерин. Отворачивался в сторону, пытался сдержаться, успокоиться, но снова, скосив глаза на Витька, заходился в приступах хохота.
Реакция Марины была такой же. Она уселась напротив и огласила окрестности залихватски звонким смехом. Глядя на неё, я заржал ещё пуще. А когда вытянул руку и просто указал пальцем на издававшего последние предсмертные стоны Витька, этот жест и вовсе погрузил нас в какое-то сумасшедшее и беспробудное веселье.
Мы пребывали в нём минут пятнадцать. А может и больше. Смех вроде бы затихал, но Марина корчила рожу, изображая человека с проткнутым корягой горлом, и от хохота опять было некуда деваться. Мы уже просто по земле катались и думали про себя, как бы у нас чего внутри не порвалось от такой радости.
Всё было понятно. Кристально ясно: всё здесь за нас. Абсолютно всё. Каждая кочка, каждая коряга, каждый сотовый телефон и каждая секунда наших жизней.
Насмеявшись, мы долго целовались.
– Я люблю тебя, – признался я ей, перерезав путы на её руках.
Я никому и никогда не признавался в любви. Я и не верил, что она вообще возможна.
– А я – тебя, – ответила она.
Уверен, Марина признавалась в любви в первый раз, как и я. И так же, как я, не верила прежде в её существование.
У неё вновь зазвонил телефон. На дисплее опять высветилось «Владик».
– Мда, – грустно вздохнула она. – А вот что теперь с этим делать?
– Да, – сказала она в трубку.
– Здравствуй, солнышко ясное! – донёсся из неё голос. Это был не Владик. Тем не менее, голос был мне удивительно знаком. Я непроизвольно напрягся, вспоминая, кто же говорит с такой интонацией и таким тембром, и прежде чем говоривший назвался сам, понял, кто это.
– Лёнчик случайно не с тобой? – спрашивал голос.
– Кто это? – недоумевала Марина.
– Алексей Сергеич это, – пояснил человек.
– Какой Алексей Сергеич? – всё ещё не понимала она.
– Тот самый, – жёстко ответил Сергеич. – Вспомнишь, если захочешь.
Марина наконец поняла, кто это.
– А почему вы по этому телефону говорите? Где Владик?
– Владик мёртв, – объяснил Сергеич. – Набегался парнишка, хватит. Ты лучше передай-ка аппарат Лёне, голос его хочу услышать.
Я взял у неё мобильный.
– Сергеич, ты?
– Я, Лёнь, я! – он обрадовался, услышав меня. – Чёрт, живой! Ух, от сердца отлегло! Знаешь, как я переживал?! Думал, вот случись что с тобой – и как мне объясняться с твоей матерью? Ты как, цел, невредим?
– Всё нормально, цел.
– Не ранен, нет?
– Нет. Ни одной царапины.
– Ну и слава богу! Витьку не встречал там? Будь осторожнее, он опасен!
– Витёк погиб.
– Да что ты!
– Да, случайно. Сам по себе.
– Здорово, Лёнь, здорово! Его бы и так замочить надо было. За все его дела. Гнилой парень.
– Ты-то как, Сергеич? Что там с Владиком?
– Владик в лучшем мире. Приложился я к нему как следует. Да чего объяснять – придёшь, посмотришь. Ты сейчас прямиком на поляну иди. Я здесь, у коттеджа. Нам нельзя терять друг друга. Я за тебя отвечаю. Никуда не сворачивай, прямиком сюда. И фифу эту с собой забирай, её тоже отпускать не следует.
– Сергеич! – мне было многое ещё неясно. – Ты где пропадал всё это время?
– Позже, Лёнь. Позже всё расскажу. Подходи. У меня телефон пиликает, видимо аккумулятор сел. Потом договорим. Ты, главное, не исчезай.
Марина немного погрустнела, узнав о смерти Владика. По крайней мере, мне так показалось.
– Всё же он нравился тебе, – попенял я ей.
– Нет, я не о Владике. Я о другом. О своём.
А чуть позже добавила:
– Не забывай о моих словах! Тех самых. Верь мне.
Владик лежал у автомобиля, в спине его торчал топор.
Сергеич, завидев меня, выказал бурную радость.
– Живой! – мял он мои бока своими, надо сказать, весьма крепкими ручищами. – Живой, чертяка! Ну ладно, не придётся перед матерью твоей краснеть.
– Тебя искал всю ночь, – говорил он. – Вроде за тобой бежал всё время, а не уследил.
– Пол-леса обшарил – нет тебя, – разжигал он костёр. – Что, думаю, делать?
– Когда рассвело, двинулся на поляну, – кидал он в котелок картофелины. – Решил, пусть будет что будет. Пришёл – нет никого.
– Вижу: инструмент раскидан, вещи. Но на меня этот беспорядок отрезвляюще подействовал, – передавал он нам сваренную в мундире картошку. – Я вдруг понял, что в голове моей порядка намного больше, чем на этой поляне. Что я могу бороться и победить.
– Посидел немного – прибегает Владик, – уминал он плохо сваренный картофель. – К машине кинулся, видимо ехать куда-то собрался. Ну, я его тут топориком и встретил. Подрыгался немного парень и затих. Собаке – собачья смерть.
– Ну что, поели хоть немного? – спрашивал он нас, внимательно заглядывая в глаза. – А то почитай целые сутки не жрамши. У меня самого желудок к спине прилип. Думал, ещё немного – и с голода подохну.
– Поели, Сергеич, поели, – благодарил я его. – Спасибо.
– Ну и слава богу, – кивал он. – Сейчас деньги заберём – и домой двинем. Машина на ходу должна быть. К ночи до дома доберёмся.
Он печально смотрел по сторонам. Наверняка ему жалко было оставлять коттедж недостроенным. Сергеич – опытный строитель. Любил всё до конца доделывать.
– Так, значит, деньги ты перепрятал? – со смехом спросил я его.
Губы Сергеича задрожали отчего-то.
– Да нет, милый ты мой, – смотрел он, не моргая, на меня, – деньги перепрятал ты. Ты, и никто другой. Потому что некому больше.
– Сергеич, – я всё ещё улыбался, – я не брал эти деньги. Понятия не имею, кто их перепрятал.
Сергеич опустил глаза и, скрестив руки на коленях, взирал какое-то время себе под ноги.
– Эх, Лёнька, Лёнька! – сплюнул он на землю. – Я ведь и предположить не мог, что ты таким хватким да вёртким окажешься. Смотри-ка, до последнего отпираешься! Я же знаю, я твёрдо знаю, что деньги у тебя. Давай поделим их по-хорошему и расстанемся, если тебе моя морда опротивела. Пойми, Лёнь, я же тоже жить хочу. Мне пятьдесят пять, работать долго не смогу, а на пенсию нашу не проживёшь – ты ведь сам понимаешь. Лёнь, я ведь тебя с рождения знаю, на руках тебя качал, попку целовал, ты на моих глазах вырос. Я тебе словно отец второй был. Неужели ты не отдашь мне то, что мне причитается? По праву, Лёнь, причитается, по праву. Я сильно пострадал, человека вон убил, в аду теперь гореть придётся. Неужели ты не дашь мне последние годы жизни пожить по-человечески?
– Да Сергеич, ё-моё! – пытался я достучаться до него. – Ну как ты не поймёшь, что не знаю я, где эти деньги! Ты думаешь, я такой куркуль, что не поделился бы с тобой половиной? С тобой, который мне как отец родной? Да ведь нету их у меня, нету!
– Лёнь! – глаза у Сергеича сузились и заслезились. – Давай по-хорошему, а? Не хочу я ничего с тобой делать, дорог ты мне. Но если упорствовать будешь, знай – я на всё способен!
– Сергеич! – умолял я его. – Да одумайся ты! Успокойся! Не сходи с ума, ты же умный мужик. Нет у меня этих денег и никогда не было. Наверняка кто-то из местных засёк бугра и перепрятал их. Пацаны какие-нибудь. Мне на эти деньги насрать, я в них счастья не вижу, а ты, если хочешь, по деревням окрестным походи, поспрашивай. Просто так они не могут исчезнуть. Глядишь, что-то да и вернёшь.
Сергеич поднялся на ноги, рывком вытащил из спины безмятежного Владика топор и направился ко мне.
Марина вскрикнула и даже вроде бы сделала движение броситься наперерез, но не сделала это. Теперь была её очередь ждать знамений и убеждаться в истине теорий.
Сначала он повалил меня на землю и от души прикладывался по бокам и голове тощими ногами в старых, но ещё крепких ботинках. Я пытался вскочить, врезать ему в ответ, но Сергеич был в эти минуты необычайно ловок. Он пресекал все мои попытки к бунту.
Когда я ослаб, он схватил меня за волосы и подтащил к деревянному поддону, на котором хранились раньше кирпичи. Подмяв мою спину коленями, он схватил меня за руку и объявил:
– Знай, Лёнька, это ты меня до греха довёл. Будь ты посговорчивей, ничего этого бы не произошло. Не хочется тебя калечить, да придётся. Сейчас я буду отрубать тебе по пальцу – это очень больно, я сам когда-то потерял палец под пилой, смотри, – он помахал перед моим лицом ладонью, на которой отсутствовал безымянный палец, – и чем дольше ты не признаешься, тем больше пальцев потеряешь. Прости меня, господи, но я не виноват.
Он прижал мою ладонь к деревянной поверхности поддона и замахнулся топором.
Ну где же знак, струилось в голове, знак, за которым спасение и победа?
И знак свершился. Верный знак, спасительный.
Где-то за нашими спинами раздался выстрел, Сергеич тут же обмяк и секунду спустя медленно осел на меня. Я тут же стряхнул его со спины и вскочил на ноги.
Передо мной стоял Павел Аркадьевич, в вытянутой руке он держал пистолет. Был он какой-то тёмный, синеватый, на плече и груди одежду украшали кровавые пятна, а ещё одно пятно значилось на лбу. Он стоял, покачиваясь.
– Павел Аркадьевич! – воскликнул я, и удивлению моему не было предела. – Вы живы?
– Вряд ли это можно назвать жизнью, – глухо ответил он. – Я поднялся, чтобы не позволить восторжествовать несправедливости.
– Но я видел, как вас убили! Как вам выстрелили в голову!
– Я мёртв, Лёня, – отвечал замогильным голосом бригадир. – Я не человек, я – зомби. Я ожил лишь на пять минут и лишь для того, чтобы исправить ошибку, которую допустил при жизни. Я был слишком горд и высокомерен, мне казалось я выйду победителем из любой ситуации. Я не верил, что меня могут прикончить, потому и не признался, что деньги на самом деле лежали в другом тайнике. Я повёл всех по ложному следу. Я полагал, что смогу выиграть время. А сейчас я не мог допустить, чтобы самый честный и беззащитный человек во всей этой истории погиб ни за грош. Я восстал, чтобы спасти тебя, Леонид! Через минуту я успокоюсь навеки, но прежде хочу рассказать тебе, где лежат деньги. На опушке растёт ещё один кривой дуб. Он не так крив, как тот, под которым мы спрятали деньги в первый раз, но ты его узнаешь. Да вот он! – медленно показал Павел Аркадьевич в сторону не такого кривого дуба. – Деньги под ним. Будь счастлив, Лёня, и не поминай лихом своего бригадира.
Едва закончив говорить, Павел Аркадьевич рухнул на землю.
Марина бросилась ко мне, мы обнялись, а потом вместе отправились выкапывать бабки…
Ничё финал, да? И мне нравится. Да и Марина говорит, что по приколу. Я к чему его сюда вставил-то? Литературным творчеством хочу заняться. Тянет что-то к нему. Понимаю, что моё. Делать-то сейчас особенно нечего, деньги в бизнесе вертятся, времени свободного полно, вот и займусь писаниной. Романы сочинять буду, повести. Глядишь – известным стану.
Если печатать не захотят – говорят, такое бывает – можно самим издательство основать. Марина, кстати, уже заикалась на эту тему. Она ведь тоже тонкая натура и искусство любит.
Ну, а на самом деле всё было конечно не так.
Сергеич замахнулся топором и опустил его на мои пальцы. Отлетели сразу два – безымянный и мизинец. Ладно, что хоть на левой руке – не так жалко. Мне бы, дураку, надо их было потом найти, в тряпочку завернуть, да в больницу с ними заявиться. Глядишь, и пришили бы. Но чего-то ума не хватило.
– Хорошо! – заорал я дурью. – Отдам я тебе половину, отдам! У меня деньги. Только не делай этого больше.
– Нет уж, Лёня, – рычал за спиной Сергеич, – правила изменились. Победитель получает всё! А победитель – я. Так что ты отдашь мне все деньги, если хочешь остаться в живых. Если хочешь, чтобы в живых осталась эта баба.
Я вроде призадумался, но Сергеич снова замахивался топором, поэтому ответ был быстр.
– Ладно, ладно! Я согласен. Я на всё согласен!
Сергеич поднялся на ноги. Возвышаясь надо мной, ждал.
Я на карачках дополз до лежака. Того самого, что под навесом. Того самого, где мы спали. Под кучей травы, уже успевшей превратиться в сено, – она служила мне матрасом – и была зарыта перепрятанная мной пачка с деньгами. Место лучше этого я не нашёл.
Когда успел перепрятать, спросите? Со всеми этими эротическими и прочими переживаниями. Да вот успел. Я всё же не такой дурак, каким кажусь на первый взгляд. Бугра хоть и уважал, но доверия к нему, как и ко всем, не было.
Здесь же лежал и пистолет.
Я понял вдруг очень многое о дорогах, которые нас выбирают, понял именно в это мгновение. Это очень образное и ёмкое понятие, оно как сфера, оно имеет цвет, запах и вкус, если ты оказался внутри – вот так, усилием воли, напряжением мысли – то оно открывает тебе тайны. Это словно скрытый смысл жизни, словно недоступная истина. Поняв, что такое дороги, становится легче жить.
Самое главное, что я понял тогда: знак – это я сам. Они могут быть разнообразными и совершенно немыслимыми, эти знаки, но однажды, в самый ответственный момент выбора знаком, сигналом становишься ты сам.
Дорога выбрала тебя и хотя бы раз ты должен поблагодарить её за этот выбор.
– Вот твои деньги! – швырнул я Сергеичу пакет.
Он нагнулся над ним, поднял, разорвал целлофан. Достал пачку и, словно убеждаясь, что бабло реально, что он не спит, понюхал её.
В эту секунду я выстрелил. Потом ещё и ещё. Нажимал на курок снова, но в пистолете были лишь три пули. Все они достигли цели.
– Я безумно счастлива, – говорила мне Марина, когда мы усаживались в машину, – что ты понял всё правильно. Это очень непросто – поверить другому человеку. А ещё сложнее поверить себе самому.
– Просто я постарался не забыть твои слова, – улыбнулся я ей.
Она завела двигатель, мы тронулись с места.
Как раз в эту секунду я услышал звук моторной лодки. Видимо, это вёз нам продукты Валера Дятлов. Вот, небось, удивился мужик, когда увидел на месте стройки трупы!
Ну да ладно, там работы немного оставалось. Наверняка, нанял кого-нибудь доделать. К тому же нам он не успел заплатить, так что наверняка должен быть доволен таким развитием событий.
Вскоре мы купили дом. Точнее сказать, коттедж. Очень похож на тот, что мы строили Дятлову. Где именно? Ага, так я вам и сказал. Держите карман шире.
Деньги, как я уже упоминал, вложили в дело. Ничё, крутятся. Грех жаловаться. Матери переслал кой-чего. Но с тех пор не видел её – нельзя. Мало ли кто там поджидать меня может.
Сейчас у нас двое детей. Думаем, что можно и на третьего решиться.
Короче, всё у меня зашибись. Да и у Марины тоже.
Просто нас хорошая дорога выбрала.
Ад и возможность разума
1
Как я представляю себе ад? Как безвоздушное пространство без координат и притяжения. Ни неба, ни земли, ни горизонта. Словно червь, сдавленный со всех сторон безжалостным вакуумом, ты ползёшь по заранее отмеренной канавке – немного в одну сторону, немного в другую. Дальше не получается, потому что с обеих сторон тупики. И других направлений не существует, только эта короткая дорожка. Ни звуков, ни красок, ни чувств. Ад.
Когда в пятилетнем возрасте я посещал детскую поликлинику и, удивлённо озираясь на больших и крикливых дядь и тёть, обхватив ладошкой мамин указательный палец, стоял у её ноги в очереди в регистратуру, мир ещё не казался мне непонятным и враждебным. Он был шумен, интересен и ярок, в нём имелось немало привлекательного – вот хотя бы та белокурая девочка у стены, что ходила кругами над грязно-красной плиткой, время от времени она приподнимала голову и с робким интересом посматривала на меня – нет, мир определённо нравился мне в этот солнечный весенний день двадцатидвухлетней давности. Очередь продвигалась неимоверно медленно, мама переминалась с ноги на ногу и почему-то начинала нервничать – наконец, бросив на меня тревожный и требующий понимания взгляд, она бормотнула: «Ты постой здесь немного, я быстро. Никуда не уходи, чтобы наше место не заняли. Я успею, мне надо тут». И оставив меня, она засеменила по коридору, повернула за угол и исчезла из видимости – куда? почему? – эти вопросы вряд ли волновали тогда моё хрупкое детское сознание. Некоторое время всё вокруг оставалось таким же солнечным и беззаботным: девочка кружилась вокруг своей плитки, взгляд её был направлен в мою сторону, люди передвигались неторопливо, и лица их выражали равнодушное добродушие – чёрт, как же хорошо, когда лица окружающих тебя людей выражают добродушие, пусть даже и равнодушное!
Но вдруг всё изменилось: воздух пронзили невидимые, но явные колебания тревоги, движения людей сделались быстрее и лихорадочнее, солнечные пятна на полу закрылись набежавшей на небо тучей, белокурая девочка, схваченная чьей-то неумолимой рукой, в мгновение ока испарилась, а очередь, только что являвшаяся такой бесконечно длинной и расслабленно вялой, стала вдруг одного за другим отшвыривать стоящих впереди людей – они подходили к окошечку регистратуры, произносили какие-то слова и тут же отходили, получая пухлые прямоугольные книжицы. Я и сам не заметил как оказался один на один перед вырезанным в стеклянной панели полукругом окна. Окошко располагалось значительно выше моей головы, я не видел, что происходит за ним, не видел и даже представить не мог то могущественное существо, что восседало на той стороне, лишь тревожные раскаты грудного женского голоса донесли до меня шокирующие и непонятные слова: «Следующий!» «Говори, – услышал я чей-то шёпот сбоку. – Говори, мальчик, к тебе обращаются». «Кто там? – новые раскаты пугающих звуков достигли моих ушей. – Почему молчите?» Я пытался встать на цыпочки, дотянуться, посмотреть в глаза тому, кто требовал от меня каких-то действий и слов, но роста не хватало. Беспокойство нарастало с ужасающей силой, я испуганно оглядывался по сторонам в поисках мамы – мама не возвращалась. «Ребёнок, – слышался сочувствующий хрип. – Дотянуться не может». «Эх, парень! – раздался другой голос. – Давай-ка я тебя подсажу». И чьи-то сильные руки, схватив за бока, потащили меня наверх – вот полукруг окошка прямо над головой, вот он перед глазами… Тётенька в очках и в белом халате сурово и пронзительно смотрела на меня. «Ну, – разжались её губы, – говори». «Говори, парень!» – подбодрил меня голос, обладатель которого держал меня на руках. «Говори, мальчик! – вторил им сбоку сочувствующий хрип. – Побыстрее, все ждут». А я испуганно хлопал ресницами, пугливо опускал голову и отчаянно стремился выскользнуть из цепких объятий, что так безапелляционно сжимали меня. «Тебе карточку? – громыхало существо в белом халате за перегородкой. – Фамилия как твоя?» Отчаяние с каждой секундой захватывало меня в огромный и цепкий капкан, я готов был отдать всё на свете за то, чтобы меня отпустили, оставили в покое, забыли. Отдать всё за то, чтобы меня забрала к себе мама. Две большие слезинки выкатились из моих потерянных глаз и, помедлив мгновение, пустились в гонку по худым детским щекам. «Мать-то где? – вопрошал сердобольный хрип. – С мамой ты, мальчик?». «У-у, и слёзы…» – раздался разочарованный голос обладателя сдавивших мои бока железных щупалец. «Пусть мать дождётся, – вынесла свой вердикт страшная женщина за перегородкой. – Говорите, что вам?» – обратилась она к стоявшей в очереди следом за мной женщиной. «Погуляй пока», – наконец опустил меня на землю цепкий дядька со стальной хваткой. И я, освобождённый от необходимости отвечать на вопросы, от этой невыносимой и непонятной ответственности, почти счастливый, отбежал в сторону и стал тревожно оглядываться по сторонам. Мамы не было, не было мамы рядом, и счастья не получилось, и лишь новая порция горючих слёз побежала по щекам – я стоял, забившись в угол и растирал глаза кулачками, и чувство горечи разрасталось в моём маленьком слабом тельце. А мама вскоре пришла – наверное она отсутствовала не больше пяти минут, пришла и была удивлена, что её сын вдруг оказался вне очереди, что он не сумел назвать свою фамилию и год рождения, что он вообще такой жалкий и бестолковый и что теперь дяденьки и тётеньки, лишь несколько минут назад бывшие добродушными и приятными, не хотят подпускать её к окну регистратуры, так как наша очередь прошла, да и вообще не видели они, стояла ли она здесь – а ребёнок… ребёнка этого мы не знаем. И пришлось занимать очередь снова, и рассерженная мама, крепко сжав мою ладонь, вела меня потом к оказавшейся ужасно злой тётеньке-доктору, а после доктора, так же больно сжимая руку, тащила за собой домой. И вот тогда я понял, что окружающий мир, который казался мне придуманным мной самим, казался ручным и управляемым, что этот мир не хочет меня, не принимает меня, он желает высмеять, унизить и уничтожить меня, что этот мир против моего существования.
С этого момента я понял, что не вписываюсь в правильные расклады окружающей действительности.
2
– Кто там?
– Репетитор.
– Сейчас, сейчас.
Засовы железной двери заскрипели, и скрип был долог и протяжен – казалось, засовов этих было множество – прочных, стальных, неприступных. По какой-то неведомой причине я узнал верный пароль и мне позволили пройти сквозь ворота таинственного замка. Замка, в котором меня почему-то ждали.
– Вовремя вы, – старушка, открывшая дверь, отступила назад и позволила мне пройти в квартиру.
– Стараюсь.
– Настя приболела немного, в школу сегодня не ходила.
– Да что вы!
Готовый расстегнуть куртку, я остановился с застывшей в воздухе рукой. Обычно подобные слова мне говорили, когда хотели отменить урок.
– Думали звонить вам, – продолжила бабушка, – но ей к обеду лучше стало. «Ладно, баб, пусть будет английский. Я люблю английский». Ну ладно, говорю, позанимайся.
Я снял куртку и повесил её на вешалку. Ну слава богу. Хоть немного денег ещё накапает.
В детской комнате, где мы занимались, Настя сидела за столом с раскрытым учебником и приготовленными к работе тетрадью и ручкой.
– Здравствуй, Настя, – поздоровался я с ней.
– Здравствуйте, Иван Алексеевич, – слабым голосом ответила она.
– Как дела? Заболела что ли?
– Да, немного, – кивнула она. – Простудилась где-то.
– Ну ничего. Бывает.
– Я урок не успела сделать, – смотрела она на меня выжидающе, словно я мог отругать её за это.
Что ты, присаживался я рядом с ней, я не учитель, я не ругаю, я только хвалю. Мне платят за это деньги.
– Ну, сейчас сделаем.
Настя училась в четвёртом классе. В той самой школе, где я когда-то в течение года безрадостно и бездушно работал. Было это пять лет назад, и Насти тогда ещё в школе не было – что чрезвычайно радовало меня. Не знаю почему, но я страшно не любил встречать своих бывших учеников. Слава богу, большинство из них стёрлось из моей памяти, но из их памяти я, по всей видимости, не стирался до сих пор. В школе я старался вести себя с ними корректно, ни на кого не повышал голос, как умел, шутил, и понимал, что им в общем-то не за что быть на меня обиженным. Однако, услышав на улице чей-то звонкий детский голос, который кричал мне «Здравствуйте, Иван Алексеевич! А почему вы из школы ушли?», я старался, кивнув в ответ, быстро-быстро удалиться с места неожиданной и нежеланной встречи. Меня пугала возможность каких-либо воспоминаний, ненужных и отягощающих разговоров. Работая разнорабочим на стройке – туда я устроился, покинув школу – я молил небеса, чтобы мимо объекта не прошли мои бывшие коллеги, ученики или их родители. Жестокие небеса конечно же не исполнили моих молитв – складывалось впечатление, что люди, знакомые со мной по школе, специально и осознанно задались целью выследить меня, и подобные встречи происходили регулярно. Способствовал тому и наш небольшой по площади и количеству жителей город. Некоторые здоровались, удивлённо наблюдая за тем, как я таскал вёдра с раствором, некоторые отворачивали головы, а однажды какой-то старшеклассник, который в школе даже и не подумал бы обратиться ко мне на «ты», увидев меня в грязной и ободранной спецовке, подошёл ко мне стрельнуть сигарет. «Я не курю, – ответил я ему». «Понятно, – отошёл он. – Ну трудись тогда, работяга».
Понижение социального статуса, вот как это называется. Мир, который за двадцать семь лет жизни я ни на грамм не научился понимать, мстил мне за непонимание.
– Нет, нет, не так читается, – поправил я Настю. – Повтори за мной.
Она повторила труднопроизносимое слово.
– Хорошо, – кивнул я, – с текстом всё. Теперь сделаем упражнение…
Когда урок закончился, я дал Насте домашнее задание и вышел в коридор. Бабка гремела на кухне посудой.
– Мы за сколько уроков вам должны? – увидев меня в коридоре, вытерла она полотенцем руки.
– За шесть.
– Сейчас вам заплатить или до десяти довести?
Мне было лучше сейчас – я крайне нуждался в деньгах. Но я ответил:
– Как вам удобно.
– Сейчас ведь плохо у нас с деньгами, – качала головой старая женщина. – И то надо, и это, и пятое, и десятое.
– Я не тороплю, – продолжал демонстрировать я благородство.
– Давайте я за четыре вам отдам, а потом уж и остальные. Устроит вас?
– Устроит.
Она сходила в зал за тёмной и поношенной холщовой сумкой, набитой целлофановыми пакетами, долго рылась в ней в поисках кошелька, а затем так же долго искала в кошельке деньги – за это время я успел одеться.
– Вот, пожалуйста. Ничего, что мятые?
– Ничего, ничего. Не беспокойтесь.
– Ой, и рваная одна. И заменить нечем.
– Не страшно, примут.
Я вышел наконец наружу.
Когда я перехожу улицу, из-за угла ближайшего дома тотчас же выскакивает автомобиль и мне приходится бежать через дорогу, чтобы не попасть под его колёса. Можно стоять полчаса у бордюра в ожидании машины, но её не будет; стоит же мне ступить на проезжую часть, невидимый режиссёр тотчас же выпускает её из приготовленного и тщательно скрытого ангара. Я никогда не подхожу к светофору на зелёный – если он и горит, то едва я делаю несколько шагов, сразу зажигается красный, и автомобили моментально срываются с места, я не существую для них. В один прекрасный момент я не успею добежать до противоположной стороны дороги, и они меня раздавят. Я не понимаю дорожное движение, я не понимаю его принципы, я не понимаю, зачем оно вообще нужно.
– Кто там?
– Репетитор.
Бухгалтер Вера двадцати пяти лет, в тёмно-зелёном халате и с мокрой головой, стояла в коридоре и кивком головы приглашала меня войти.
– Привет, не стой в дверях.
– Банный день? – попытался я пошутить, переступая порог.
Да, иногда я был способен на шутки, а порой даже и на смешные.
– Типа того, – усмехнулась она.
Она с прищуром смотрела на меня, пока я раздевался.
– Всегда вовремя, ни разу не опоздал. Какой ты, блин, правильный!
Она была не первой, кого это удивляло. Я даже подозревал, что за этим удивлением скрывалось и некоторое раздражение – необязательным, легковесным людям тяжело смириться с мыслью, что есть и другие, обязательные и дисциплинированные, они воспринимают это как какой-то вызов. Я стал бы ей гораздо ближе, если бы каждый раз минут на десять опаздывал.
– Даже не знаю, – ответил я. – Вообще-то я считал, что если договорились, то нужно приходить точно в срок.
– Ай да молодец!
Вера работала в какой-то частной фирме, а попутно училась на заочном отделении одного из местных институтов, который ютился в помещении бывшего детского сада, ожидая неминуемого решения о своём закрытии. Пару месяцев назад она изъявила желание изучать английский язык. Английский был ей совершенно не нужен – все контрольные для неё делали такие левые люди как я, а на экзаменах она проставлялась преподавателю бутылкой коньяка среднего качества и цены, как делали все студенты её института. Почему она решила заниматься английским я не понимал. Училась она отвратительно, ни разу не сделала ни одного домашнего задания, не знала, несмотря на все мои усилия, ни одного грамматического времени, не могла связать и двух элементарных слов на языке Шекспира, а на занятиях вместо английского предпочитала болтать о какой-то ерунде.
Сосредоточенно Вера могла заниматься делом не больше пятнадцати минут. С шестнадцатой она начала отвлекаться.
– Смотри, – распахнула она халат, под которым оказалась тоненькая маечка и узкие розовые трусики, повернулась ко мне боком и, приспустив трусы, показала мне синяк на бедре. – Видишь какой!
– Вижу, – кивнул я. – Итак, перейдём к следующему заданию…
– Ты знаешь, как я его посадила?
– Нет.
– Приколись, моюсь в душе – и вдруг нога у меня уходит в сторону. Чувствую – падаю! И схватиться не за что. Как-то увернулась, на бок завалилась – херась о чугун! Ладно хоть не спиной.
– Да уж… Повезло.
– И не говори! Башкой ударишься – и убиться можно. Чё там у тебя?..
Несколько минут мы читали текст.
– Вань, подожди-ка! – прервала она вдруг своё чтение. – Я тебе покажу кое-что.
Убежав в соседнюю комнату, Вера пару минут отсутствовала.
– Опля! – вернулась она в чёрных, явно недавно купленных джинсах. – Как тебе?
Я сделал вид, что не понимаю, о чём идёт речь. Я действительно не хочу понимать её в такие мгновения – что это, спрашиваю я себя, что это за глупость такая, что за ненормальные инстинкты, что за отсутствие разума в конце концов: к ней пришёл репетитор, она платит ему деньги, платит за то, чтобы он учил её английскому языку и логично предположить, что раз деньги заплачены, то необходимо за эти деньги что-то получать. Но бестолковость и легковесность заслоняют в ней все проявления здравого смысла – вместо того, чтобы заниматься английским языком, она вертит передо мной задницей в джинсах, которые сам я никогда не носил и вообще не понимаю, почему нельзя ходить в обычных неброских брюках, а девушкам – просто в юбке.
– Сегодня утром купила. Нормально сидят?
На джинсовую ткань под карманами были нанесены витиеватые узоры. Они придавали брюкам совершенно клоунский вид.
– Нормально, – кивнул я.
– А жопа не толстая?
Жопа у Веры была безразмерно толстой и джинсы её не спасали. Хоть и подтягивали немного ягодицы.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?